В кресле сидел Гелион. Всё такой же белый и… живой. Никаких следов от пуль. Вот пидор…

– Сука, ты бессмертный что ли?

– Да, – кивнул он. – Я – это всё, что тебя окружает, а не только то тело, которое ты так яростно изрешетил пулями. Но я не сержусь. Я понимаю, почему ты убил всех нас…

– Да ёбаный же ж твой рот… Если понимаешь, то не будешь рассказывать мне очередную злоебучую байку, ведь правда?

– Мне придётся. Я обещал Худшему. Но раз ты не любишь истории, я преподнесу тебе два подарка в обмен на десять минут твоего времени.

– Это должны быть пиздец какие ценные подарки…

– Они такие и есть. В качестве первого я перенесу тебя на Землю. В любое место, в какое захочешь.

– Ну нихуя себе… – присвистнул я. – Действительно охуеть, какой ценный подарок… А похуй, что мы на космическом корабле? Капитан мне инструкции оставил, дебил, так что прости, но с этим подарком можешь идти нахуй – он ценности не представляет.

– Этот корабль не долетит до Земли. Он сломается по пути и будет вечно дрейфовать в пустом космосе.

– Погоди-ка… То есть ты сейчас придумал ебучее озарение или видение, в котором типа видел, что корабль сломается, и тем самым сделал нахуй ненужный мне "подарок" с возвратом меня домой нужным? Ну ты и мразь…

– Можешь считать это обманом, если хочешь. Но я предлагаю тебе гарантированный способ попасть на Землю и не в ту точку, из которой вы вылетели, а в ту, которую тебе нужно…

Я задумался…

– Ну, опять через лес хуячить я не очень хочу, так что вот это, возможно, и плюс. К тому же, я так понимаю, ты типа телепортируешь же меня отсюда? То есть я сэкономлю себе пятьдесят лет?

– К сожалению, нет. Я обещал Худшему, что ты не попадёшь на Землю раньше определённого срока. И это ещё одна причина, по которой я не могу позволить тебе лететь на корабле.

– Заебись новости. То есть теперь это вообще не мне подарок, а Худшему? Ну ты, блять, и крыса…

– Это подарок вам обоим. А второй подарок – возможность выполнить просьбу Капитана Плэйна.

– Да ты совсем прихуел, снежок? Первый подарок – это выполнение просьбы Худшего, второй – возможность выполнить просьбу Капитана. Ты, смотрю, охуеть как разбираешься в пиздатых подарках… Вот только я уже выполнил его просьбу, долбоёб. Он просил убить его.

– Другую просьбу.

– Не было никаких других просьб, ебанатты белоснежный…

– Просьбу, которую он ещё не озвучивал, но озвучит. Позже.

– Сука, как же ты меня бесишь… Он сдох, ебло. Мертвец не может меня попросить о чём-то "позже"… Это ты умеешь воскресать, а вот Кэп вряд ли… Или стоп. Он, что, тоже воскреснет? И Худший?

– Худший погиб навсегда. Джонатан – тоже. Но однажды вы встретитесь снова. У Капитана Плэйна будет просьба, с которой ты очень захочешь ему помочь, но у тебя не будет возможности её выполнить. Я предоставлю тебе эту возможность.

– Честно говоря, нихуя не понял из этой тарабарщины, но десять минут уже прошло, так что…

– Ещё не прошло. А теперь, с твоего позволения, я скажу всё, что должен.

– Ох, ох, ох, блять… – тяжело вздохнув, но понимая, что этого мудилу не остановить, я прошёл к ближайшему креслу и плюхнулся в него. – И почему все пиздец как хотят рассказать мне какую-нибудь историю? Вопрос риторический: рассказывай давай свою хуйню, пока я не заснул.

– Спасибо. Во-первых, я не хочу, чтобы тебе пришлось всю оставшуюся жизнь гадать о том, что сегодня произошло…

– Я, блять, и не собирался. Я ёбнул спятившего ебаната. Конец истории.

– Да, но мысли о том, почему он позволил тебе себя убить, постепенно завладеют твоим сознанием – это неизбежно.

– Позволил? Да я наебал его. Он хотел дать мне ощущение поводка в руках, отдав этот ствол. Думал, что так сможет рассказать ещё одну историю, а потом, наверняка, бы ёбнул нас обоих или, скорее, парализовал и посадил в камеру, чтобы следующие три сотни лет пытать нудными байками из своего прошлого. Но я умный китаец – я его перехитрил и убил нахуй.

