Мне надо успокоиться. Успокоиться.

Да блин! Успокойся уже, Настя!

Это всего лишь фотки.

Они могут быть сфабрикованными.

Они могут быть старыми… Хотя, нет. Старыми — не могут. Часы Симонову преподнесли два года назад. На какой-то из праздников. Кажется, тот страшный мужик с автомобильной кличкой дарил… То ли Самосвал, то ли Урал… Не помню, я старалась не запоминать людей, иногда появляющихся в орбите Симонова.

Глаза закрывала на эту сторону его деятельности.

Малодушно, да…

Но, учитывая обстоятельства, при которых начались наши отношения, нисколько не странно.

Симонов очень мало рассказывал мне о своих делах, да я и не спрашивала, если честно.

Сначала была очень занята. Им самим, его детьми, его домом.

О, да…

Симонов получил от меня все.

И дом получил тоже.

Такой, какой хотел. Он, его сыновья. Я.

Я делала его по своему вкусу, но учитывая настроения моих мужчин.

И дом получился похожий на них всех. И чуть-чуть на меня.

Брутальный, серо-стальной, но… с неожиданными холодно-лиловыми и розоватыми вставками в интерьере. Практичный, логичный, выверенный… и дружелюбный очень. В нем было много зелени, я привлекла специально дизайнера-флориста, списывалась с ней, приглашала из Москвы, потому что у нас таких специалистов не было в городе.

Второй свет, в итоге, получил логичное завершение: стильную живую завесу, сквозь которую идеально проходили солнечные лучи. Я любила сидеть тут, в большой гостиной, у панорамных окон с выходом во двор, где тоже все было сделано для жизни.

Для нас.

Мы с Савой обожали рисовать, у него было отличное чувство цвета, идеальное, я бы сказала. И чуть-чуть в стороне я оборудовала специальное место с мольбертами. Для нас с ним.

А Сандр любил читать, сидя в своем странного вида кресле под большой раскидистой пальмой. Пальму он выбирал сам. И кресло — тоже. Ни то, ни другое никак не вписывались в интерьер, в концепцию, но зато идеально вписались в нас.

И этого было достаточно.

Андрей любил сидеть со мной в обнимку на широченном диване, установленном чуть в глубине комнаты, прямо перед подвесным камином.

Туда не доходили солнечные лучи, и, если не включать подсветку, царил приятный полумрак. Идеальное место, чтоб незаметно для детей потискаться.

Правда, в последнее время это редко удавалось, у Симонова постоянно было море дел.

Бизнес расширялся, привлекались новые партнеры, и их лица мне совсем не нравились, если честно.

Но я не вмешивалась.

Симонов явно лучше знал, как и с кем взаимодействовать.

Если задуматься, то это были идеальные пять лет… Без малого, пять лет…

Я смотрю на подпись к фото, которые прислал мне неизвестный абонент.

Два месяца назад.

Симонов как раз был в отъезде. Мы вели нашу обычную жизнь, я занималась с Савой, он заканчивал второй класс, помогала Сандру, потому что у него ЕГЭ как раз были…

Да-да, точно… Он хоть и не переживал, а чего ему, вундеркинду, переживать… И даже не показывал никак, что его надо поддерживать, но я видела, чувствовала все.

И пыталась, по мере сил и возможностей.

А Симонов в Москве был.

С партнерами.

И, если все верно на фото, то и не только с ними…

Я приближаю фото девушки, беззаботно обнимающей моего мужа. Законного мужа.

Пусть у нас не было пышной свадьбы, да и вообще, никакой свадьбы не было, но штамп стоит. И фамилия моя тоже теперь — Симонова.

Интересно, а эта девушка в курсе?

Кольцо на пальце у моего мужа имеется, я это видела, когда увеличивала руку, чтоб на часы посмотреть попристальней…

Может, просто знакомая? Случайная?

Я все приближаю и удаляю фото, приближаю и удаляю…

И не сразу понимаю, что плачу.

Просто слезы капают, капают, а я их не замечаю совсем…

Осознаю только, что что-то не так, когда телефон забирают из рук, а меня за подбородок поднимают вверх.

