– Марыля! – Дверь сотрясают удары. – Ты опять заперлась? Отец ведь тебя предупреждал!

Я прячу под подушку «Страсть» Мопассана и встаю с кровати. Иду открывать дверь. Мать врывается и обшаривает взглядом мою спальню, надеясь отыскать следы любого греха. Я устало вздыхаю и расправляю ладонями подол серого платья. Ничего не найдя, она направляет свою энергию на стереоколонку, из которой негромко льется популярная мелодия.

– Кнопка сбоку, – подсказываю я.

Меня забавляет ее ярость.

– Господи, – лупит она ладонью по динамику.

Наконец мелодия обрывается.

– А музыка-то чем тебе не угодила? – спрашиваю я.

– Слушаешь всякую мерзость, – рычит мать, вытирая руки о фартук, словно испачкалась о колонку. – Ты хоть слышала слова этих песен?

Она подлетает ко мне, надеясь, что я втяну голову в плечи и опущу взгляд в пол. Но мне нравится выводить ее из себя. Ну, ударит, и что? Не впервой.

– Мама, это просто музыка.

– Она оскорбляет Бога!

«И чем же?» – хочется спросить мне. Но это вызовет очередной приступ агрессии, а мне не до этого. Хочется дочитать книгу, осталось всего пятьдесят страниц.

– Понятно, – бормочу я.

– Спускайся и помоги мне накрыть на стол, отец сейчас вернется с работы, – велит мать, насторожившись от того, что я не стала спорить.

Они почти сломили мою волю, и я держусь из последних сил, но этого достаточно для того, чтобы сохранять достоинство.

Мы спускаемся вниз, и я иду стелить скатерть на обеденный стол. Сестры, сидя на полу в гостиной, играют в куклы. Для них эти безобидные игры – проекция материнства, они заботятся об игрушечных дочках, готовятся к будущей роли матери. Уверена, каждая из них станет примерной женой и благочестивой христианкой.

Со мной сразу что-то было не так, ведь я никогда не играла в куклы. Мне больше нравились подвижные игры и конструкторы. И выйти замуж я не мечтала. По крайней мере, не для того, чтобы всю свою жизнь прислуживать мужу, как мать, быть покорной и бессловесной. Я хотела равноправных отношений, где оба партнера ведут быт и уважают друг друга.

– Папочка! – срываются с мест Ханна и Божена, когда в дом входит отец.

Они почтительно касаются его руки, затем он позволяет им обнять себя.

Мне хочется исчезнуть, стать невидимой. Тогда никто не будет придираться, читать нотации и разбирать по косточкам мой внешний вид, используя для этого ядовитые интонации.

– Привет, – почти беззвучно произношу я и ставлю на стол тарелки.

Отец переодевается, моет руки. Я слышу, как мать, порхая вокруг него на кухне, делится свежими сплетнями, ведь это так по-христиански.

– Гося сказала, что это ее сын. Но я не верю, – шепчет она. – Жить без брака с молодым парнем…

– А разве она не с Войтеком живет? Это ведь его дом.

– Просто сдает его Наде, – усмехается мать. – Думаю, он ее сутенер.

– Может, написать жалобу в совет? – предлагает отец. – У нас растут дочери, а она устроила тут настоящий притон.

– А это мысль. Пусть ее выселят! Я подкину Госе эту идею, она женщина с хваткой. И у нее тоже семья. Не дело, что рядом с нами творится такой разврат.

Я раскладываю ложки и вилки, затем приношу кастрюлю, ставлю в центр стола и разливаю суп по тарелкам. Все рассаживаются, я тоже сажусь.

– Господи, помилуй, Отче Небесный Боже, – начинает читать молитву отец.

Мои мысли в это время уносятся далеко. Я вспоминаю парня, что видела утром у двери Надиного дома. И у меня мурашки разбегаются по телу.

– Благослови нас и дары, которые по благости твоей вкушать мы будем. Через Христа, Господа нашего. Аминь.

– Аминь, – повторяем мы и приступаем к еде.

Чуть позже, когда на вечерний Эльблонг опускаются сумерки, я подхожу к окну своей спальни и вижу, что на чердаке дома напротив горит свет. Впервые за все время, что мы тут живем.

За занавеской мелькает черная тень. Затем свет выключается, и я вижу его. Он стоит и смотрит прямо на меня. Парень в капюшоне. Я отступаю в сторону и прижимаюсь спиной к стене. Мое сердце бьется так быстро, что начинает шуметь в ушах. Не знаю, сколько времени проходит прежде, чем я отваживаюсь посмотреть на него еще раз. Но в окне уже никого.