– Это не так. Он знал, что ты убьёшь его. Возможно, он не знал, что ты не станешь его слушать, но ты попал на планету именно для этого: он хотел, чтобы ты убил его.

– Нахуя? Он мог и сам вышибить себе мозги.

– Мог, но он хотел, чтобы ты и Капитан нашли покой. Вы не были ему безразличны. Когда он коснулся тебя, он хотел не только показать тебе своё прошлое – он хотел увидеть твоё будущее, хотел понять тебя. Он знал, что больше всего на свете ты хочешь отомстить тому, кто убил твоих родителей, твоих сестёр, твоих детей, твою жену. Ты хотел отомстить тому, кто виноват в том, что стало с тобой и что стало с миром. Того же хотел и Капитан.

– Что за хуйню ты несёшь? Во-первых, я убил его за то, что он спиздил мой ствол и запер в тюрячке на целый год, а не из мести за жену и мир. Даже не совсем так: я убил его за то, что он меня из тюрячки выпустил, там ведь была пиздатая жратва, книжки, тишина и приятный собеседник – Счетовод, который рассказал мне кучу охуенных цифр. "Восемнадцать", "восемьдесят два" или моя любима – "шесть". Так что убить я его хотел, да – с этим не спорю, – вот только нихуя не с той мотивацией, какую ты, чмо, мне приделать пытаешься. И я так и не понял, нахуя емупомогать нам удовлетворить нашу жажду мщения ценой своей жизни, рискуя жизнями своих дражайших Лучших?

– Ты внук его брата, Насильника Макса, а Плэйн – его собственный внук. Вы одинаково дороги ему.

– То есть ты хочешь сказать… Я что, дедулю своего ёбнул и двоюродного брата?

– К сожалению, это так.

– Пиздец, блять… У меня походу уже хобби такое, по незнанке близких убивать… Хотя что-то в твоей истории не сходится… Капитан был меня старше хуй знает на сколько – не может он мне братом быть.

– Худший бессмертен, как и его братья. Между их внуками может быть сколь угодно большая разница в возрасте.

– Не особо-то он и бессмертен…

– Я имею в виду, что он не мог умереть от естественных причин.

– Я всё равно не понимаю, как он мог рискнуть Лучшими, пустив нас на Гелион. В крайнем случае он мог дать себя ёбнуть на Земле, а не тащить меня, эффективнейшую машину смерти, в свой сокровенный штабик на другой планете.

– Он хотел закончить свой путь рядом с Лучшими и хотел, чтобы вы увидели, ради чего он творил зло на Земле… И он знал, что ни ты, ни Капитан не причините им вреда. Капитан так или иначе свёл бы счёты с жизнью, как только поквитался с ним, а ты… Ты не такой плохой, каким хочешь казаться. Ты не признаёшь добро в разбавленном виде: добро для тебя остаётся таковым только до тех пор, пока его в любой мере не осквернит зло. Именно поэтому ты не видишь ничего плохого в бессмысленных убийствах и насилии на своей родной планете: для тебя любой там заслужил смерти, а сам ты не можешь стать хуже, чем уже стал. Ты в аду, а в аду каждый, кто делает хорошие поступки – лишь притворяется. Но ты не способен навредить тем, кто действительно не делал ничего плохого. Худший знал это, как и знал, что у тебя нет амбиций для восстановления Земли, и ты не станешь пытаться восстановить цивилизацию, которая в будущем может стать опасной для Лучших, а значит, и убивать тебя нет смысла. Он лишь попросил забрать у тебя мои дары, кроме дара вечной жизни, и задержать тебя на достаточно долгий срок, перед тем как я верну тебя на Землю.

– То есть этот мудак решил позволить убить себя, просто чтобы у меня на душе стало спокойнее? Нихуя себе филантроп…

– Не совсем так. Худший закончил то, ради чего жил: он обезопасил будущее Лучших. Новая версия его вируса отправит людей в каменный век, и он позаботился о том, чтобы они никогда не восстановили свою цивилизацию. Он устранил главную угрозу, затем разобрался со всеми своими приспешниками на Гелионе, потом покончил со своими братьями, – они сами хотели этого, – а затем ему осталось уничтожить самого себя, чтобы пророчество его матери не могло свершиться.

