Вы немного опоздали — вваливаетесь в пивную на 10 минут позже условленного часа. Ваш лучший друг как-то назвал это место «честным». Ни диванов, какие теперь расставляют в модных барах, ни затейливых коктейлей по 14 евро, ни арахиса в дизайнерских плошках. Пиво из собственной пивоварни — маленькая или большая кружка. Для голодных — сосиска. Курить можно, но вы не курите.

Друг уже сидит за столиком в углу. Вы обнимаетесь, перед вами — большое пиво, которое он заказал заранее. Чокнулись, сделали по хорошему глотку — и вот вы уже поглощены разговором. Вам никогда не нужно раскачиваться.

«Сегодня только шесть», — говорит он. Это значит: шесть новостей, которые раньше заставили бы его прилипнуть к телевизору, чтобы не пропустить развитие событий. «Сейчас повсюду кризис и всё плохо», — как-то сказал он. С тех пор вы считаете катастрофы.

«Только юмор и спасает», — говорит он. Вы снова чокаетесь. Он спрашивает, видели ли вы новую программу Тилля Райнерса. Ему она очень понравилась. Вы еще не смотрели, но собираетесь. Вы всегда смеялись над одними и теми же шутками. Это неотъемлемая часть вашей дружбы — а она длится уже не первый год.

Почему так? Почему мы с друзьями смеемся над одним и тем же? Ведь могло бы быть иначе: прекрасные отношения, полное взаимопонимание — и при этом совершенно разный юмор. Такое бывает, но крайне редко. Как правило, дружба и юмор идут рука об руку. И этому есть объяснение.

Американский нейропсихолог Роберт Провайн 10 лет наблюдал за повседневной жизнью людей и обнаружил любопытные закономерности. Женщины смеются до 126% чаще мужчин. С возрастом женщины смеются реже (у мужчин такой тенденции нет). А чаще всего люди смеются в послеобеденное время.

Наше тело ведет себя довольно странно, когда мы смеемся. Если вдуматься — очень странно. Неконтролируемые звуки, иногда подозрительно похожие на те, что издают животные, багровое лицо, невозможность вдохнуть. И вот вы уже смеетесь не над шуткой, а над тем, как кто-то другой смеется над шуткой. Смеются, кстати говоря, не только люди. Приматы смеются. Даже крысы смеются. И где бы ни раздавался смех, триггеры одни и те же: щекотка, игра — и почти всегда социальное взаимодействие. В чьем-то обществе вероятность рассмеяться возрастает в 30 раз. Так что почти жаль, что вы, скорее всего, читаете эту книгу в одиночестве.

Но смех и юмор не одно и то же. У смеха есть преимущество: его видно. Это телесная реакция. А юмор? Сколько у вас единиц юмора — одна, три? Его не измеришь. Зато наука о смехе (официально — гелотология) помогает в этом разобраться. Когда людей спрашивают, что им важно в партнере, юмор неизменно занимает место наверху списка. Мы ссоримся с коллегой, потому что тот не нашел ничего плохого в выступлении Дитера Нура. Или — что еще хуже — потому что он хохочет над Марио Бартом! Мы хвалим других коллег (да, чаще мужчин — об этом чуть позже) за отличное чувство юмора. А когда отправляем другу видео, которое кажется нам невероятно смешным, и получаем в ответ лишь вялую улыбку, нас это задевает.

Вместе с тем мы поразительно мало знаем о том, почему одна шутка кажется нам смешной, а другая — до обидного несмешной. Любая дискуссия на эту тему заканчивается одинаково: юмор — дело вкуса, и все тут. Если бы мы понимали, как устроены смех и юмор, это сберегло бы массу нервов. Юмор не просто приятный бонус. Это социальный клей: внутренние шутки сплачивают группы. Это ледокол: он ломает неловкость. И он подчиняется правилам, которые можно освоить. Возможно, к концу этой главы вы станете острить на пару процентных пунктов смешнее. Потому что нейронаука, разумеется, не обошла стороной вопрос: почему мы смеемся над некоторыми вещами и совсем не смеемся над другими?

Юмор — это способ обращения с противоречием. С конфликтом. Я сейчас не о ситуации на Ближнем Востоке. Когда я как-то брал интервью у комика Тилля Райнерса, он сформулировал это так: «Я рассказываю о конфликте и предлагаю решение. Решение — смех. Решение — юмор. Конфликт превращается в гармонию. Что может быть лучше в кризисные времена? Но связь с залом — это ключ. Если шутки не попадают в цель, остается голый конфликт, без всякой гармонии».

