В машине не так ярко, как на улице, и мои слезящиеся глаза отдыхают.

Смотрю искоса на сидящего рядом Симонова. Он поддерживает за плечи, легко управляя моим телом. Заставляет откинуться затылком себе на плечо.

И я позволяю себе слабость: поднимаю взгляд на его лицо. Жесткий подбородок, небритый… Уже не щетина давно. Борода. Соль с перцем.

Его не портит седина.

Его ничего не может испортить…

Малыш во мне, притихнувший там, в подвале, снова напоминает о себе. Наверно, чувствует себя, наконец-то, в безопасности.

Это просто мои физические реакции, организм сам подает сигналы о том, что все хорошо, когда Симонов рядом.

Это не от мозга идет.

Просто за столько лет… Дрессируют даже медведей… И меня Симонов выдрессировал.

С самой первой нашей встречи, с самой первой жуткой истории, во время которой я отчетливо поняла, что надо от него подальше держаться. Чтоб не повторялось ничего подобного. И в то же время, надо ближе. Если уж повторилось.

Потому что только рядом с ним безопасно.

Только он защитит. Спасет.

Безусловный рефлекс, мать его…

Ловлю взгляд Симонова на бугорке, проявившемся с одной стороны живота. Малыш пяточкой уперся, наверно.

— Дочь? — спрашивает он неожиданно.

На инстинктах накрываю живот ладонью.

— Сын.

Атмосфера в машине, и без того жутко напряженная, еще больше густеет.

Симонов хмурится, не сводя взгляда с моей ладони.

— Какого хрена этот твой… — тут он замолкает, явно проглатывая ругательство в адрес Сережи, — это допустил?

— А ты всегда был безгрешным?

Это не потребность защитить мужа, мне безразлично, что думает про него Симонов. Лишь бы не трогал.

Нет, это просто мое вечное желание сопротивления давлению.

Неосознанное тоже.

Хотя, в последние годы я начала его осознавать.

— Такого не допускал.

— Такого… Нет.

Мы оба прекрасно знаем, что я имею в виду.

Симонов далеко не безгрешный ангел. Особенно, по отношению к своим сыновьям. Я всегда это ему говорила, мнения своего не скрывала, даже в самом начале нашего знакомства, когда была наивной, восторженной девочкой, боящейся лишний раз рот раскрыть в сторону такого серьезного, такого брутального мужчины.

— Куда мы едем? — я, наконец-то, обращаю внимание на обстановку вокруг.

До этого как-то не до того было.

Сначала плакала, пока он нес меня из того ужасного подвала на руках.

Рядом мелькали люди, даже, кажется, Петрович был, но Симонова никто не пытался остановить.

Он посадил меня на заднее сиденье машины, заботливо поправил так, чтоб было удобно, сел рядом. Обнял.

Я только моргала, чтоб остановить бесконечный поток слез.

На улице, кажется, что-то происходило… Наверно, те, кто меня захватил, сейчас об этом сильно жалели.

Как и все, кто хоть когда-либо вставал на пути Симонова.

Любого из Симоновых, потому что Андрей вырастил достойных сыновей. Хотя, его они в любом случае не превзойдут никогда.

Другая закалка, другой опыт… И слава богу.

Мне иногда думалось, что и моя доля в том, какими выросли Сандр и Сава, имеется. В том, что они во многом лучше своего отца.

В том, что в них куда больше человеческого…

А вот их отец, к сожалению, не меняется.

Как тогда, пятнадцать лет назад, так и до сих пор… Поведение, слова, реакции. Предсказуемые для меня. Ужасные для его врагов. Он умеет быть… изощренным в мести.

О том, что он сделал с людьми, посмевшими пятнадцать лет назад угрожать его сыновьям и мне, я узнала только спустя годы.

И, вот честно, лучше бы не знала.

Крепче бы спала.

— Мы едем сначала в больницу, — спокойно отвечает Симонов, — надо тебя осмотреть.

— Со мной все в порядке, — говорю я, — они… Ничего не успели.

