Клеймо он в то утро так и не взял.

Рябой чиновник пододвинул ему железо через стойку — тёплое, готовое, как накануне, — и Хабаров поглядел на него и не взял. Постоял, слушая, как от ворот катит первая тележка, как за стеной без устали идёт заводское «так-так-так», и что-то в этом ровном стуке, в готовых прикладах, выставленных к сдаче приклад к прикладу, перевернулось у него внутри из вчерашней усталости в очень холодную, очень ясную решимость.

— По наружности не буду принимать, Спиридон Палыч, — сказал он. — Поставьте кого хотите. А я к полковнику.

Чиновник открыл рот, закрыл и торопливо перекрестил его в спину — не то благословил, не то отпел.

Принимать по наружности значило сдаться. Это Хабаров понял ещё ночью, лёжа лицом к стене у Аграфены, перебирая ловушку так и эдак и всякий раз упираясь в одно: пробка в кармане законна, а ход ею ведёт под статью. Спорить с полковником было нельзя — спор он вчера проиграл вчистую и понимал, что проиграл. Полковник стоял на своём не от глупости и не от корысти. Этого не перешибёшь словом. Это перешибёшь только одним: показать, что складность его, Хабарова, не крадёт у срока, а срок этот сберегает.

Не уликой в ведомости. Уликой он вчера и ткнул — и получил в ответ статью. Надо было железо, которое говорит само, без приёмщика, без пробки в кармане, без его слов. Надо было собрать партию.

* * *

Принял его Вельяминов не сразу. И стоя — кресла не предложил.

— Опять вы, подпоручик. — Вельяминов выровнял на столе папку, и блёклые глаза смотрели без вчерашнего терпения, скорее с досадой человека, которому мешают работать. — Я полагал, мы вчера договорились.

— Договорились, господин полковник. По наружности я сегодня не принимал — отдал пост. — Хабаров стоял прямо, держа руки по швам, и говорил коротко, как стреляют одиночными. — Дозвольте просьбу. Не опыт в инструментальной, вы его запретили. Партию. Дайте мне собрать одну малую партию винтовок к единой мере. Из заводского задела, своими руками, в нерабочее время, чтоб наряд не стоял ни часу. И дозвольте показать её рядом с обычной. Не мне показать — делу.

Полковник молчал, и в молчании этом Хабаров читал быстрый чиновный расчёт: где тут подвох, чем это грозит, как от этого избавиться вернее.

— А откажете, — добавил он, — так я и приму, что отказали не лекалу. Отказали поглядеть.

Это было дерзко, и он знал, что дерзко. Полковник чуть склонил голову набок.

— Вы меня брать на слабо вздумали, подпоручик? — Без гнева. Почти с любопытством. — Молоды. — Он отошёл к стене, постоял к Хабарову спиной, к серому свету. — Извольте. Любопытно даже. Соберёте вашу партию — руками, по ночам, как обещаетесь, без единого человека от наряда и без копейки заводских денег. И вот что: через неделю из Главного артиллерийского управления едет ревизия — смотреть, отчего казённый завод недодаёт фронту. К ней и покажете. При мне и при ревизоре. Выйдет ваша мера — поклонюсь и сам стану за неё. Не выйдет, а я наперёд знаю, что не выйдет, — тогда, подпоручик, вы эту вашу железку при господине ревизоре собственноручно положите на стол и доложите, что заблуждались. И поедете куда я говорил. Идёт?

— Идёт, господин полковник.

— Семь дней. — Вельяминов вернулся к столу, к своим ровным стопкам, поставив на просителе крест. — С Богом. Ступайте мечтать.

Хабаров вышел в коридор и впервые за сутки позволил себе выдохнуть. Холодная половина головы уже считала, и счёт выходил скверный. Семь дней. Своими руками. Без людей, без денег, без станков сверх того, что урвёшь в чужую смену. И в конце — ревизор, при котором ему либо поклонятся, либо снимут голову. Он сам, своей просьбой, заложил петлю на той же шее. Разница была одна, и за неё он держался: вчера петлю на него накинули чужой рукой, а нынче он сам подставил под неё голову — на своих условиях, со своим железом, в свой срок.

Оставалось это железо сделать.

* * *

Лукича он перехватил в обед, у дверей механической, где старый мастер курил, привалясь к косяку и щурясь на двор сквозь дым. Выслушал, не перебивая. Сплюнул.

— Стало быть, сам в хомут полез. — Прищур разбежался белыми лучиками, и не понять было, чего в нём больше, осуждения или одобрения. — Семь ден. Партию. Своими руками. — Он крякнул. — А руки чьи? Мои, выходит. У тебя-то руки благородные, ты мерить горазд, а коробку под меру свесть — это, вашбродие, не пробкой в гнездо тыкать.