Но нейронауку интересуют конфликты масштабом поменьше — те, что разворачиваются внутри мозга. Мы уже говорили о том, что мозг непрерывно строит предположения: что произойдет в следующую секунду, как поведет себя собеседник, что нам делать дальше.

Простой пример: «Я предпочитаю есть суп большим велосипедом».

С каждым словом этой фразы мозг просчитывает, что будет дальше. Вы съели в жизни достаточно супов и прекрасно знаете, как устроен процесс. Поэтому к концу фразы вы почти уверены: сейчас будет «ложкой». А тут вдруг возникает велосипед. Мозг выдает сигнал ошибки. И вот вам, пожалуйста, конфликт. Или, проще говоря, обманутое ожидание. Или ошибка предсказания. Или, если хочется по-научному, — инконгруэнтность. Звучит угрожающе, но, как мы уже знаем, на деле это награда. Мозг выбрасывает дофамин каждый раз, когда одна из тысяч ежедневных мини-гипотез оказывается неверной. Тот же механизм, который работает во время секса или поедания шоколада. Удивление — одна из самых мощных положительных эмоций, которые мы можем пережить.

Но удивление — еще не смех. Обманутое ожидание становится смешным только тогда, когда оно сталкивает два «скрипта», которые в обычной жизни не пересекаются. Это я понял, прочитав книгу американского когнитивиста Скотта Уимса с говорящим названием «Ха-ха! Наука смеха: когда и почему мы смеемся» (Ha! The Science of When We Laugh and Why).

Скрипты похожи на шаблоны: абстрактные воспоминания о том, что обычно происходит в привычных ситуациях. Уимс объясняет на примере. Представьте кинематографическое клише — сцену ограбления из фильма: темный дом, грабитель возится с замком, кого-то будят посреди ночи. Все это хранится в памяти как единый сценарий. А теперь шутка: «На днях я выгнал грабителя, одетого в мою пижаму. Понятия не имею, почему он был в моей пижаме».

В памяти есть скрипт «грабитель» и скрипт «пижама». Но обычно пижама принадлежит хозяину дома, а не взломщику. Шутка сталкивает два скрипта — и мы видим мир под углом, которого раньше не было: грабитель — в пижаме? Этот новый ракурс Уимс называет «разрешением»: из конфликта в голове рождается неожиданный образ.

Кстати говоря, мы настолько хорошо интуитивно понимаем, как устроен юмор, что у нас есть ожидания даже от структуры шуток. Когда эти ожидания не совпадают с реальностью — это тоже может быть смешно. Раввин, священник и монах заходят в бар. Бармен: «Это что, шутка?»

Американский психолог Питер Деркс вывел формулу, объясняющую, почему одно нам кажется смешным, а другое не кажется:

Юмор= Салиентность (Признак+ Состояние) × Инконгруэнтность+ Разрешение

Звучит пугающе, но, если разобрать по частям, всё просто. Правую часть формулы мы только что разъяснили: мы смеемся, когда нас удивляет противоречие (инконгруэнтность) и когда оно разрешается, — то есть мы видим неожиданный, но логичный поворот, который сводит все воедино. Вместе эти два элемента сталкивают скрипты, которые в обычной жизни не пересекаются.

Левая часть формулы касается не шутки, а нас самих. Салиентность характеризует, насколько шутка вообще привлекает наше внимание, выделяется на общем фоне. Воспринимаем ли мы ее как шутку? Это зависит от наших «признаков» и «состояний». Признаки относительно постоянны: рост 182, белый, мужчина, фанат баскетбола. Состояние — величина переменная: сегодня утром я проснулся разбитым после отвратительной ночи. К счастью, так происходит не каждый день — иначе состояние превратилось бы уже в признак (лучше до такого не доводить).

Но дело не только в признаках и состояниях. Важно и наше отношение к теме шутки, и то, в каком мы вообще настроении. Если начальник только что не отпустил вас в отпуск, смешного в мире нет примерно ничего. В науке все это вместе называют референтными рамками.

Уимс объясняет: если референтные рамки совпадают, вероятность рассмеяться над одной и той же шуткой резко возрастает. Если рамки разные — начинаются расхождения. Одни хохочут над комиком Марио Бартом, другие недоумевают, что в нем смешного. И то и другое — не каприз, а отражение того, откуда мы, что для нас важно и какой опыт у нас за плечами.

