Баия – это не только город красок: это еще и город церквей, своего рода бразильский Рим. Говорить, что церквей здесь столько же, сколько дней в году, может, было бы преувеличением, – как и утверждать, что в заливе Гуанабара, на котором стоит Рио, триста шестьдесят пять островов. На самом деле церквей в Баие, вероятно, около восьмидесяти. Но именно они господствуют над городом. В нынешних мегаполисах современные здания и небоскребы давно уже переросли взлетающие к небу шпили седых соборов; наверное, нет ничего символичнее той старой церкви на Уолл-стрит в Нью-Йорке, которая некогда возвышалась над улицей, а теперь скромно ютится в тени дворцов, которые отстроили себе банки. В Баие же церкви всё еще властвуют над городом. Они величественно высятся на просторных площадях, окруженные монастырями и садами, и каждая посвящена своему заступнику – Франциску, Бенедикту или Игнатию. Именно с церквей начался город; они старше и губернаторского дворца, и роскошных особняков. Именно под их сенью селились люди, уповая в чужом краю только на защиту Бога, и, когда моряки, много недель подряд видевшие только синь неба да синь океана, наконец различали на горизонте землю, первое, что бросалось им в глаза, – это благочестиво воздетые к небу церковные башни. И первым делом они направляли стопы к Богу – вознести благодарность милосердному Господу за счастливое плавание.

Самая мощная, хотя и не самая красивая, из здешних церквей – это католический собор, прилегающий к старому коллегиуму иезуитов, церковь великих воспоминаний, в которой погребен первый губернатор Мем ди Са и проповедовал отец Антониу Виейра. Это первая церковь в Бразилии и, вероятно, во всей Южной Америке, вход которой облицован настоящим мрамором; те же корабли, что вывозили из Баии сахар, возвращались с грузом ценного камня. В ту эпоху люди веры не жалели никаких средств для отделки церквей. Приземистые улочки погрязали в темноте и тесноте; девять десятых черного населения жили в хижинах и мокамбо. Но церковь в этой далекой земле, не знавшей роскоши, должна была поражать великолепием, поэтому и везли сюда синюю плитку, azulejos, для украшения стен, а золото из Минас-Жерайса покрывало темную древесину ослепительным блеском. Потом между орденами началось соперничество. Если иезуиты возводили просторную, пышную церковь, то францисканцы хотели построить еще краше. И вправду, пропорции у Сан-Франсиску получились яснее и чище; а до чего чарующи переходы этого монастыря! Стены пестрят азулежу, помещения декорированы резьбой из драгоценной жакаранды, потолки обиты панелями, и в каждой мелочи чувствуется господство взвешенного, утонченного вкуса. Но и кармелитам, и бенедиктинцам тоже хотелось, чтобы их соборы ничем не уступали по красоте; а потом явились негры и возжелали собственную церковь, чтобы мадонна в ней была черная и святые имели кожу такого же цвета, как и у прихожан. Так что сегодня церкви и монастыри в Баие повсюду: почти невозможно пройти по большой улице и не наткнуться на одно из этих строений, обладающих особым очарованием старины. В колониальные времена каждый верующий, желавший помолиться, нашел бы для этого место в любой день и час. По сегодняшним меркам, благодаря этому набожному состязанию, церквей здесь даже слишком много: заполнить их все невозможно, и не один день и не два уйдет, чтобы полюбоваться каждой из них во всех ее подробностях и особенностях.