— Ваши, Степан Лукич. Больше ничьи. И мои, сколько умею. Платить мне нечем, прошу сверх стыда.

— Стыд побереги, пригодится. — Лукич затоптал окурок. — Сколь штук берёшь?

— Десять. Чтоб наверное. И десяти довольно показать.

— Десять впору. — Мастер пожевал ус, и видно было, что он уже там, в металле, прикидывает, как и из чего. — Только ты, барин, в одном смыслишь, в другом нет. Десять годных к единой мере я тебе из десяти заготовок не сведу. Сталь нынче гуляет, завод под нарядом гонит вал, заготовка к заготовке не равна. Из десяти добрых выйдет от силы пять. Стало, брать надо вдвое, втрое. Перебирать.

Он отметил это мгновенно и без удивления: вот она, цена, которую он пока не считал. Не в людях, не в днях. В выходе годных. Чтобы получить десять взаимозаменяемых, надо извести вдвое-втрое заготовок, и каждую — через руку доводчика. На показ — сойдёт. На завод, которому надо тысячу винтовок в день, — это не ответ, а насмешка. Он отложил эту мысль в сторону, как откладывают занозу: вытащу после, сейчас не до неё.

— Берём вдвое, Степан Лукич. Двадцать. Переберём.

Старик глянул на него долго, по-новому — не как давеча на молодого, что набивает обещанную шишку, а как глядят на человека, который только что сам, без подсказки, увидел дно ямы, куда лезет.

— Ишь, — сказал он только. И пошёл в цех вперёд Хабарова.

* * *

Собирали по ночам, когда вал стихал и станки освобождались.

Лукич выпросил у механической два станка на третью смену — не за наряд, за давнюю свою цеховую силу, которую копят полвека и тратят раз в год. Заготовки брали из забракованного и из задела: коробки, что Хабаров отставил недавно, теперь шли в дело — те самые, негодные к старой пригонке, но из которых рука доводчика могла вывести гнездо к единой мере. В этом была горькая складность: спасали то, что вчера сам же забраковал.

Работа шла не так, как мечталось Хабарову той, другой памятью, где сталь покорна, где станок держит сотую долю линии, где меру не доводят руками, а закладывают в оснастку раз и навсегда. Здесь станок гулял, резец грелся, заготовка вела себя при закалке всякий раз чуть иначе. Хабаров мерил. Лукич доводил. Свести гнездо к мере было колдовство, и колдовал Лукич — щурясь на свет сквозь зазор, пробуя кромку на ноготь, снимая надфилем на полволоса и опять пробуя пробкой, той самой, ночной, доведённой по калёному с обеих сторон. Из первой ночи на двух станках вышло три годных короба. Хабаров считал и молчал. Три из восьми. Семь ночей. Десять надо.

— Не пыхти, — буркнул Лукич, не отрываясь от тисков. — Первая ночь всегда дура. Рука вспоминает.

Ночи пошли на один лад, и лад этот был тяжёл. Гул двух их станков и шипение лампы над верстаком. Пахло остывшим маслом, окалиной, палёной стружкой. Хабаров мерил при лампе, переводя в число каждую кромку, и был рад скупому ровному свету инструменталки: при нём глаз ловил, где гнездо ушло на сотую. Лукич доводил. Скоро и сам Хабаров взялся за надфиль — неумело, портя заготовки, но руки понемногу учились тому, что голова знала давно, а пальцы не пробовали отродясь; Лукич, косясь, поправлял ему хватку не словом, а тычком в локоть. Иной короб, добрый с вечера, к утру вело: отпускало сталь, и мера уходила. Такой откладывали молча, и Хабаров вписывал его в свой счёт убыли, не дрогнув. Сталь гуляла, и спорить с этим было нельзя — можно было только перебрать руками.

Вторую ночь рука вспомнила. Вышло пять. К исходу третьей в ветоши на верстаке лежало одиннадцать готовых коробов и при них одиннадцать затворов, доведённых к той же мере, — на один больше, чем надо, и этот лишний грел Хабарова сильнее десяти. Он держал в руках затвор, повёртывал, ловил, как тот входит в чужую коробку — не в свою, под номер пригнанную, а в любую из десяти, в первую попавшуюся, — входит и запирает с тем коротким, сытым лязгом, какого штучная пригонка не давала отродясь. Лязг этот был музыкой. Хабаров слушал его и считал, и счёт впервые за неделю шёл не вниз, а вверх.

К третьей ночи их стало трое.

