КАРЛ МИЛТОН ушел из жизни в 20:01.

Властям было поручено связаться с его женой.

Уже к 20:02 его супруга, Мелинда, позвонила, чтобы узнать, кто будет управлять его долей в компании.

Я рассчитал, что где-то через десять минут начнут названивать журналисты с вопросами. Стервятники. Каждый из них. Слетаются к раненому зверю, готовясь устроить кровавый пир. Я хоть и был ранен, но не смертельно, поэтому я защищу наше общее наследие – Карл был моей семьей во всех смыслах – любой ценой. Даже если это означало пойти против его жены, прессы и всей этой чертовой империи, которую мы построили вместе.

Карл приютил меня, когда я играл в НФЛ. Он заставил меня поверить в себя так, как никто другой. Он воспринимал моих родителей как равных, а не как рабочих-иммигрантов из Греции. Он относился к ним так, как они того заслуживали. Он показал нам цель, к которой мы шли, и доверил свой бизнес.

Он стал частью семьи.

И мы не станем устраивать пляску на костях после смерти члена семьи.

Я знал, что нужно позвонить братьям, разобраться с персоналом, подготовить пресс-релиз… знал, что нужно сделать миллион дел.

Все то, в чем Карл был мастером. Он был тем, кто умел очаровывать, успокаивать прессу, управлять административными делами и заниматься проблемами бизнеса, когда мне этого не хотелось. Я играл в мяч, тренировался, позировал для снимков с кольцом за победу на Супербоуле и улыбался тем, кто лез ко мне с вопросами. Я не занимался организационными вопросами. И не хотел этого.

Но теперь придется.

Я должен был стать тем, кто решит все проблемы, кто заставит коллектив вернуться к обычной работе, несмотря на то что самого дорогого нам человека уже не вернуть. Я не мог заставить его сердце биться. Не мог воскресить его.

Я просил медицинский персонал пробовать снова и снова бессчетное количество раз, пока врач не произнес роковые слова. Затем резко приказал своим сотрудникам уйти. Вскоре после этого по громкой связи дали объявление: зал закрыт до дальнейших уведомлений, всем необходимо немедленно покинуть помещение.

Я стоял в душной сауне и смотрел, как крупное тело Карла укладывают на носилки. Когда его увезли, вся жизнь пронеслась перед глазами.

Не знаю, сколько прошло – секунды, минуты или часы, – но я услышал ее голос, тихий и нежный, за спиной:

– Вы перегреетесь, Деклан.

Мое имя, которое она никогда обычно не произносила, сорвалось с ее губ с такой теплотой, словно так она пыталась вытащить меня из тьмы, что уже накрывала меня с головой.

Я обернулся и увидел, как она, прикусив губу, смотрит на меня. Затем подошла ближе и провела ладонями по моим щекам – они стали мокрыми от слез. Я не чувствовал их – лишь холод, оцепенение и шок.

– Ты закрыла зал? – вырвалось у меня.

Она кивнула.

– Я подумала, что это лучшее решение в данных обстоятельствах.

Что-то мерзкое закипело во мне. Холодное, отчаянное, ожесточенное потерей человека, который отдал мне почти все.

– Он не хотел бы, чтобы мы закрывали зал. Ни на минуту.

– Ох, ну… – Она убрала руку и сжала ее в кулак. – Мы должны оплакать его, действовать правильно. Мы не можем просто продолжать делать то, что делали, не останавливаясь.

– Мы никогда не останавливались. Так всегда делал Карл, Эверли, – мои слова прозвучали бесчувственно. Но она не была здесь. Она не видела, как мы работали ради этого, сколько вложили, чтобы достичь этого. – Мы откроемся завтра утром. И мы вместе должны справиться с его уходом. Так что убедись, что выглядишь достойно. Пресса оторвется на этой новости.

Она удивленно раскрыла рот, когда я спокойно прошел мимо нее.

– Вы же не серьезно? Неужели вы не сделаете паузу, чтобы хотя бы осознать смерть моего отца?

Я провел рукой по лицу и глубоко вздохнул. Карл Милтон хотел бы, чтобы я оставался в игре. Всегда. Этот человек жил ради империи и легенды.

– Нет, потому что мой партнер по бизнесу не хотел бы этого.