Теорий о том, зачем вообще существует юмор, — множество. Объять их все невозможно. Но три настолько известны, что не упомянуть о них было бы просто неприлично.

Первая — теория превосходства, восходящая к Аристотелю. Она подчеркивает темную сторону юмора: мы смеемся, когда чувствуем себя выше другого. Когда комик рассказывает о своей бывшей и зал хохочет — часто зрители рады, что сами они не находятся в этой неловкой ситуации. Они над ней. Тот же механизм — в классической комедии: кто-то поскальзывается на банановой кожуре или врезается в стеклянную дверь — и мы смеемся, потому что это случилось не с нами. Секундное облегчение: «Хорошо, что это не я!»

По тому же принципу работают шутки над людьми, наделенными властью. Учитель попал в неловкое положение. Политик запутался в собственных словах. Мы смеемся, потому что тот, кто обычно «над нами», на мгновение оказывается ниже. Мы наслаждаемся этой инверсией — она дает ощущение превосходства, пусть и мимолетное. Сюда же относится злорадство: когда человек, которого мы считаем высокомерным, терпит неудачу, мы воспринимаем это как справедливость — и смеемся. Не самая красивая, но вполне человеческая сторона нашей натуры.

Вторая — теория разрядки, идущая от Фрейда. По его мнению, юмор снимает психологическое напряжение и высвобождает подавленное: смех обнажает то, что мы не решаемся признать. Поэтому мы смеемся над авторитетами вроде Трампа — втайне нам хотелось бы их низвергнуть.

Третья — теория инконгруэнтности, известная еще со времен Цицерона. Ее суть: мы смеемся, когда неожиданно смотрим на ситуацию с другой, обычно более приземленной точки зрения и видим ее в новом ракурсе. Под эту теорию подпадают, по сути, все шутки, которые я привел в этой главе. Она же — наиболее распространенная в современных исследованиях.

Но со времен Аристотеля и Цицерона прошло немало веков, и ученые продолжают выдвигать новые гипотезы. Когнитивист Мэттью Хёрли, психолог Реджинальд Адамс и философ Дэниел Деннет предложили модель, которая трактует юмор как своего рода детектор ошибок. Предполагается, что мы смеемся, когда мозг разоблачает собственное бессознательное допущение — и успевает сделать это вовремя. В шутке это работает так: мысль движется в одном направлении, контекст вдруг переворачивается, и мы понимаем, что думали не в том направлении. Именно в этот момент мозг устраивает маленький дофаминовый фейерверк. Хёрли называет это когнитивным контролем безопасности — внутренней системой, которая вознаграждает нас за то, что мы поймали себя на ошибке.

Это подтверждают и данные фМРТ: юмористические стимулы активируют дофаминергическую систему вознаграждения — в первую очередь уже знакомое нам прилежащее ядро. В одном из самых известных экспериментов участникам, которые лежали в томографе, показывали карикатуры. Чем смешнее казалась карикатура, тем мощнее активировались зоны, отвечающие за выброс дофамина.

Но юмор — это не только когнитивная игра. Это еще и социальный клей. Эволюционный биолог Гленн Вайсфельд выдвинул гипотезу о том, что юмор изначально возник как инструмент для распознавания «своих» и укрепления связей внутри группы. Шутка, по сути, работает как тест на совместимость: тот, кто ее понял, разделяет наши ценности и наш взгляд на мир. Смех превращается в сигнал: мы вместе. Этим объясняется и то, почему юмор так часто строится на высмеивании кого-то третьего: «мы» работает только в паре с «они».

Объяснений, почему нам смешно, — множество, но не существует единой теории юмора, которая охватывала бы все случаи. Мы, например, еще не говорили о напряжении. Мы смеемся и тогда, когда накопленное напряжение наконец снимается. Это мы понимаем интуитивно — настолько хорошо, что, когда напряжение не находит выхода, нам становится физически не по себе.

Лучший пример — Ханна Гэдсби. Австралийская женщина-комик, лесбиянка, в своей программе «Нанетт» довела этот прием до предела. Она объявляет со сцены, что бросает комедию — потому что годами шутила за свой счет и больше не хочет. В какой-то момент она рассказывает историю: парень на остановке чуть не ударил ее, решив, что она заигрывает с его девушкой. Толкал, пока подруга не вмешалась: «Перестань! Это девчонка!» Он тут же отступил: «Я девчонок не бью».

