Давнее болезненное состояние семьи, начавшееся еще с момента Алениного падения, с этими новостями только усугубилось. Все замедлились и поутихли. Смех слышался все реже, а все чаще всхлипывания за дверью Алениной комнаты. Гостей уже не звали, все силы были направлены на одно – любой ценой вытащить Робочку.

Лидка все время хлопотала на кухне, наваривая Робочке любимые молочные супчики, вдыхая жизнь в пюрешечку, заваривая ароматный чай и подмешивая туда какие-то свои травки, которые она считала укрепляющими. Старалась из последних сил. А как же, стукнуло ей уже восемьдесят семь, и силы действительно были на исходе. Память подводила все чаще и чаще, и Катю это тоже пугало. Она иногда просто не понимала, серьезно говорит Лидка или смеется над ней.

– Катюля, я забыла, как резать картошку, чтоб пожарить… Вот так? – и она кромсала картофелину на корявые кусочки, даже не почистив ее. И начинала плакать и всхлипывать, как маленькая девочка, понимающая, что делает что-то не то и сейчас придут родители и начнут ее ругать. Или вдруг ставила на плиту пластиковую посуду, а потом спохватывалась, когда та начинала плавиться и едкий запах наполнял всю комнату. Глаза ее, прекрасные зеленые глаза с поволокой, смотрели боязливо, вопросительно и молили о помощи. А чаще горько плакали.

Всю жизнь внутри нее цвело и бушевало лето, но сейчас лето это начинало с устрашающей быстротой уступать осенней слякоти и мгле. А еще в ней стремительно просыпался ребенок, которого все старики так боялись, капризный плаксивый и опасный ребенок, отметающий все накопленные за жизнь привычки и навыки, уводящий из настоящей жизни куда-то в грезы и фантазии, превращающий память в дырявое сито. Но Лидка старалась, ах, как она старалась! Каждое движение она продумывала и проживала – если ставила что-то на стол, тарелку ли, чашку, то долго смотрела на предмет, пытаясь запомнить свои движения, фокусируясь на том, что сделала. Но память все равно превращалась в рыбкину… Как так возможно – отвернулась и сразу забыла.

«Старость одинокая пора, – говорила она. – После какого-то возраста ты словно начинаешь исчезать». Слезы почти не просыхали в ее некогда лучистых глазах. Она оплакивала любой свой промах, всякую неряшливость, каждый невпопад заданный вопрос. Катя с Лиской как могли ее утешали. А она в ответ смотрела на них с надобностью во взгляде. Единственное, что Лидка помнила – что с утра надо занимать кухню и кормить Робочку. Чем, как – уже не так было важно, но самый ключевой ее в жизни пост должен был быть во что бы то ни стало занят! И именно ею! Это она не забывала и, так или иначе, с помощью внучек, Принца, Алены или Валентины, миссию свою выполняла, выдавая любимому зятю завтраки, обеды и ужины, слегка пересоленные от обильно пролитых слез.

Лидка и Роберт сдавали. По-разному, но почти одновременно, словно всю жизнь выбирали вместе нужное место и время и вот наконец выбрали, определились, сговорились, сами того не зная. Алена почти забыла о том, что еще недавно была прикована к постели со своими переломанными руками-ногами и покореженной психикой, а теперь, очнувшись как ото сна и совершенно не хромая, бросилась в бой за самых любимых. Рука ее так и осталась в полусогнутом положении, но это не мешало ей обласкивать любимых. Продукты, поездки по Москве, муж, мама, хлопоты и заботы были теперь на ней. Катя занималась врачами, ну и своей семьей, конечно. У младшей, Лиски, возраст был вполне уже зрелый – целых девятнадцать, МГУ, факультет журналистики, но на нее тоже взвалили какую-то часть ответственности за семью.

Принц, вечный гражданский муж, был призван охранять покой Лидки. Внушительная с Лидкой разница в годах – минус целых двенадцать лет – пока что держала его на плаву, а десятилетия, так или иначе проведенные вместе, вселяли в него необходимый авторитет. Так-то Лидка никогда его в жизни особо не слушала и не слушалась, но, подбитая коварной болезнью, поутихла и все чаще кивала на все его просьбы и замечания. Принц же делал вид, что ничего такого с Лидкой не происходит, а просто радовался, что у подруги его, можно сказать, улучшился характер и ее беспокойный еврейский ум слегка подутихомирился. Он перестал говорить ей, что она много раз рассказывает одну и ту же историю. Пусть будет так, решил он, если история помогает ей снова и снова проходить по каким-то потаенным переулкам ее памяти и заново переживать лучшие моменты жизни. Почему нет? И заинтересованно кивал – да брось ты, да не может быть, да ты что?!

Из ее комнаты постоянно доносилось мерное Принцево бурчание – он тоже по-своему вспоминал жизнь и был счастлив, что Лидка его почти не прерывает своими колкими замечаниями. Казалось ему, что эти воспоминания как нельзя лучше повлияют на Лидкину память и она вдруг очнется, как спящая красавица после глубокого сна.

– Вот понимаешь, случается так, – начинал свой рассказ Принц, – волей ли провидения или по какой-то другой причине, что в твоей жизни появляется человек и все летит к черту… и настроение, и привычки, и рассудок, и мозги… Вот так и ты выцыганила меня из моей оркестровой ямы на свет божий… Сидел я там, мучил свой альт – а ведь неплохим был альтистом! – а тут на сцене появилась ты каким-то макаром!

– Макаром? – переспросила удивленная Лидка.

