— Привет, пап, — Сава становится так, что я оказываюсь за его спиной практически наполовину. Руки сует в карманы, и вообще приобретает очень вызывающе-гопнический вид, показывая, что защищает меня. И никуда не уйдет.

Я вижу, как напрягаются скулы у Симонова, как делается острым и злым взгляд.

Он прекрасно знает своих сыновей, считывает их на раз-два, несмотря на свою вопиющую толстокожесть, которая казалась мне чудовищной в детстве мальчиков.

Потом, уже после нашего расставания, я думала над этим всем и пришла к выводу, что Симонов, наверно, просто не представлял, что делает что-то не так. Не понимал меня, потребностей своих сыновей в отцовском участии не ощущал.

Его отец, дед мальчиков, тоже был на редкость жестким человеком. Петрович говорил, куда более жестким, чем Симонов.

Понятно, что, имея такой пример перед глазами, Симонов просто не мог стать другим. Но за мальчиков все равно было обидно.

Особенно за этого белоголового малыша.

Он оказался самой пострадавшей стороной в нашем с Симоновым расставании, потому что ему, семилетке, крайне сложно было объяснить, почему я теперь не могу присутствовать в его жизни постоянно. Как раньше.

Удивительно, что Сава, несмотря ни на что, не озлобился, не стал меня обвинять во всем. Он уже тогда был куда мудрее многих.

Сейчас вот только ведет себя неправильно.

Отец не поймет его защиты. Верней, не оценит.

— Сава, мне надо с Настей поговорить, — холодно цедит Симонов, глядя уже только на меня. Злобно так, словно подозревает в том, что я настроила его сына против него.

Это бред, конечно, Симонов никогда так не думал.

Если бы хоть легчайшее сомнение появилось, детей бы ко мне не подпустили вообще.

Симонов, кстати, так и пытался сделать, сразу после того, как ушел из палаты, в полной уверенности, что я убила нашего с ним ребенка.

Хорошо, что правду выяснил быстро, и трех дней не прошло.

Самых жутких трех дней в моей жизни. Не считая того, в котором я потеряла нашего малыша.

— Насте отдохнуть надо, — упрямо выдвигает челюсть вперед Сава, — в ее положении ей нервничать вообще нельзя.

— А я и не собираюсь заставлять ее нервничать, — холодный дракон вот-вот превратится в огнедышащего. Симонов терпеть не может, когда его дети ему противоречат. Словно чувствует в них соперников. Как старый опытный вожак стаи ревниво косится на подрастающих клыкастых молодых волков…

Боже, эти звериные повадки семейства Симоновых надоели уже!

— Судя по ее виду, нифига ты не угадал, — хамит Сава. И еще больше пытается закрыть меня собой.

Симонов хмурится все сильнее, сейчас будет взрыв, блин!

Оно мне надо?

Только-только Сава с отцом более-менее начали общаться, разговаривать! Не хватало еще, чтоб из-за меня…

— Сава, все в порядке, — торопливо выступаю я из его тени, — нам в самом деле поговорить надо…

Сава поворачивается ко мне, вопросительно вздергивает бровь. В светлых острых глазах — сомнение и напряжение.

И готовность, в случае необходимости, меня защитить.

Мой ты зайчик…

— Иди, — улыбаюсь я, как можно более безмятежно.

— Ну окей… — нехотя соглашается Сава, — увидимся еще. — Поворачивается к отцу, твердо смотрит ему в глаза и договаривает, — я никуда уезжать не собираюсь.

Симонов на провокацию не отвечает, стоит, сложив руки на груди.

И в этой своей закрытости очень сильно напоминает своего сына.

Бодливые они до невозможности.