– Пиздец как я не люблю длинных пиздоватых историй, но почему-то все рассказывают мне именно такие. Пророчества, магия, сверхспособности – я словно в ебучую книжку попал, а книжки я поклялся больше никогда не читать: мне с них потом всякая хуйня снится про ковбоев, и мысли лезут в голову пидралистического толка… Короче, десять минут прошло, ёбт.

– У меня ещё две минуты.

– Какие две минуты? У тебя, блять, даже часов нет, сука… Ой да хуй уже с ним – непоправимый ущерб моей психике и так уже нанесён… Рассказывай, что там осталось.

– Худший думает, что разорвал петлю, в которой были заперты он и его мать. Он думает, что спас мать от бесконечного повторения жизни, концом которой неизменно становится жуткая смерть. Но он неправ. Я не стал говорить ему этого – не хотел, чтобы он страдал. Он не может повлиять на судьбу и, думая, что делает всё, чтобы изменить ход своей жизни, на самом деле лишь прилежно повторяет шаг за шагом. И это главное, что ты должен знать: будущее нельзя изменить. Не потому, что оно незыблемо, а потому, что оно является последствием бесконечного количества факторов, среди которых нет места случайности. Думая, что ты что-то меняешь, ты лишь действуешь в точном соответствии с приведшими к твоему действию факторами. В том, куда упадёт яблоко, сорвавшееся с ветки, нет хаоса: оно упадёт точно туда, куда должно упасть, но можно ли назвать это судьбой? Только если судьба…

Дальше я не слушал. Не из принципа, а просто потому что уснул. Я изо всех сил старался не отрубиться, но… Да пизжу, конечно, – нихуя я не старался не вырубиться. Наоборот, в какой-то момент я даже начал считать овец, чтобы поскорее прикимарить и не слышать больше ту хуйню про хаос и судьбу и всё вот это вот говно…

В последний миг, перед тем как тьма окончательно увлекла меня в царство снов, мой ебальник, кажется, расплылся в довольной улыбке: мне не придётся дослушивать всю эту перемудрёную поеботу…

Сижу в кресле. В небольшой комнате с занавешенными окнами. В комнату входит очень старая женщина.

–Вот, – она положила на стол толстую пожелтевшую тетрадь. – Это один из дневников моей мамы. Этот она отдала мне, когда я была совсем девчонкой. Она не хотела, чтобы я принимала счастье и благополучие как данность. История этого мальчика изменила мою жизнь. Давай я просто прочитаю несколько отрывков, которые я для себя пометила.

Она села в кресло напротив, открыла тетрадь и начала читать.

–Первая запись. Сегодня к нам поступил мальчик. Про него ходит очень много слухов. Говорят, с его родными мамой и папой случилось что-то совершенно ужасное. Бедный мальчик, у него такой испуганный вид. Не смогла вытянуть из него ни единого слова. Всего два года он провёл в новой семье, затем приёмный отец погиб, а мать, убитая горем, отдала его обратно, сказала, что не может им заниматься. Как так можно? Это же ребенок, а не вещь.

Вторая запись. Коленька оказался тем еще болтуном. Три дня молчал как рыба, а теперь ходит за мной хвостом. Показывает свои игрушки, рассказывает истории, постоянно улыбается. Но не говорит о приёмных родителях. Словно их и не было. Решила, что не стоит его о них расспрашивать – наверное, так он защищается от стресса.

Семьдесят восьмая запись. Мне отказали. Я не смогу забрать его к себе. Через месяц его отдают в семью. Какой-то военный с супругой. Говорят, военный этот знал отца мальчика. Господи, как так можно? Какой дурак вообще его к мальчику подпустил? Только бы он ничего не рассказал Коленьке о его родителях. Не нужно ему этого знать – ничего хорошего из этого не выйдет.

Двести четвёртая запись. Вчера его забрали. Я рыдала всю ночь. Не могу поверить, что его забрали. Они хорошие. Его новые родители. Долго пытались зачать ребенка, но ничего не вышло. Решили взять приёмного. Они и вправду хорошо знали его отца. Обещали, что никогда не будут говорить о нём. У меня просто камень с сердца спал. Они разрешили мне навещать его. Я очень этому рада.

Триста пятая запись. Он уже такой большой. Подумать только, через полгода ему исполнится десять. Целых десять лет. Ему нравится в его новой семье. Такой счастливый. Доченька попросила перевести её в одну школу с ним. Они очень хорошо ладят. Как жаль, что я так и не смогла забрать его к нам… Но, с другой стороны, может быть, ему в той семье и лучше будет.Там и мать есть, и отец. Как мальчику расти без отца?