– Именно. Вышла первый раз на сцену… Нежданно-негаданно, явилась из какого-то там училища. И какая-то ты была… неописуемая…. Мне, во всяком случае, именно так показалось. А я в то время только что пережил несчастную первую любовь. Ты, небось, и не помнишь мои страдания… Та первая любовь была для меня чем-то вроде гражданской войны, быстрая и беспощадная, когда спят, где придется и не всегда раздеваясь, жрут что попало, давясь от спешки, а еще везде темно, воет ветер и мороз, – вот такое у меня осталось от нее ощущение, хотя дело было летом. Ну это так, по мотивам воспоминаний… Даже имени ее не помню… Вроде Клавдия… Хотя не точно. Зато мурашки до сих пор по телу…

Лидка взглянула на руки Принца, пытаясь разглядеть эти мурашки столетней давности.

– А тут ты на сцене, Лидок, вся такая лучезарная, вечно смеющаяся, далекая и одновременно близкая-близкая… Порхаешь, прыгаешь, ножками туда-сюда, только и мелькают перед глазами! А какие божественные у тебя были щиколотки! Это же одно заглядение! Я был готов сидеть в этой оркестровой яме вечно, лишь бы тебя видеть! И ракурс такой еще интересный, снизу вверх!

– Толя, что ты такое говоришь! – казалось, Лидка даже покраснела.

– А что я такое говорю? Это чистая правда, мать моя! Что в женщине самое важное? Какая под ней нога! Вот и я свои ноги высмотрел! И тут нас как сквозняком потянуло друг к другу, помнишь? – спросил Принц и громогласно засмеялся.

Лидка хотела было что-то возразить, но лишь застенчиво улыбнулась, словно в этот момент вспомнила лицо красивого молодого человека, который все прилаживал и прилаживал свой вишневый альт себе под подбородок, а глазами искал Лидкин взгляд. Он был действительно красив – что альт, что Принц, – не случайно его так сразу и прозвала Лидкина мама, Поля. Правда, прозвище у него звучало чуть длиннее – Принц Мудило. И подходило ему на все сто процентов – красив, блондинист и статен, как сказочный принц, но бестолков и недалек, как обычный мудило. Но разве это было важно? Человеком он был добрым и хорошим, пусть жадным и с нудятинкой, но разве могло это играть решающую роль в Лидкиной любви?

Так он и остался подле нее на всю жизнь, найдя в ней свое мужское счастье, охраняя ее и следуя по пятам, по жизненному течению. А сейчас сидел, глядя на свою давнюю любовь, и понимал, что уходить, физически ли, ментально ли, всегда гораздо легче, чем оставаться. Он тут, в реальном мире, с обыденными проблемами, привычными делами, походами в магазин и сидением в ее комнате, а она уже немного не здесь, а где-то неподалеку, куда уже не дойдешь, не доедешь, а можно только дофантазировать. Но день на день не приходился – то тихая и подозрительная, нехотя, а иногда и невпопад отвечающая или вовсе молчащая, то обычная Лидка, живая, веселая, искрящаяся, со своими вечными шуточками:

– Как я себя чувствую? Как женщина, родившаяся в 1903 году! Вот как я себя чувствую! У меня теперь не жизнь, а ежедневная гибель Помпеи…

И поди пойми, хорошо это или плохо!

Но все равно, худо-бедно, Лидка пока держалась на плаву. Да, многое забывала, да, отчаянно плакала, если что-то не удавалось, как прежде, но тащила на себе дом из последних сил. С помощью Валентины, конечно. Без присмотра ни дом, ни Лидку теперь уже никогда не оставляли. Особенно после случая, когда она ушла искать братьев.

Их вообще у родителей было четверо – двое братьев и две сестры, Арончик с Рафаилом и Лидка с Идкой, но к своим восьмидесяти восьми годам Лидка осталась одна. Младший, Арон, ушел первым еще в середине семидесятых – сердце не выдержало. Самый старший, Рафаил, подзадержался еще лет на восемь, а Ида доскрипела до самого конца восьмидесятых. Затуманенный Лидкин мозг не мог смириться с этими потерями и искал любую лазейку, чтобы подвергнуть этот факт сомнению. Лидка иногда набирала какой-то забытый телефонный номер и долго вслушивалась в гудки или в шипящую тишину. А когда ее спрашивали, кому она звонит, отвечала всегда странно и витиевато:

– Да так, еще один кирпич вытащили из старой постройки…

Признаваться в своих сомнениях, видимо, боялась и где-то в глубине души все понимала, но почему бы не проверить еще разок? А однажды все-таки ушла искать братьев. Недалеко, но ушла. Она всю жизнь к сестре и братьям относилась очень нежно, как могла оберегала и пестовала, они вроде как выросли друг из друга. Вот и ушла как-то их искать. Соскучилась. Катя спохватилась минут через пять, как раз собиралась с детьми выйти на воздух, а тут увидела, что бабушки в квартире нет. Посмотрела с балкона во двор, сразу ее и увидела. Идет себе Лидка тихонечко, в пальтишке не по сезону, подходит к каждому черному ходу – а на Горького все дома со стороны дворов имели черный ход, у каждого подъезда и магазина был свой. Тянет дверь, та, конечно, не поддается, и идет дальше. Катя бросила детей и побежала за бабушкой.

– Ой, Козочка, – удивилась Лидка, – что ты такая расхристанная, мать моя! Что ты тут бегаешь?

– Тебя ищу! Пойдем домой!

– А что меня искать-то? Я тут как на ладони. Решила выйти прогуляться. Арончика ищу. Арончик не заходил? – наивно спросила она.

– Он же умер давно…

– Что ты такое говоришь? – расстроилась бабушка. – Не надо так о живых людях. Это плохая примета…