И стопоров нет никаких. Хотя, у Савы появился стопор. И у Сандра, слава всем богам, тоже. Его-то дикую звериную суть, в которой соединились драконовский огонь его отца и какая-то совершенная отмороженность, присущая лишь оторванным от законов этого общества гениям, крайне сложно в рамки заковать. Бедная Лика, его маленькая жена, нежная блондиночка, невинный цветочек, оказалась совсем не такой, какой выглядела изначально… И это хорошо. Нежный цветочек с шипами — то, что нужно этому безумному мужчине.

Когда-то я наивно считала, что тоже могу быть ограничителем разрушающей Симоновской энергии… А оказалось, что я была лишь временным решением. Не выдержала…

Сава, снова посмотрев на меня внимательно, выходит.

Симонов, подождав чуть-чуть, прикрывает дверь.

Поворачивается ко мне.

— Не стой, в твоем положении долго стоять не надо.

И то верно.

Сажусь на кровать, чинно расправляю на животе футболку. Ловлю взгляд Симонова, убираю руки.

И вскидываю подбородок.

— Долго ты намерен меня тут держать?

— Да, — спокойно кивает Симонов, — хотя, если тебе тут не нравится, я перевезу тебя в любое другое место. Хочешь, другой дом купим?

— Покупай что желаешь, — пожимаю я плечами, — я-то тут причем? Меня отпусти просто, я поеду в гостиницу.

— Нет, — в голосе Симонова — спокойствие и бесконечное терпение, — я же сказал, что больше тебя не отпущу.

— Боже, Андрей, — закатываю я глаза, — ну хватит, может? Ну сколько можно уже эту свою… самцовость подключать? Ну не срабатывает со мной больше! Не срабатывает!

— Ты меня неправильно поняла, Настя, — Симонов берет стул, ставит его напротив меня, садится так, что мои колени оказываются между его ног. Очень близко. Очень неудобно. И смотреть в его глаза страшновато, если честно. Кто другой от страха бы описался. А у меня иммунитет имеется, но все равно… не по себе. — Я уже давно говорил тебе, что устал от этого всего. Да, я виноват перед тобой. Чудовищно виноват. Но если ты думаешь, что накажешь меня больше, чем я сам себя… То ошибаешься. Я все эти десять лет…

Он замолкает, проводит пальцами по волосам, приводя их в полный беспорядок, затем снова смотрит на меня:

— Я не жил эти десять лет. За исключением тех коротких часов, что провел с тобой…

— А по поступкам твоим и не скажешь, — усмехаюсь я.

— Если ты про… женщин… — кривит он губы, — то это смешно. Ты прекрасно знаешь, что, стоило тебе позвать, и я…

— А я не звала…

— А ты не звала… Ты упивалась своим наказанием меня. Я не упрекаю. Имеешь право. Имеешь. Но теперь… Теперь хватит. После того, как ты сбежала от меня на свадьбе Богдана, я…

— Я не хочу про это говорить, — я устало опускаю голову. Как-то сразу тяжело становится. И воспоминания давят.

Не стоило мне приезжать тогда. Не стоило. Очередную глупость сделала. Пора уже привыкнуть к тому, что вся жизнь моя — глупость сплошная.

— А я хочу, — Симонов щурится, — хочу. Потому что я так и не понял… Верней, понял, да. Ты уже тогда с этим своим Сергеем… Сколько времени ты с ним была, а? И со мной одновременно…

— Боже… — я закрываю глаза, не в силах видеть и слышать этого идиота. — Боже мой… Уходи. И меня выпусти. Иначе я в полицию… Хотя, мне ведь полиция не поможет, да? Тогда… Мои дети помогут.

— Они не твои дети, Настя. И они не посмеют против меня пойти. Сама знаешь, что будет.

Знаю.

И сказала я это просто так, с отчаяния. Симонов знает, что я никогда не буду сталкивать их лбами.

Но как мне бороться?

Как себя защитить?

Как моего сына уберечь?

