Доктор Уоллинг сняла очки и, как всегда, закусила дужку. Кеста прежде никогда не попадала в неприятности. Ее никогда не задерживали в школе после уроков в качестве наказания, ни разу не останавливали, не обыскивали, не допрашивали полицейские. Она никогда не садилась за руль пьяной. Никогда не крала.

«Нет, крала», – поправила она себя, вспомнив массу медицинских принадлежностей и рецептурных лекарств, которые она переправляла к себе домой. Никогда не была поймана на краже.

Джесс записала ее на прием. И после того, как она вела себя в «Бухих решениях», Кеста понимала, что эта встреча – обязательная. У нее не было другого выхода, кроме как пойти. Она следила за тем, как участники ГПЗА один за другим выходят из комнаты для встреч в дальней части больницы на улицу, где она ждала, и, когда доктор Уоллинг увидела ее и поманила пальцем, Кесте показалось, что она-таки попала в неприятности.

– Давно не виделись, – начала доктор Уоллинг.

– Всего несколько недель, – отозвалась Кеста, хотя не могла вспомнить, когда последний раз была на терапии.

– Вообще-то четыре месяца.

Кеста слегка пожала плечами, но движение вышло еле уловимым. Какой смысл пытаться опровергнуть неопровержимое? Ее отвлек новый постер в комнате: тошнотворный, в пастельно-голубых и желтых тонах, изображающий радостного утенка.

«НЕ ПЕРЕЖИВАЙ, БУДЬ СЧАСТЛИВ!»

Кеста представила, как заживо утопила бы этого утенка в миске с супом и съела бы его под салфеткой в темноте, как раньше делали французы с овсянкой.

Доктор Уоллинг скрестила ноги и водрузила очки на лоб. Она с участием склонила голову набок, и очки слегка съехали. Кеста улыбнулась, внутренне находясь на грани истерики, размышляя о том, как тяжело будет сохранить серьезное лицо, если очки вдруг сами по себе предпримут попытку вырваться на свободу.

– Увидели что-то смешное?

– Ничего, извините. Утенок.

– Итак, в чем же причина того, – спросила она, – что вы пропустили так много встреч группы поддержки? – Доктор Уоллинг редко добавляла часть про зомби-апокалипсис, не очень-то соотнося себя с этой темой, предпочитая сугубо терапевтический аспект.

Кеста пыталась заготовить достаточно убедительную отговорку. Она подумывала свалить всю вину на утечку из лаборатории и сослаться на то, что ее поместили в карантин; думала о том, чтобы скинуть ответственность на изменения в ее графике работы на проекте. Но в этот момент, лицом к лицу с хорошим врачом, она растерялась.

Кеста теребила старую салфетку, которую принесла с собой в качестве реквизита.

– Просто я обнаружила, что мне очень, очень тяжело… говорить, вот и все. Я не люблю говорить об этом. Я не хочу говорить об этом. Потому что я с этим живу. Все время.

– О, Кеста, – сказала доктор Уоллинг, качая головой, – люди здесь делают большие успехи, вы знаете об этом? То, что произошло, – ужасно, и ужасно для каждого члена группы. И нам всем пришлось погрузиться в новые глубины скорби. Но люди наконец-то начинают учиться жить с потерей и двигаться дальше. Все, кроме вас.

Кеста опустила взгляд на колени, потом подняла его к потолку. Как она упустила из внимания этот вентилятор, тихо жужжащий над ней? Она закрыла глаза и подумала о том, как он слетает ко всем чертям, с грохотом падает ей на голову и раскалывает ее череп.

– Разговоры помогают.

– Да, я знаю, вы постоянно об этом говорите.

– Потому что это правда. Разговоры помогают, Кеста.

– Они не помогают мне.

Доктор Уоллинг решила сменить тактику. Она выловила миниатюрную бутылочку водки из распахнутой сумки у своих ног.

– А это помогает? – спросила она, тыча под нос Кесте своим скромным, не допускающим споров реквизитом, как распятием, приготовленным для экзорцизма. – Это помогает больше, чем разговоры?

Кеста пожала плечами. Под правым глазом начало подергивать. Она грубо потерла это место пальцами.

– Лично я бы сказала – да. Да, помогает.

– Ну, Кеста, а как профессионал я была бы вынуждена не согласиться и сказать «нет». Нет, совсем не помогает. Алкоголь – не ответ.