Симонов смотрит в мое залитое слезами лицо, потом на экран, где как раз заснят удачный момент: он и красивая девушка, очень интимно, по-хозяйски, обнимающая его за шею.

Он никак не комментирует фото, скролит до подписи и абонента, потом пересылает куда-то сообщение.

Лицо его при этом остается равнодушным, мертвым каким-то. Лишь то, что он большим пальцем ладони, все еще придерживающей меня за подбородок, вытирает мои бесконечно льющиеся слезы, выдает, что передо мной — живой человек, а не робот.

— Петрович, получил? — боже, он такой спокойный… — Проверь абонента. И выясни, что там еще есть…

Симонов убирает свой телефон, а с моего стирает фото и блокирует контакт, с которого мне написали.

Я наблюдаю за этим молча, и слезы никак не останавливаются.

Симонов откладывает телефон в сторону, садится на кровать и обнимает меня. Прижимает к себе, стискивает так сильно, что становится чуть-чуть больно даже.

Он молчит, но словно на телесном, подсознательном уровне пытается меня уверить, что любит.

Что это все — неправда. Неправда же? Я правильно понимаю сейчас?

Мне нужны слова, Симонов! Слова!

Я словно деревянная сейчас.

Он обнимает, пытается эту деревянность перебороть, но я не могу себя пересилить.

— Настя… — шепчет Симонов, мягко шевеля дыханием мне волосы у затылка, — прекрати.

— Что прекратить?

— Плакать.

— Не получается.

— Я сейчас врача…

— Не надо. Скажи просто что-нибудь.

— Что?

Ты же знаешь, Симонов! Скажи, что это все — ложь! Ложь!

— Ты знаешь…

— В моей жизни — только ты, Настя. Никого больше.

— А это?

— А это… Не стоит внимания даже.

— Стоит.

— Нет.

— Да!

Упираюсь ладонями ему в плечи, силясь оттолкнуть от себя.

Мне надо ему в глаза посмотреть, обязательно!

И надо смотреть в глаза, когда буду спрашивать.

Потому что Симонов не врет. Он не любит врать, не считает нужным этого делать, я знаю, да. Он может не договаривать. Говорить только то, что надо для дела.

Но на прямой вопрос ответит. Не соврет.

Он сам как-то говорил, что своим врать нельзя. Никогда.

— Андрей… Это — твоя любовница?

— Нет, конечно, — он усмехается, и так цинично у него это получается, что я верю. Про любовниц так не говорят, да? Да и не будет он мне врать… Не будет…

Иначе весь мир мой, все, что я строила с ним, во что верила, благодаря ему, кстати… Все это исчезнет.

А так не должно быть! Такое не может просто исчезнуть!

Это же мой мир. Это мой дом, где так комфортно и уютно. Это мои дети, с их поцелуями по утрам и хмурыми мордашками, когда что-то не устраивает. Это мой муж, с его серьезными глазами и ласковыми требовательными руками. С его защитой. Любовью его. Это нельзя просто взять и убрать! Сломать!

Наверно, что-то такое читается в моих глазах, потому что Симонов странно дергает уголком губ…

И говорит убедительно и жестко:

— Сейчас у меня новый проект, Насть. И он не нравится многим людям. На меня пытаются воздействовать. Через самые уязвимые места. Они же не в курсе, что ты — вообще не самое уязвимое. Что ты — самое сильное мое место. Они — дураки.

— Ты меня не обманешь, ведь, правда?

— Это очень глупый вопрос, Настя. Я от тебя его не ожидал.

— Я становлюсь глупой…

— Нет. Ты просто чуть-чуть расстроена сейчас. Но смысла в этом нет. Просто поверь мне. Веришь?

— Верю…

— Это — просто фото, Насть. Мы отмечали сделку. Это — дочь одного из партнеров. Тот, кто снял это, очень хотел выдать желаемое за действительное. И ударить по мне. Но они просчитались, вот и все. Да, Насть?

— Да.

— Поедем домой? Я не хочу тебя тут оставлять.

— А можно?

— Да. Все, что тебе нужно, привезут на дом. Хочешь домой? К мальчишкам?

— Очень.