Это изобилие церквей (в новых бразильских городах их всё же меньше по сравнению с Европой) поразило меня. Я спросил у любезного священника, который меня сопровождал: продолжает ли Баия и поныне оставаться городом благочестия? Тот сдержанно улыбнулся и сказал: «Да, люди здесь набожны. Но на свой лад». Сначала я не понял, какой намек скрывался в скользнувшей по его губам улыбке, тем более что ни отрицания, ни осуждения в ней не чувствовалось. Священник имел в виду лишь особый вид набожности, который не в полной мере соответствует нашим представлениям и с которым я в последующие дни познакомился ближе. Баия – самый черный из больших городов Бразилии; наряду с другими атрибутами прошлого, он также сохранил исконное африканское население и еще не настолько, как другие города, осветлился за счет притока европейских переселенцев. А негры – уже не одно столетие самые верные, самые усердные, самые страстные последователи церкви; только вот проявления их веры имеют немного иной оттенок. Для этих наивных, не отягощенных лишними размышлениями новоявленных христиан церковь никогда не была местом вдумчивого самопогружения и тихого душевного созерцания; в католицизме их больше всего прельщали великолепие, таинственность, яркость и пышность обрядов. Еще четыреста лет назад Аншиета писал, что музыка – лучший способ склонить негров к крещению. И по сей день у этого добродушного, легко распаляемого народа религия неразрывно связана с праздником, радостью и зрелищем; каждое шествие, каждая процессия, каждая месса дарит им чувство счастья. Поэтому Баия – город религиозных торжеств. Праздник в Баие – не просто день, отмеченный в календаре красным цветом: он неминуемо превращается в народное гулянье, в грандиозный спектакль, и весь город стремится так или иначе принять в нем участие. Сколько таких праздников в году – никто точно не скажет; вероятно, потому, что, поддаваясь этому странному смешению искренней религиозности и страсти к увеселениям, народ постоянно придумывает новые.

Так что даже не требуется особого везения, чтобы увидеть в Баии народный праздник; мне вот повезло: я застал день, когда здесь чествуют покровителя города – Бонфина. Этот святой, которого ни в одних святцах не найти, имеет в Баие собственную церковь, которая расположена примерно в полутора часах от города на холме, откуда открывается завораживающий вид, и на праздничной неделе становится центром разнообразных торжеств. Люди позажиточнее целыми семьями снимают жилье вокруг площади, а потом ходят друг к другу в гости, ведут беседы и пируют в дружеском кругу; в это время на широком четырехугольнике в центре собирается простой люд – многие тысячи, которые с вечерней службы до утренней, в мягком белом сиянии звезд, чествуют святого самым веселым и непринужденным образом. Фасад церкви залит электрическим светом, а в тени пальм стоят бесчисленные палатки, где предлагают еду и напитки. Черные баиянские женщины, сидя на корточках возле маленьких печурок, установленных прямо на траве, потчуют собравшихся разными дешевыми лакомствами, а подле них посреди всей этой кутерьмы спят, закутанные в белые простыни, их дети. Крутятся карусели, люди гуляют, пляшут, болтают, играют на музыкальных инструментах; с вечера до утра и с утра до вечера здесь кишит народ, прибывший почтить городского святого как церковной мессой, так и беззаботным весельем. Но самая главная, самая незабываемая церемония праздничной недели – церковное омовение, lavagem do Senhor do Bomfim[123]. История возникновения этого обычая, который нигде больше не практикуется, очень характерна для Баии. Церковь Бонфина изначально была церковью чернокожих. И, по всей видимости, однажды священник общины заявил, что накануне праздника надо бы тщательно прибраться в церкви и как следует отдраить пол. Черные христиане охотно взялись за дело: для искренне верующих это прекрасная возможность показать любовь и уважение к святому! Конечно же, всё подмели и отскребли на совесть; народу собралось уйма – все хотели удостоиться чести навести порядок в доме доброго отца Бонфина. С этой в высшей степени набожной затеи всё и началось. Но в силу наивного, детского взгляда на жизнь прихожане превратили уборку церкви (как и все остальные религиозные действа) в потеху. Они мели и терли наперегонки, словно хотели смыть собственные грехи; сотни и тысячи людей приходили из ближних и дальних мест – с каждым годом всё больше. И как-то так вышло, что из благочестивого обычая вырос народный праздник – такой бурный и экстатичный, что духовенство возмутилось и запретило его. Но воля народа, не желавшего расставаться с радостной традицией, заставила возродить lavagem do Senhor do Bomfim; ныне это один из самых впечатляющих праздников, которые я видел на своем веку, и отмечает его весь город.