– Целиком и полностью зависит от вопроса. – Кеста постаралась перевести все в шутку, но жесткость, появившаяся на лице доктора Уоллинг, ясно давала понять, что время для шуток давно прошло. – Извините, – пробормотала Кеста. – Справляюсь как могу.

– И как же именно? Вкалывая до седьмого пота?

– Да.

– И как вы думаете, чего вы добьетесь, работая без устали, Кеста? М?

Доктор Уоллинг отказалась от утешающего тона. Она чеканила каждое слово, и они слетали с ее губ моментально. Ее манера стала резкой и решительной – так кто-то мог говорить с собакой, которую никак не удается отучить гадить в доме.

– Работа не вернет вам вашего мужа, вы это понимаете?

Кеста ничего не ответила, поэтому доктор Уоллинг поднялась с кресла и присела на корточки, положив ладони Кесте на колени.

– У вас есть хорошая подруга в лице мисс Стрит, – продолжила она, – я имею в виду в лице Джесс. Она очень за вас беспокоится; она была в полном раздрае, когда позвонила мне. Из-за того, что вы нестабильны. Из-за того, что вы много пьете. Это просто ужасно. Вы пропускаете людей через эмоциональную мясорубку, Кеста. Людей, которые заботятся о вас. Если вы не желаете справиться ради себя, по крайней мере, попытайтесь ради них. – Доктор Уоллинг сжала колено Кесты, словно пыталась расколоть грецкий орех. – Тим хотел бы, чтобы вы были счастливы.

– Да откуда вам, черт возьми, знать, чего хотел бы мой муж? – не сдержалась Кеста, и накопленная за многие месяцы желчь выплеснулась на доктора за то, что она имела безрассудство вести себя так, будто знала Тима лично.

Доктор Уоллинг вздрогнула и отпрянула, как была, на корточках. Она уставилась на Кесту.

– Кажется, этого так и не произошло, – проговорила доктор Уоллинг, качая головой. Ее голос стал пустым и безэмоциональным. – Вот что я думаю. Вы так и не приняли, что его больше нет, так? И, какой бы ни была цена, мне кажется, вас не стоило допускать к работе на проекте «Рассвет», только не с вашим прошлым.

Доктор Уоллинг, казалось, пожалела, что произнесла это вслух, словно ее слова были богохульством или заклинанием. Она неловко поднялась на ноги и вернулась на кресло, где начала протирать стекла очков рукавом блузки. И только когда тишина между ними начала стенать, она призналась:

– Джесс мне рассказала.

Она шмыгнула носом; она не была в состоянии скрыть своего беспокойства – и не столько за Кесту, сколько при мысли о том, что кто-то из проекта может прийти за ней и запихать ее, связанную, в кузов фургона.

– Она сильно переживала за вас, Кеста. Она не хотела предавать ваше доверие. Она этого и не сделала, как и не сделаю я. Вы можете мне доверять.

Кеста не могла доверять доктору Уоллинг. И, как она и боялась, она не могла доверять Джесс. Секрет был слишком велик, чтобы хранить его в одиночку. Она помотала головой и упрямо вздернула подбородок.

– Я прошла все необходимые проверки. – Кеста сжала скомканную салфетку, как резиновый мяч-антистресс. – Я в порядке.

– Кеста, серьезно, вы не считаете, что очень безответственно нанимать человека, переживающего такое острое горе, для работы над критически важным проектом? С эмоциональной точки зрения я не удивлена, что для вас это оказалось непосильным. – Она резко прервала себя, словно просчитывая особенно ловкий шахматный ход, и понизила голос: – Как умер ваш муж, Кеста?

– Его укусили.

– Да, разумеется, но… послушайте, каждый человек в группе способен воспроизвести это событие в мельчайших подробностях… – Доктор Уоллинг поднялась, и тень, которую она отбрасывала, легла таким образом, что затемнила линзы ее очков, стирая маленькие поросячьи глазки и заменяя их на черные квадраты. – …Но вы не можете, не так ли? Почему?

Доктор Уоллинг старалась вывести ее из себя. Довести ее до предела, и ради чего? Чтобы у нее появился повод подать официальную жалобу против Кесты в проект? Нужно оставаться спокойной и пережить эту сессию, а потом она уйдет. Уйдет и не усугубит свое положение.

– Как это произошло?

