Каким образом мы оказались на диване, я не помнила совершенно. Кажется, вздохнула разочек, когда мне Симонов это позволил сделать, отвлекшись на прикусывание моей шеи и раздирание ворота футболки, и вот мы уже в горизонтальной плоскости!

Я распластана под тяжеленным телом Симонова, и ситуация из жуткой стала просто катастрофической.

Симонов легко стащил с меня основательно измученную футболку, дернул рубашку с себя, пуговицы дробью поскакали по всей гостиной!

За эти микросекунды я успела немного прийти в сознание и даже уперлась ладонями в его каменные плечи, но тут Симонов полностью накрыл меня собой, и шок от ощущения его горячей кожи на своей коже выбил все остальные ужасы, которыми полнилась моя дурная летящая голова.

Он меня плавил собой, словно горячий нож — податливое масло!

Раны мне наносил!

И боль от этих ран, от этих прикосновений, была неожиданно сладкой.

Я уже смирилась с тем, что первый мой раз будет именно таким. Жестким, безумным. Травматичным.

И просто позволила этому происходить, раз уж ничего сделать было невозможно.

Симонов, жадно трогая меня везде, куснул за шею, спустился ниже, потом поднялся обратно к лицу, лизнул, широко и жарко, скулу… И замер.

И я замерла.

А когда он приподнялся на локтях, внимательно всматриваясь в мое лицо, сумела освободить руки и закрыла глаза ладонями.

Почувствовала, как Симонов встал, полностью отпуская меня, легла на бок и свернулась клубочком, подтянула колени к груди, да так и замерла, закрывшись, тихо всхлипывая от пережитого стресса.

И от облегчения, что ничего не случилось ужасного.

Потому что поняла уже, что Симонов не будет продолжать. Не будет настаивать на сексе, трогать меня, целовать. Принуждать.

В этот момент я не понимала, каким образом все так закончилось, просто радовалась этому.

Губы распухли, щеки горели, кожа моя, тоже подвергшаяся безжалостной атаке, пылала.

А я рыдала от облегчения.

Дернулась, когда что-то упало на меня сверху, но это оказался пушистый плед.

Симонов укрыл меня им, а сам уселся на корточках перед диваном, вглядываясь в мое зареванное лицо.

— Настя… — голос его был хриплым и спокойным.

Невыносимо спокойным!

Ужасный человек! Ужасный! Монстр!

Мне снова захотелось его ударить, но как-то вяло. Наверно, всю энергию высосал из меня, гад!

Ее и без того не было практически!

— Настя, чаю принести тебе? Воды? Успокоительного?

Успокоительного? Ах ты, сволочь!

— Себе успокоительного накапай, — тихо рявкнула я сквозь закрывающие лицо ладони, — и брома заодно! Лошадиную дозу!

— Ого, — рассмеялся Симонов, и я замерла, тревожно прислушиваясь. Смеющийся Симонов — это что-то на инопланетном… — А ты — крепкий орешек.

— Зубы сломаешь, — огрызнулась я, потом отвернулась, — уходи. Или лучше… — тут я села, осененная новой идеей, — отвези меня домой. Вот. Хватит уже, понянчилась я.

— Не могу, Насть, — вздохнул Симонов, по-прежнему сидя перед диваном на корточках. Он был возмутительно полуголым и возмутительно сексуальным сейчас. Растрепавшиеся волосы, пятна от моих ладоней на щеках, прикушенная нижняя губа. Это я цапнула так, похоже. И поделом! Насильник какой, ты смотри-ка!

Сейчас Симонов на насильника не тянул, слишком спокойный, и взгляд чуть-чуть виноватый… Мне так показалось, по крайней мере.

Я смотрела на него, широкоплечего, сильного, красивого… И ловила себя на том, что, несмотря на происшедшее, не боялась его.

У того, что случилось, были какие-то причины, пусть и субъективные. И я хотела их услышать.

Хотела понять этого человека.

А уехать… Успею.

Не может он…

Сама уеду!

Когда решу.

Он меня не сможет удержать. Силой — не сможет. Верней, только силой и сможет. А ему этого не надо, похоже…

Наверно, именно в то мгновение, когда мы сидели друг напротив друга после неудавшегося насилия со стороны Симонова, и начало формироваться мое неправильное, безумное отношение к нему.

Зачатки моей душевной болезни под названием «любовь».