— Симонов… — шепчу я, — слушай… Ну вот ты говоришь, что я — дрянь…

— Я не говорил этого…

— Да блин, ты обвиняешь меня в том, что я одновременно спала с тобой и с Сережей! — выхожу я из себя, — то есть, я — просто шлюха, по твоему мнению! И при этом, у себя в глазу бревна не видишь! Никогда не видел!

— Настя… — он неожиданно становится на колени передо мной, перехватывает мои ладони, сжимает, смотрит так напряженно, так болезненно, что мне становится больно. Я чувствую, как его на части рвет сейчас ревностью и отчаянием. — Настя… Блять… Я запутался уже. Я, блять, думать не могу нормально, понимаешь? Любая другая ситуация — все ровно, все прозрачно. Как только тебя касается — все, мозг вырубает! Пойми меня! Скажи, зачем ты так сделала, а? Зачем? Ну все же было… Ну все же шло уже…

— А ты не помнишь, что ты делал там, на острове? — шепчу я ему в ответ. И по глазам вижу — не помнит. Столько левых баб у него было, зачем запоминать тех, кто вообще просто мимо проходил и на член ему упал?

— Ты о чем? Что я там делал?

— Я тебя видела… С той женщиной, которая закуски на свадьбу организовывала…

А сама жадно отслеживаю выражение его лица. Зачем? Я же все видела. Сама. Как они целовались, как он держал ее, жестко, по-собственнически…

И вижу теперь в его взгляде намек на воспоминание.

И челюсти сжимаются сильнее.

— Блять… Настя! Да это вообще не то… Бляа-а-ать…

Он порывисто поднимается, отходит к окну, смотрит на улицу. А я наблюдаю за тем, как спина его каменеет…

Красивый. Высокий. Чужой совсем. И все равно безумно притягательный, несмотря ни на что.

Вот что я за мазохистка такая?

Он сейчас начнет говорить, что я все не так поняла…

— Ты не так все поняла.

И потом скажет, что это все — обман и глупость.

— Это просто недоразумение.

И будет объяснять. И все так правдоподобно…

— Она… С чего-то решила, что я в ней заинтересован… И попыталась со мной на эту тему пообщаться. Я ее просто выставил прочь. Ну сама подумай, — он поворачивается, смотрит на меня с напряжением, — зачем мне кто-то, когда ты есть?

Ну вот… Так я и думала. Поверить очень хочется.

И, кстати, не факт, что он врет. Это, конечно, все мои уловки, мой больной мозг, готовый его в любом варианте оправдать…

Хотя, это , ведь, не важно…

Важно, что всегда будет кто-то, кто решит, что он заинтересован… Кто-то, кто будет пробиваться к нему через препоны, не обращая внимания на то, что у него кольцо на пальце.

А я так устала уже от этого всего… Так устала…

— Что ты сказал Сереже? — перебиваю я поток Симонова.

И он осекается, становясь привычно жестким зверем. Взгляд меняется.

Сколько у него лиц? До сих пор не знаю…

Симонов не понимает, что то, что произошло на острове, это всего лишь эпизод. Да, он запустил цепную реакцию, я не справилась с собой, с настроением своим, сбежала, инстинктивно стремясь сохранить самое дорогое, что есть у меня.

И то не смогла полностью уберечься.

Откуда-то эти люди же узнали про меня, да?

Я всегда буду в опасности рядом с ним. И малыш мой тоже.

Всегда вокруг нас будут виться непонятные личности, голодные женщины, старые враги и прочее…

Не хочу я этого, не хочу!

Мне так спокойно с Сережей было!

И опять Симонов вмешался, разрушил мой тихий рай. Мою, с таким трудом созданную идиллию…

— Ничего не сказал. Дал денег, приказал подать на развод.

— Я хочу с ним поговорить. И я хочу уехать отсюда, Андрей.

— Нет, я же сказал. Подавай на развод тоже. Соглашайся.

— А если нет?

— Ну… Не разводись тогда. Если хочешь стать вдовой.