– Вы знали его гораздо лучше, чем я, Деклан. – Она сделала вдох, выдох получился дрожащим, как будто она понимала, что я чувствую, каково мне скорбеть о нем. – Вы не можете просто закопать боль потери глубоко внутри, будто ничего не произошло. Вы должны вспомнить хорошие моменты из прошлого и…

– Ты знаешь об этом не понаслышке, Эверли? – Что-то мелькнуло в ее глазах, и она тут же подавила все эмоции, отгородилась от них глухой стеной, как той ночью во внедорожнике.

Но когда она снова подняла голову, в ее синих глазах горел огонь. Она обожгла меня полным ненависти взглядом, когда я прошел мимо, чтобы закрыть сауну. Медики разговаривали с полицейскими, а нам нужно было разбираться с прессой, звонить адвокатам, решать, что делать дальше. У нас не было времени на траур.

Эверли шла за мной по пятам.

– Что мы скажем всем, кому он был дорог? «Мистеру Харди все равно. Пора работать».

– Все поймут. Большинство из нас работают в компании уже много лет, и только потому, что ты появилась несколько месяцев назад…

– Что? Я что-то не знаю или недостаточно забочусь? Это вы хотели сказать? – Она скрестила руки на груди. – Знаете что, мистер Харди? Пошли вы.

– Отлично. Ты наконец-то дошла до этого. Лучше злиться, чем грустить. И да, не забывай о своей гордости. Когда пресса узнает новости, она тебе понадобится.

Она была слишком чиста и невинна для этого мира, слишком далека от понимания, что империя, подобная этой, может разрушиться и разорвать человека на части, если не соблюдать определенные правила.

– Эверли! – я услышал голос Уэса раньше, чем увидел его. Он раздражал. – Господи, я пришел, как только узнал.

Я бросил взгляд на часы. Два часа. Ее отец умер, а ее «интрижке на пару вечеров» потребовалось целых два часа, чтобы добраться сюда, хотя я знаю, что он не работает с девяти до пяти.

– Тебе нельзя здесь находиться сейчас. Спортзал закрыт, – холодно заметил я.

– Да ладно, чувак, – проворчал он, обнимая ее за плечи.

В тот же момент она прошептала:

– Боже мой.

Она прижалась к нему, будто он мог утешить ее. Будто его объятий ей было достаточно.

– Мне жаль, что такое…

– Вы двое можете идти, – я оборвал его на полуслове и повернулся к ним спиной, когда в помещение вошли Мелинда, Анастасия и Клара.

– Что случилось? Кто из медиков сегодня в смене? – начала засыпать меня вопросами Мелинда. Ее уложенные в идеальный пучок светлые волосы говорили о том, что она уже подготовилась к разговору с прессой. Черный брючный костюм, такой же, как у Анастасии и Клары, намекал на траур.

Анастасия – с такими же светлыми волосами, как у матери, и безупречным макияжем – схватила меня за руку. По ее щекам текли слезы. Прикосновения девушки вызвали толпу неприятных мурашек, будто она была ядовитым плющом, от которого нужно держаться подальше. Мне не нравилась эта девушка – я терпел ее только из-за того, что она была связана с Карлом.

– Я буду скучать по нему. Не могу понять, как это могло случиться.

Я не смог удержаться и оглянулся, чтобы проверить, здесь ли Эверли, собирается ли она сказать слова утешения своей семье.

Она закусила пухлую губу, потом вздохнула и потянула за собой Уэса. Она прочистила горло, и мгновенно взгляды Мелинды и Анастасии впились в нее, словно кинжалы.

– Я соболезную вашей утрате. Мы сделали все, что могли, но он… – голос Эверли дрожал. Она мужественно держала зрительный контакт с Мелиндой и нервно гнула пальцы на уровне своего обнаженного живота. На ней все еще была проклятая спортивная форма.

– Почему ты вообще здесь? – Мелинда выплюнула свой вопрос, словно это было обвинение.

– Я… Что? Я здесь работаю.

– И что? Ты думаешь, это дает тебе право быть здесь? – Она провела ухоженной рукой по прядям. – Сделай так, чтобы все сотрудники покинули территорию спортзала, Деклан. Это дело нашей семьи. Нам нужно урегулировать все вопросы с прессой во благо нашей компании.

– Мелинда… – начал я.