Начинается праздник с шествия к церкви Бонфина, которое почти за два часа обходит целый город, потому что все жители хотят его увидеть. И это настоящий народный праздник, а не как в Ницце сегодня – карнавал, устроенный коммерсантами в рекламных целях и проплаченный туристическими агентствами; он безмерно трогателен в своей простоте. Утром на площади перед рынком собираются участники парада, предвкушающие действо: подъезжают грузовики с рынка, подтягиваются запряженные ослами повозки, которые украшены самым дешевым образом. Ах, как чарующе безыскусны эти украшения! На лошадь наброшено кружевное покрывало с домашней кровати, колеса грузовика обмотаны разноцветной папиросной бумагой: красной, зеленой, желтой; маленькому ослику сделали маникюр, посеребрив копытца, а бочонки для омовения – самые обычные бочонки с рынка – выглядят роскошно благодаря золотой краске; весь декор этого шествия обходится максимум долларов в десять. Однако смотрится оно ярко и впечатляюще благодаря баиянским женщинам, которые, выступая со свойственной им прекрасной величавостью, в набожном порыве проделывают весь долгий путь под палящим солнцем, держа на головах бочонки и кувшины с цветами. Эти черные королевы выглядят великолепно: к обычному пестрому наряду они по случаю праздника добавляют кружевную шаль и звенящие бусы; каждая из них светится счастьем, радуя добродетельным дефиле и святого, и весь народ. На арбах и совсем древних повозках сидят молодые парни, горделиво закинув на плечи метлы, словно оружие, и фальшиво гремит несмолкающая музыка самодеятельного духового оркестра; всё это сверкает и кипит в ослепительном свете; позади синеет море, а над головами – небо. Так стартует эта вакханалия цвета и радости.

Наконец с обычным для Бразилии опозданием процессия начинает движение. Впереди выступает длинная вереница женщин с кувшинами на головах. Украшенный караван тянется по городу очень медленно, чтобы все могли его увидеть. Из дверей и окон машут и кричат: «Viva o Senhor do Bomfim!»[124]; старики выносят на улицу неказистые плетеные стульчики, чтобы ничего не пропустить: бразильцы настолько невзыскательны, что любое зрелище для них само по себе праздник. Поскольку шествие длится почти два часа – и всё это время участники несут, не накреняя, кувшины, из которых нельзя пролить ни капли, – мы заранее поехали в церковь, чтобы встретить их там. Но в церкви уже было полно народа. Женщины, мужчины, бесчисленные хохочущие негритята толклись в ожидании праздника, притиснутые друг к дружке; в окнах, в ризнице, на ступенях – всюду, дрожа от предвкушения, маячили пушистые темные головки. Однако – это я понял позже – длительное ожидание у этих легковозбудимых людей только доводит напряжение едва ли не до чувственного наслаждения; и когда первый залп приветственного салюта известил, что внизу, на дороге, из-за поворота показалась голова процессии, последовал такой взрыв ликования, какой мне редко когда доводилось видеть. Черные дети на радостях лупили в ладоши и топали ногами, взрослые кричали: «Viva o Senhor do Bomfim!»; минуту просторное помещение церкви буквально гудело от торжествующего многоголосья. Но процессия была еще далеко. Возбуждение нарастало – это было видно по напряженным лицам – и постепенно переходило в эйфорию. При каждом залпе раздавался новый выкрик: «Viva o Senhor do Bomfim!» – новые рукоплескания и рев, которые становились всё громче и громче: должен признать, что это скопившееся нетерпение, эта сгустившаяся страсть огромной толпы отчасти передались и мне. Всё ближе, ближе… Наконец женщины, двигавшиеся во главе колонны, величественной поступью вошли под своды церкви, чтобы благоговейно возложить к алтарю цветы: сверху я видел, как осанисто шествуют они через толпу под градом криков, а вокруг колеблется плотное море голов, тысячи разверстых в диком вопле губ, с которых срывается один и тот же возглас: «Viva o Senhor do Bomfim! Viva o Senhor do Bomfim!» Сгустившееся ожидание было почти осязаемо, словно огромное черное животное готовилось наброситься на добычу. И вот наконец настал долгожданный момент. С профессиональной напористостью несколько полицейских оттеснили народ от центра