Триста пятидесятая запись. Кажется, у Коленьки будет сестрёнка. Я так рада. Вот уж и вправду, за благие дела жизнь награждает: забрали чужого ребенка с тяжёлой судьбой в свою семью и вот, теперь родятещё одного, хотя много лет до этого зачать не могли. Очень за них рада.

Последняя запись. Я уже много лет ничего тут не писала. Не хотела. Но теперь вот решила, что это неправильно. Надо записать, что случилось. Господи боже, я знаю, что должна это написать, но так страшно всё вспоминать.

Помню целую неделю не звонила и не навещала Кольку – в командировке была. Приехала, сразу позвонила, но там никто трубку не брал. Я заволновалась, подождала день, а на следующий, вечером после работы, поехала к ним. Дверь никто не открыл, я дом обошла и услышала, как в подвале говорит Колькин приёмный отец. Он страшные вещи говорил, словно с ума сошёл. Я сразу поняла, что случилось что-то нехорошее, плохое очень. Я испугалась и побежала скорее к таксофону, вызвала милицию. Потом смелости набралась и вернулась к окну, заглянула, но там темно было – ничего не видно. Он всё повторял эти страшные вещи. Я поняла, что это он к Коле обращается. Потом началась возня. Услышала Колькин хрип. Я поняла, что отчим его душит. Я закричала, чтобы он его отпустил, закричала, что вызвала милицию.

Я не знала, что ещё сделать: окно совсем маленькое, с решёткой, в него не пролезешь. Побежала к двери, стала ломиться. В доме всё затихло. А потом, не знаю сколько времени прошло, услышала страшные вопли. Кричал приёмный отец. Я поняла, что он его убивает, Кольку убивает. Господи, как я рыдала. Кричала, чтобы он остановился. Умоляла всем на свете. Милиции всё не было, и соседей никого вокруг. Они в отдалении жили от всех, сюда с электрички тридцать минут пешком идти. Милиция через несколько минут наконец подъехала, дверь не смогли выломать – очень крепкая, подогнали машину, с неё в окно влезли. Господи боже…

Сначала отца его приёмного вывели. Всего в крови. Вопил как сумасшедший. Одно и то же раз за разом. «Эту тварь нельзя убить!», «Эту тварь нельзя убить!». Я на всю жизнь это запомнила. И то, что дальше было.

Вынесли Колю. Я не сразу поняла, что это он. Мальчик совсем маленький же, крошечный совсем, даже не подросток ещё. Он ему всё лицо изрезал. Глаз выбил. На нём места живого не было. Потом узнала, что он ему семьдесят пять ударов ножом нанёс. Семьдесят пять. Коля мёртвый был. По-настоящему мёртвый – не дышал.

Скорая приехала. Я с ним залезла в машину. Меня сначала не пускали. Я сама не знала, зачем туда лезу. Но не могла я его одного оставить, пусть и мёртвого. Помню, как сидела, боялась на него взгляд поднять. А потом всё-таки решилась, подняла и уже отвести не могла. Помнила, какой красивый раньше он был, какой добрый. Сколько натерпелся. И вот как его жизнь закончилась. Самый близкий человек его убил.

Потом узнала, что в доме приключилось. Отчим Колькин домой пришёл, а жена его мёртвая. Убили её, голову проломили. Он сразу решил, что это Колька. Зная историю его семьи, я понимаю, почему он так решил – подумал, кровь отцовская в мальчике взыграла. Только вот не он это был. Пьяница какой-то. В дом забрался. Нашли его потом. Но что это поменяет? Уже ничего. Отец приёмный замечал, что Колька ревнует мать к дочке не родившейся. Вот всё и сложил в одно, да выводы сделал поспешные. Он даже скорую не вызывал, понял, что ни жену, ни ребенка уже не спасёт. Вышел во двор к сараю, жену вынес, накрыл брезентом, а потом в дом вернулся. Целую неделю он Кольку мучал как мог. Избивал, резал. На мальчике места живого не осталось. А потом, когда я пришла, он понял, что недолго осталось. Решил убить его. Семьдесят пять раз ножом ударил. В лицо бил, в тельце его маленькое. Господи боже. Как такое вообще с детьми творить можно?