— А хотели? — после короткой паузы спрашивает Симонов.

И тон его такой, что у меня мороз по коже.

Молчу.

Но ему ответ не требуется.

Симонов достает трубку, набирает кого-то и коротко говорит:

— По второму варианту. Всех.

— Сим-Сим, но… — начинает ему возражать собеседник, но Симонов обрывает жестко:

— Второй. Вариант.

И отключается.

А я трусливо молчу.

Не хочу знать, что там за второй вариант.

Не хочу принимать решение опять, как реагировать на эту страшную для меня правду.

Я и без того реагирую…

Внутри.

— А потом поедем ко мне.

А вот это — нет!

— Нет. Я хочу домой.

Я говорю спокойно, стараясь быть ровной в голосе. Истерика Симонова не впечатлит. Его вообще ничего не впечатлит, но тут есть шанс, что хотя бы послушает.

— Ты и поедешь домой.

— Нет! Я поеду к себе домой.

— Твоего там уже ничего нет, — Симонов не позволяет мне своевольничать, не разрешает подняться, оттолкнуть, чуть-чуть напрягает руку, удерживая… И я падаю опять ему на грудь. Запах, родной, терпко-приятный, невольно заставляет глубже вдохнуть. Боже… Он — чудовище. Думает, опять поймал, в этот раз уже окончательно… — Твое все у меня. Оно все мое.

— Ребенок не твой! — я все же срываюсь, повышаю голос. Последняя надежда, что прислушается.

— Он твой, а, значит, мой.

Не прислушается.

— А Сережа? Что ты с ним сделал?

— А что я могу с ним сделать? — усмехается Симонов и ведет пальцами по моему плечу, так, словно сильнее сжать хочет. И сдерживается.

Все, что угодно, ты с ним сделать можешь!

Вообще все!

Этого я, конечно, не говорю.

Но, вероятно, громко думаю.

— Ну ты меня совсем уж за зверя не держи…

— Звери милосердней…

Симонов не отвечает ничего на этот выпад, но, чувствую, опять усмехается.

Возражений нет, как я понимаю.

А чего возражать, если правда?

— Все с ним нормально, — неожиданно миролюбиво говорит Симонов, — получил бабла. Свалил.

Сережа не мог так сделать, но Симонов говорит уверенно.

— Я хочу ему позвонить.

— Нет. Сначала — больница.

— То есть, потом я могу ему позвонить?

— Да.

— А поехать домой?

— Я уже сказал.

— Боже… — у меня сил нет с ним бороться, с его непрошибаемостью, — ты невыносим.

— Ошибаешься. Я — вообще ангел сейчас. Если бы ты знала, чего мне хочется…

Он сжимает меня чуть сильнее, и к щекам приливает кровь.

Он же… Да нет, это он про свои кровожадные планы, конечно же.

Не до такой же степени отбитый… Хотя, это Симонов… До такой.

Я молчу, не желая никак реагировать на его слова.

И почему-то вспоминаю тот случай, пятнадцать лет назад, когда он, вот так же спокойно, жестко, давяще, заявил мне о своих намерениях.

О том, что хочет меня.

И что возьмет, это лишь вопрос времени…

Но в тот вечер отпустил.

И дал мне возможность увидеть в себе человека. Или он тогда еще был человеком?

— Почему ты отпустил меня тогда? В первый раз?

Вопрос вырывается сам собой, вообще не связанный с предыдущей темой разговора.

Да и не нужный, наверно… Вряд ли Симонов помнит.

Для него это — рядовое происшествие, наверно. Столько женщин было до меня. И после меня…

Он молчит. Долго.

Вспоминает, о чем я?

Думает, как сформулировать?

Он не врет, мне — никогда. Но ответить может так, что любое вранье будет благом…

— Потому что если бы я тогда тебя взял, то получил бы не то, что хотел. Не полностью.

— Не полностью? — эхом повторяю я.

— Да. Я получил бы тебя на время. А мне надо было навсегда.

— У тебя все равно не получилось.

— Получилось, как видишь.