Нарядчик со сборки — кряжистый, в кожаном фартуке, карандаш за ухом, тот самый, что давеча, при браковке, искренне не понимал, зачем рознить годное, и считал свой сдельный убыток, — пришёл сам. Постоял в дверях, поглядел, как Лукич доводит, а барин мерит. Подошёл к верстаку, взял один короб, взял чужой затвор, не глядя сунул — и затвор сел. Взял другой. Сел. Нарядчик поднял на Хабарова глаза, и в них было не понимание ещё, а первая трещина в том, что он знал всю жизнь.

— Это что ж. — Слова дались ему не вдруг. — Это любой к любому?

— Любой к любому, — отозвался Хабаров. — В том и вся затея.

Нарядчик подержал короб ещё, словно взвешивая на нём что-то своё, не цеховое.

— У меня брат на войне, в пехоте. — Он положил короб на место, аккуратно. — Писал как-то: подобрал ружьё за убитым, затвор не лезет, своё-то бросил в грязь при отходе. Сутки, пишет, безоружный ходил, покуда целое не сыскал. — Карандаш он так и не снял с уха, но говорил уже не как нарядчик, считающий рубль. — Ты, барин, мне раньше зачем толковал, я и не вник. А оно вон что. Любой к любому.

Он ушёл, а на следующую ночь привёл двоих со сборки — после их смены, тихо, на свой страх. Один, молодой и конопатый, Сёмка, оказался скор на руку и взялся набело шлифовать доведённые кромки: выходило у него чище, чем у барина. Другой, постарше, молчун, сел на учёт — вёл огрызком карандаша по доске свой счёт заготовкам и отбраковке, и счёт этот к утру сходился с Хабаровским до штуки. Слова, каким это зовётся, военная сборка уже и не поминала — отвыкли за наряд, позабыли, как от многого позабыли в эту войну, и Хабаров его не сказал. Но это и было оно — первая горстка людей, вспомнивших, поверивших не приёмщику с пробкой, а железу, которое любой к любому.

* * *

Смотр назначили на седьмой день, к полудню, на заводском стрельбище за валом.

Ревизор из управления прибыл с утра — сухой генерал-майор с усталым желчным лицом человека, объехавшего за месяц половину казённых заводов и всюду нашедшего недостачу. Вельяминов держался при нём ровно, гладко, и в гладкости этой Хабаров читал спокойную уверенность: полковник пришёл не на спор смотреть, а на казнь, и заранее знал приговорённого. На дощатом столе у огневого рубежа Хабаров разложил своё хозяйство. Две партии по десять винтовок. Опытная — слева, та, что собирали ночами. Контрольная — справа, десяток, принятый накануне по наружности, каждый затвор пригнан к своей коробке.

— Извольте, ваше превосходительство. — Хабаров говорил коротко, по-уставному, и руки у него были холодны и точны. — Прошу глядеть в две вещи. Сменность и стрельбу.

Он подал знак Лукичу. Старик прошёл вдоль обеих партий и у всех двадцати винтовок вынул затворы. Затем смешал — отдельно десять контрольных в одну кучу на левом краю стола, десять опытных в другую, на правом. Простое, грубое, наглядное.

— А теперь, — сказал Хабаров, — соберём наугад. Чей затвор первым ляжет под руку — тот и в дело.

Он взял часы — старые, с секундной стрелкой; на внутренней крышке было выгравировано «Любимому сыну», — и положил перед генералом циферблатом вверх.

С контрольной кучи начал Лукич. Брал затвор, брал короб, какой ближе, пробовал вложить. Первый сел, да не дошёл до запирания — чужое гнездо тесно. Второй сел, но не запер начисто, повернулся на полхода и встал, и Лукич, кряхтя, взялся за надфиль; на доводку одного узла ушло две минуты с лишком, и генерал успел дважды глянуть на часы. Из десяти контрольных затворов, взятых вразброс, в чужие коробки без доводки легли и заперли начисто три. Семь садились — а запирали с натугой, с люфтом, иной не доходил вовсе; в поле такая даёт задержку, а задержка под огнём стоит жизни. Хабаров называл вслух, ровно, как на поверке: «Чисто. С люфтом. Не дошёл. Чисто. С натугой». Генерал слушал, и желчная складка у рта его делалась глубже — он это видел на каждом заводе, это и была недостача, разнобой, штучная пригонка, винтовка, годная лишь самой себе.

— Опытная, — сказал Хабаров.

Лукич взял из правой кучи первый попавшийся затвор, сунул в первую попавшуюся коробку. Лязг — заперло. Взял второй, и снова тот же короткий сытый щелчок. Третий, четвёртый. Хабаров не называл больше «сел» — он молчал, и за него говорил этот звук, десять раз подряд, без единого сбоя, без надфиля, без пригонки. Любой к любому. На все десять секундная стрелка отцовских часов не дошла до полного круга.