Ближе к финалу Гэдсби признается: она никогда не рассказывала эту историю до конца. Она умолчала о том, что тот парень вернулся и избил ее. «Он избил меня до полусмерти, и никто его не остановил!» — кричит она в зал. Она не вызвала полицию. Не пошла в больницу. Потому что считала, что не заслуживает помощи.

У нее слезы на глазах. В зале — тишина. И тогда она говорит: «Это напряжение теперь ваше. Я больше не буду снимать его с вас. Учитесь жить с ним. Потому что те, кто не вписывается в норму, носят его в себе каждый день».

Через несколько секунд она все-таки шутит — и напряжение отпускает. Это по-прежнему стендап, пусть и необычайно эмоциональный. Но я не хочу портить вам вечер. Вот вам факты повеселее. Самые смешные шутки в мире — длиной 103 знака. Самое смешное животное — утка. Самое смешное время суток — 18:03. Откуда это известно? Британский психолог Ричард Уайзман запустил онлайн-проект LaughLab: люди голосовали, насколько смешными им кажутся предложенные шутки, и присылали свои. Когда он обработал данные, выяснилось: именно в 18:03 пользователи сайта оценивали шутки как наиболее смешные. А из всех шуток про животных лучше всего «заходили» шутки про уток. Но главное — среди всех шуток нашлась одна, набравшая абсолютный максимум голосов. Учитывая, что в проекте участвовали 1,5 миллиона человек, ее вполне можно объявить самой смешной шуткой в мире. Итак… барабанная дробь!

Два охотника идут по лесу. Один вдруг падает замертво. Второй в панике звонит в скорую: «Мой друг, кажется, умер! Что делать?!» Диспетчер отвечает: «Для начала убедитесь, что он действительно мертв». Пауза. Выстрел. «Готово. Что дальше?»

Ладно, признаю: неужели это самая смешная шутка в мире? Я просто криво усмехнулся. Возможно, дело в том, что я не услышал эту шутку вживую, а в юморе многое решают тайминг, мимика, жесты и умение чувствовать аудиторию. Можно извлечь и еще один урок: не существует шутки, которую считают смешной все до единого. Референтные рамки имеют значение! И в то же время — при правильных обстоятельствах мы способны смеяться почти над чем угодно.

Робин Лакофф, одна из самых авторитетных лингвистов в мире, в 1975 году опубликовала книгу «Язык и место женщины» (Language and Woman's Place), заложившую фундамент гендерной теории юмора. Ее главная заслуга — не в анализе шуток как таковых, а в том, что она открыла дискуссию о языке, гендере и власти. И показала: юмор — это языковое поле, в котором традиционные структуры власти проявляются с особой наглядностью.

В той самой книге Лакофф писала о том, что женщины будто бы не умеют рассказывать анекдоты, путают порядок, не видят, в чем соль, и вообще не понимают шуток. Короче — у женщин нет чувства юмора.

Разумеется, она говорила это не всерьез. Она излагала предрассудки, которые критиковала. Ее тезис заключается в том, что юмор не нейтрален и не универсален — он глубоко встроен в социальные структуры, прежде всего в гендерные. В эпоху, когда публичное пространство — а с ним и пространство видимого юмора — принадлежало мужчинам, женщинам отводилась роль аудитории. Они смеялись над чужими шутками. Лакофф первой выдвинула идею, что юмор — это инструмент власти. Кто смеется? Кто смешит? И кому вообще позволено быть смешным? Раньше об этом не говорили. И это были крайне неудобные мысли — в первую очередь для мужчин.

Нейропсихолог Аллан Рейсс решил проверить, различается ли реакция мозга на юмор у мужчин и женщин. Он показывал участникам эксперимента карикатуры — смешные и заведомо несмешные — и записывал активность мозга при помощи МРТ. Выяснилось: у женщин сильнее активировались правое прилежащее ядро и участки левой префронтальной коры. Рейсс объясняет это так: женщины, по-видимому, меньше ожидают вознаграждения. Поэтому, когда смысл шутки становится понятен, эффект «обнаружения ошибки предсказания» — а мы о ней уже не раз говорили — оказывается сильнее.

Любопытно, что, по данным нейровизуализации, юмор обрабатывается прежде всего в медиальной префронтальной коре — той же области, которая отвечает за социальное поведение и эмпатию. И это не зависит от пола или гендерной идентичности. Человек — существо социальное. Юмор — одна из граней этого явления.