И вот сидела я в скорой, смотрела на Кольку мёртвого. Лица нет, от челюсти нижней вообще ничего не осталось почти: мешочек с костями. Господи, я даже поверить не могла, что это он. Врачи его даже спасти не пытались. Я их не виню, в таком состоянии человека уже не воскресишь. Мёртвый он был. Совсем мёртвый.

Мы почти у станции были, а у него грудь поднялась, а потом опустилась. Я сначала решила, что мне показалось. Но потом снова это повторилось. Я по кабине постучала, чтобы остановили, врача чтобы позвать. Колька задышал. Сам задышал. Я сразу слова вспомнила отца его приёмного: «Эту тварь нельзя убить».

Как у него выжить получилось, никто не понял и объяснить толком не смог. «Случай один на миллиард» – сказал главврач. Больше года его выхаживали. Отец приёмный покончил с собой в изоляторечерез пару дней, как рассказал всё. Хотя знакомые рассказывали, что его там убили другие бандиты, за то, что он с ребёнком сделал, а власти уже как самоубийство народу преподнесли, чтобы проблем себе лишних не создавать.

Выходили Кольку. Тело его вылечили, а вот душу детскую уже никак не вылечишь после такого. Он совсем другим стал. Улыбается всегда, весёлый. Другие поражались тому, как он со всем справился, но я-то его столько лет знаю – меня не обманешь. Только вид он делал, что всё в порядке. Улыбался всем, говорил то, что они хотели слышать от него. Бедный мальчик. Поняла я, что он больше никому никогда не поверит. Он, как собака, запуганная жестоким хозяином: хвостом машет только потому, что боится, что снова обидят, а не потому, что действительно радуется.

Так мне и не удалось через эту стену пробиться. Не верит он мне. Никому не верит. Улыбается, приходит, когда зову. Обниматься идёт. Но я-то вижу страх в его глазах. Даже ужас. Для него все люди вокруг просто монстры, чудовища какие-то жуткие, и он просто пытается от нас всех спастись. Прячется под улыбкой, старается вести себя так, как окружающие хотят, чтобы его опять не обидели. Я не знаю, что мне делать. Он ведь прав. Монстры мы и есть. А он… Он просто ребёнок, который пытается спастись от монстров.

–Вот так вот, – она закрыла тетрадь и стёрла с лица слёзы. – Я уверена, он только меня одну и любил. И детей. Мама так рада была, когда мы пожениться решили. Я знаю, она до самой смерти думала, что я из жалости выйти за него согласилась. Но это не так. Жаль я ей это доказать не успела. Я любила его. Именно таким, каким он был в детстве. Он запер того ребёнка в глубине самого себя, пытаясь спасти от этого мира. Мне кажется, это некая форма диссоциативного расстройства идентичности.

Он спрятал ребёнка в своём сознании и создал ещё одну личность, чтобы защищать его от всего мира. Но в итоге стал словно создавать новую личность для каждого встреченного человека, чтобы подстроиться под него и уберечь внутреннего ребёнка от новой опасности. Он научился управляться со своим расстройством, превратив это в профессиональный навык – пошёл служить в Божью Волю, стал каким-то шпионом что ли – он об этом много не рассказывал: нельзя ему.

Он всегда думал, что потерял себя среди бесконечности своих личностей, думал, что сам стал монстром. Но я всегда могла найти его среди всех его масок. Я всегда могла найти того самого ребенка, которого он спрятал ото всех когда-то. Этому ребёнку было хорошо с нами, но он боялся нас потерять. И всегда боялся, что рано или поздно мы обидим его также, как его обижали раньше другие.

Его почти никогда не было дома. Он всё время был в разъездах – с его работой нельзя было иначе, да и не хотел он, чтобы иначе было. Он боялся, что я брошу его, боялся, что дети перестанут его любить. Глупый. Как я могла его разлюбить? Я знала, что в глубине души он всё же хотел бы всегда быть с нами, но его всё время раздирали страхи: что, если я брошу его; что, если он причинит нам вред. Он отталкивал меня раз за разом, словно вынуждая бросить его. Но я знала: всё это не более, чем подсознательная проверка. Он не верил людям, поэтому отталкивал меня снова и снова, чтобы убедится в том, что я по-прежнему его люблю.