церкви, освободив плитку, которую предстояло мыть. Воду из кувшинов – под неумолчный, бурный гвалт ликующей толпы – выплеснули на пол, и первые уборщики взялись за швабры. Всё это в благочестивой, смиренной манере – они еще помнили, что совершают религиозный обряд; прежде чем приступить к работе, они поклонились алтарю и перекрестились. Но остальным тоже уже не терпелось послужить святому, и долго сдерживаться толпа не могла; накал предвосхищения, шум и ликование вогнали собравшихся в настоящий экстаз. И вдруг началось неистовство, будто посреди церкви разбушевались сотни черных чертей. Люди вырывали швабры друг у друга, иногда двое, трое, десятеро метались по церкви, намертво вцепившись в один черенок; те, у кого швабры не было, ложились на пол и терли плитку голыми руками, и каждый, буквально каждый кричал: «Viva o Senhor do Bomfim!»; дети – тоненькими, пронзительными голосками, а у женщин и мужчин это скорее напоминало стон наслаждения. Никогда в жизни я не видел такой дикой массовой истерии. Одна девушка, в обычной жизни наверняка тихая и сдержанная, оторвавшись от своих, вскинула руки вверх; лицо ее было искажено сладострастной судорогой, как у вакханки, и она пронзительно кричала: «Viva o Senhor do Bomfim! Viva o Senhor do Bomfim!», – пока не сорвала голос. Другая от ора и буйства лишилась чувств, и ее вынесли на воздух; тем временем бешеные черти неистово терли, драили и мели, чуть ли не до крови срывая ногти, – и было в этой религиозно-сладострастной чистке что-то настолько захватывающее и заразительное, что, возможно, и я сам, если бы оказался в центре экзальтированной толпы, схватился бы за швабру. Это было, в сущности, первое массовое помешательство, которое я наблюдал, и оно казалось тем невероятнее, что происходило в церкви, без алкоголя, без музыки, без стимуляторов, средь бела дня, под благостно сияющим небом.

Но в этом и заключена тайна Баии: здесь с давних времен религиозное чувство так загадочно переплетено с любострастием, что ожидание или длительное предвкушение повергает людей – в первую очередь негров и метисов – в коллективное исступление. Не случайно Баия – город сandomblé и macumba, в которых древние кровавые африканские ритуалы самым причудливым образом сочетаются с католическим фанатизмом. О макумбе написано много, и каждый иностранец хвастается, что видел «настоящую» благодаря некоему посвященному другу; необычность, чужеродность этих ритуалов, которые негры предусмотрительно скрывают от полиции, придали им статус диковинки и породили псевдоподлинные постановки – подобно тому, как в Индии выступают йоги, нанятые Куком[125] специально для туристов. Макумба, которую я видел, – честно признаюсь – несомненно была постановочной. Проходила она в полночь в лесу; до этого мы полчаса лезли и карабкались по скалам и кустам – труднодоступность должна была усилить иллюзию запретности и загадочности, – и наконец добрались до хижины, где при скудном свете собралась дюжина негров и негритянок. Они ритмично били в литавры и хором тянули одну-единственную мелодию, которая не менялась – не менялась вообще, – и эта монотонность уже сама по себе бередила чувства и возбуждала нетерпение. Потом наступил черед шамана с его плясками и жертвоприношениями; он то и дело прикладывался к крепкому сахарному самогону и жевал табак; танцы и буйство продолжались без конца, так что уже походили на эпилептический припадок; и наконец один из участников рухнул наземь – с онемевшими членами и закатившимися глазами. Я ни на секунду не забывал, что всё это подготовлено и отрепетировано, но тем не менее благодаря танцам, возлияниям, а главное, мрачной, ужасно нервирующей своей монотонностью музыке, в этом спектакле было нечто дурманящее – так же, как и в церкви Сеньора-ду-Бонфина, где наслаждение шумом, экстаз ради экстаза заражали даже самых мирных, тихих людей. Снова та же история: то, что в Бразилии уже отполировано современностью, те истоки, которых уже не найти под слоями европейского влияния, всё первобытное, кровавое и экстатическое, целые утерянные эпохи – здесь, в Баие, еще отдаются таинственными отголосками, и в редких проявлениях можно почувствовать их подспудное присутствие.