У Уоллинг не было права удерживать ее здесь, но если Кеста с криками выбежит из кабинета, если она по-настоящему взбесит доктора, эти бессмысленные, надоедливые вопросы ни за что не прекратятся. Кеста смертельно устала манипулировать своей скорбью, чтобы смягчить чувства других людей по отношению к себе, таких людей, как доктор Уоллинг, которые не имеют ни малейшего представления о том, что это такое – жить с непрекращающейся болью.

– Это как жить в «железном легком»[31], – произнесла она. Ее колени дрожали, как и руки.

– Что «это», Кеста?

– Скорбь. Если я остаюсь внутри нее, я могу дышать. Могу функционировать. Мне не нужно двигаться дальше, потому что я этого не хочу. Я не могу. Если я пытаюсь выбраться наружу, пытаюсь поговорить о том, что произошло, – появляется ощущение, будто все в моем теле начинает стягиваться. Я не могу выдохнуть. Не могу сделать следующий вдох.

Доктор Уоллинг пододвинула свое кресло поближе к Кесте. Они сидели, колено к колену, доктор – неподвижно и задумчиво, в то время как ноги Кесты были неудержимы, непроизвольно подергивались. Она пыталась успокоиться, положив на колени ладони, отчаянно стараясь не зарыдать.

«Боже, мне нужно отсюда выбраться».

– Расскажите, как это произошло.

Доктор Уоллинг положила руки Кесте на бедра.

– Его укусил зараженный ребенок, когда мы ходили за покупками, – ответила Кеста, – и прежде чем вирус начал развиваться, прежде чем он начал меняться, он сбежал от меня.

– Чтобы вы не заразились.

– Полагаю, что так. Так что я не знаю, как все закончилось, доктор Уоллинг, потому что… потому что он хотел уберечь меня от этого знания. Я знаю только, что, когда его укусили… это был последний раз, когда я видела своего мужа.

– Это был величайший акт любви. Он пожертвовал собой, чтобы спасти вашу жизнь.

– Я бы хотела, чтобы меня тоже укусили. Хотела бы тоже умереть. Не думаю, что кто-то еще в группе хотел бы умереть так же сильно, как этого хотела бы я. Но как есть. Работа дает мне иллюзию жизни. И я пью слишком много, но это единственное, что у меня есть.

– У вас есть друзья. Есть Джесс.

– Вы же видели, как ее пугает горе? Такова его суровая правда. От нас ожидают, что мы обеззаразим его, не так ли, доктор Уоллинг? Сделаем его не таким радикальным для других, чтобы они чувствовали, будто поддержки, которую они нам предлагают, достаточно, хотя это не так.

«Если честно, в том, чтобы выговориться по-настоящему, больше катарсиса, чем в обычной болтовне», – подумала она.

– Мне не хочется общаться с друзьями, доктор Уоллинг. Я не хочу двигаться дальше. Я не хочу ехать в отпуск или искать новое хобби. Я только хочу вернуть Тима. И если это совершенно невозможно, значит, я не хочу вообще ничего. Я просто гляжу в пустоту и жду, когда смогу присоединиться к нему.

Впервые с тех пор, как ее принудили пойти на терапию, Кеста преуспела в том, чтобы заставить доктора Уоллинг почувствовать вину за заданный вопрос. Уоллинг крутила в руках очки, потом – волосы, и, наконец, брючины, в свою очередь преуспев в том, чтобы показать, насколько ей неуютно в собственном теле. Даже она, лицензированный консультант, уполномоченная ставить красивый титул перед своей фамилией, не имела ни малейшего представления о том, как справляться с горем, въевшимся так глубоко.

– Неужели правда есть препарат, достаточно перспективный для испытаний? – наконец задала вопрос она.

– Вы же знаете, я не могу вам сказать, – покачала головой Кеста. – Все, что вам нужно знать: это сопряжено с колоссальным риском и чертовой кучей бюрократии.

– Могу себе представить. Но откуда такая спешка, Кеста? Зачем хватать ничего не подозревающих мужчин в баре и предлагать вколоть им нечто, что вам даже из лаборатории выносить нельзя?

– Флакон был пустой. Просто реквизит, – приглушенно отозвалась она, – но мне нужно, чтобы все поскорее закончилось, потому что тогда, быть может, я смогу двигаться дальше и зажить своей жизнью. Пока же…

– Пока ваш муж умер зря, – закончила за нее доктор.

– Вероятно, да.

– Кеста, вы знаете, это не ваша вина.

– Знаю, что не моя.

– Рано или поздно вам придется простить себя. В противном случае это будет мучить вас до конца жизни. Вам надо отпустить эту ситуацию.

– Я не могу.