А я раз за разом доказывала ему, что люблю его всё также сильно. И доказывала бы и дальше, всю жизнь доказывала бы. Если бы он не исчез…

Знаете, иногда мне кажется, что я вижу его. Он словно присматривает за мной. Всё такой же молодой, каким был, когда он ушёл из нашей жизни. Знаю, что это глупо. Я не верю в жизнь после смерти, но всё же мне хочется думать, что он где-то рядом. Мне семьдесят пять лет, а я так и не разлюбила его. Да, я вышла замуж снова: я не могла смириться с тем, что он умер и не могла быть одна: одиночество сводило с ума. Но он всегда говорил мне, если он умрёт, я должна найти себе другого мужа. Он не хотел, чтобы я была одна. Больше всего он боялся одиночества. Страх одиночества и боязнь людей: мне кажется, именно две эти черты и невозможность их сосуществования и определили всё его будущее. Именно они научили его жить среди нас. Мама была права – он видел в людях монстров, но она была не права в том, что считала это болезнью. Он видел чудовищ в тех, в ком другие видели святых, но он не был болен, он просто смотрел в души людей куда глубже, чем другие.

Я резко открыл глаза.

Ночь. Холодно.

Где я, блять? Я же был на ёбаном космическом корабле и слушал байки белоснежного…

Огляделся. Трава и… могилы, одна из которых была не зарыта.

Сука, столько времени прошло, а она даже не заросла. Или…

Я поднялся на ноги, подошёл ближе.

Да, её точно кто-то освежил. Кто-то всё это место освежил – оно совсем такое же, каким я его запомнил…

Белый уёбок точно знал, куда я хочу вернуться и как хочу закончить свою жизнь. Вот и обещанный подарочек, хули…

Ну что ж…

Я какое-то время посмотрел на могилы своих детей и жены, потом забрался в свою и завалил ноги и тело землёй насколько смог.

Теперь осталась самая малость: сдохнуть нахуй от голода или старости. Ну или задохнуться, хотя на это шансов мало – вся земля с ебальника спала, так что дышать я мог свободно.

Короче, от старости я вряд ли умру: есть подозрение, что я теперь бессмертный, но вот голод…

Не знаю, как долго я тут лежал. Дни, недели, или, может быть, даже месяцы, но смерть наконец-то пришла за мной. Я почувствовал, как её ледяная рука опустилась на мою грудь, за мгновение до того, как она навек остановила моё дыхание и стук моего сердца…

Да пизжу я, блять. Пролежал тут часов двадцать, как долбоёб. Встретил рассвет, потом пожарился под дневным солнцем, а потом, не без радости, проводил его к закату. И вот готовился наконец-то сдохнуть – потому что целый день без точива для меня явно перебор, и уже вроде даже совсем настроился на драматический финал, как на тебе: какие-то пидоры запарковались где-то неподалёку от моей могилы.

Стоят, сука, ржут, байки травят. И как в такой обстановочке драматически умирать?

Да никак, блять…

Ну, хули, сейчас я эту обстановочку быстро исправлю…

Хотел было выпрыгнуть из могилы, раскинув руки и демонически хохоча, но оказалось, что даже пошевелиться не могу – всё нахуй затекло…

– Да ёб вашу ж мать… – тяжело вздохнул я, осторожно шевеля конечностями....

Шевелить пришлось долго. Наконец, кровь растеклась по всему телу, и я нашёл в себе силы выкопаться из своей могилы.

В десяти метрах от меня стояли ёбаные рыцари… Лошади, покрытые какими-то пёстрыми скатертями, щиты с выёбистыми гербами, перья на шлемах.

Всего рыцарей было пятеро, но вокруг них суетилось ещё пять каких-то голодранцев, надевавших на них доспехи, пока они пиздели друг с дружкой и громко хохотали, периодически попивая что-то из кожаных бурдюков.

Переключил зрение. Нет – это не глюк.

– О боже, сиры! Вы только посмотрите! – меня заметил один из рыцарей и ткнул в меня пальцем. – Эта тварь восстала из могилы!

Моментально началась суета. Полуодетые рыцари отогнали своих шестёрок, побросали бурдюки, и похватали мечи и щиты.

– Так упокоим же эту тварь снова, но на этот раз навечно! – закричал всё тот же пидор.

– За короля! – криком ответили ему остальные, и все вместе они медленно двинулись на меня…

Ну охуенно, блять…

Пока меня не было, тут что, настало ёбаное средневековье?

Вот же ж, сука… Всегда мечтал дать пизды настоящим рыцарям, так что мой уход на покой откладывается…