– Посмотри на улицу, Деклан. – Она указала пальцем в сторону, и я увидел, что за окнами собралась уже целая толпа вокруг машин скорой помощи и полиции. Фотографии делались, вспышки ослепляли – и всего этого раньше я не замечал.

Шок от потери настолько близкого человека, который был мне как отец, не накрыл в первые минуты. Или, может, накрыл, и именно это не дало мне раскиснуть.

Все, что случилось, плохо повлияет на Эверли. Она не привыкла к такому.

– Иди домой, Эверли. Я позабочусь о том, чтобы тебя уведомили о похоронах Карла.

– Если тебя пригласят, – добавила Мелинда.

Эверли сначала побледнела, а затем тут же покраснела.

– Мелинда, – мой голос разрезал воздух как хлыст. В этот же момент Клара пробормотала, что Карл – отец Эверли, и матери не стоит вести себя так с ней, на что Анастасия пихнула сестру в бок. – Я скажу это всего один раз, и надеюсь, всем все станет ясно. Карл дал понять мне в первый день нашего с Эверли знакомства, что она – часть империи HEAT и часть семьи. Нашей семьи. Относитесь к ней соответствующе, иначе вам придется иметь дело со мной. Вы поняли?

Мелинда вскинула подбородок и сжала губы.

– Это мы еще посмотрим.

– Мама! – взвизгнула Клара, возмущенная дерзостью матери. Они все начали ругаться, но мое внимание было сосредоточено только на Эверли. Она сделала шаг назад и покачала головой. Я видел, что она едва сдерживает слезы, отказывается дать им волю и показать нам свои настоящие эмоции. Ее неконфликтность и умение держаться с достоинством, а также беззвучное «Прощай», которое она произнесла, подняв голову, разожгли в груди желание схватить ее за руку и удержать.

Карл гордился бы.

Я был поражен тем, как она себя вела. Она была так сильна, как ни одна из находящихся здесь женщин. Когда она ушла, рука Уэса легла на ее поясницу, и это разожгло в глубине моей души какой-то забытый огонь.

Я глубоко вздохнул и попытался в голове составить список дел, которые нужно было сделать. Следующие несколько дней будут адскими.

* * *

И Я СДЕЛАЛ ВСЕ. Я позвонил в наше PR-агентство, вызвал своего помощника, связался с братьями и постоянно был на связи с Мелиндой и ее дочерьми. Все для того, чтобы организовать похороны.

Мы все почти не спали, скорбели, но продолжали идти вперед. Я заметил синие глаза Эверли на похоронах – она снова казалась совершенно невозмутимой. Она не стояла рядом с семьей отца, а сидела на церковных скамьях вместе со всеми остальными.

Рядом с ней сидела женщина с длинными темными косами и такими же чертами лица, как у нее. Она нежно гладила ее по руке, пока пастор читал проповедь. Затем они обе встали в очередь соболезнующих на поминках, выразили семье – и мне – свои соболезнования так, будто сами никого не потеряли. Будто были достаточно сильны, чтобы сочувствовать другим, несмотря на то, что заслуживали сочувствия сами.

Эверли Белафонте, казалось, не беспокоило то, что происходило. Но я знал, что ей нужно отпустить себя. Но она не отпускала. Ей нужно было дать хотя бы несколько минут, чтобы почтить память отца, но Мелинда взяла на себя весь панегирик вместе с дочерьми. Эверли даже глазом не повела.

Мне хотелось взбодрить ее, сказать, что она заслуживает скорбеть вместе со всеми как член семьи, что Карл хотел бы этого.

Но я не мог. Теперь я должен был быть королем этой империи.

Через два дня после похорон мы с братьями получили звонок.

– Состоится оглашение завещания мистера Карла Милтона. Оно довольно необычное: он хотел, чтобы вы и ваши братья услышали его вместе с Эверли. Завещание будет оглашено каждому из вас по отдельности. Я знаю, это необычно, но мы хотели бы, чтобы вы пришли…

– Просто скажите время и место. Я буду там, если это то, чего хотел Карл.

Я готов был сделать все, чего хотел этот старик, теперь, когда его не стало, – подумал я.

Ну, по крайней мере, я так думал – до тех пор, пока не услышал, что он просил меня сделать в этом проклятом завещании.