Генерал поднял голову. Впервые за утро в усталых глазах его что-то стронулось.

— Ещё раз. — Генерал не отвёл глаз от стола.

Смешали снова. Снова десять лязгов подряд. Генерал поглядел на Вельяминова, и Вельяминов выровнял несуществующую складку на безупречном рукаве.

Перед отстрелом контрольным вернули их номерные затворы; опытные оставили собранными вразброс. Стреляли с рубежа — по сто патронов на партию, контрольную и опытную вперемежку, чтоб не вышло поблажки.

Хабаров слушал. Мишеней за валом он почти не видел: всё ушло в слух, потому что на фронте его подвёл звук — захлебнувшийся, рваный стук «максима», и тот сбой он узнал бы теперь из тысячи. Контрольная сбоила так же. Девятнадцать задержек на сотне он поймал ухом раньше, чем стрелок успевал чертыхнуться и расшевелить узел рукой: где затвор не дослал, где не заперло начисто, где повело при подаче. Хабаров считал их про себя — он знал, чем эти секунды оборачиваются там, где за них платят головой.

Опытная молчала иначе. Сто выстрелов, десять винтовок, любой затвор в любой коробке — и ни единого отказа в том узле, ради которого всё затевалось. Звук шёл ровный, без той короткой заминки, какую ухо ждёт и не находит. Хабаров стоял у рубежа, порохом несло в лицо, и впервые с Галиции в нём отпустило то, что всю войну ждало сбоя.

К рубежу понемногу стянулся народ. Подходили из ближнего цеха — кто в обеденный час, кто бросив на минуту станок, — становились поодаль, не смея ближе при генерале, и глядели. Были тут и те мастеровые, что неделю назад, при браковке, ворчали на барина и его пробку громче прочих. Теперь они молчали. Нарядчик со сборки стоял впереди, со своими двумя, и по тому, как он, не замечая, мял в руках картуз, видно было, что считает он не задержки и не рубль, а что-то своё. Кто-то сзади негромко обронил: «Гляди ты. Любой к любому». Слова прошли по кучке людей тихо, как пароль. И никто не уходил.

— Сколько вы их собирали, подпоручик? — спросил генерал, не оборачиваясь от рубежа.

— Семь ночей, ваше превосходительство. Без снятия людей с наряда. Из двадцати заготовок десять годных.

— Из двадцати — десять. — Генерал помолчал, и желчь вернулась в его голос, теперь обращённая не на завод, на самую затею. — Стало быть, половина в стружку. И семь ночей на десяток. А мне завод должен давать тысячу в день. Вы мне показали красивое, подпоручик. Показали, что можно. А как это поставить на поток, чтоб не вдвое заготовок и не руками вашего деда, — этого вы мне не показали.

— Никак нет, ваше превосходительство. Не показал. — Хабаров не отвёл глаз. — Сегодня — что можно. Поток — другая работа, и куда больше этой.

Вельяминов шагнул вперёд, и в гладком голосе его не было торжества — только спокойная, законная правота человека, наконец дождавшегося своего.

— Вот об этом, ваше превосходительство, я и докладывал. Складно у подпоручика. Но завод не партии по ночам собирает — завод гонит вал. И покуда господин подпоручик доведёт своё до потока, ежели доведёт, — фронт без винтовки. Я тридцать лет на приёмке и затей таких видел довольно. Все красивы на десяти штуках.

Генерал поглядел на одного, на другого. На столе перед ним лежали две кучи затворов — одна разобрана и заперта десять раз кряду, другая так и осталась грудой негодного к чужому. Он взял из опытной кучи один затвор, повертел в пальцах, как давеча вертел нарядчик, и Хабарову показалось, что он взвешивает на нём то же, что и нарядчик, — что-то не казённое.

— Красиво на десяти, — проговорил генерал. — А под Холмом и Люблином мне нужно на ста тысячах. — Он положил затвор. — Обоих слушал. Думать буду в управлении. — И, уже отворачиваясь, через плечо, Хабарову: — А партию вашу, подпоручик, со стола не убирайте. Пущай полковник на неё ещё поглядит. Полезно.

Он пошёл к коляске, сухой и прямой, унося с собой и приговор, и отсрочку, которых было поровну.

Вельяминов остался у стола. Долго молчал, глядя на десять собранных вразброс винтовок — на то, чего тридцать лет говорил, что нынче, под наряд, на войсковой стали уже не удержать, и что сейчас лежало перед ним, собранное руками туляка, которого он знал сорок лет. Потом поднял на Хабарова блёклые глаза, и не было в них ни гнева, ни вчерашней угрозы — было что-то холоднее и того и другого, незнакомое самому полковнику и оттого опасное.

— Семь дней просили. — Голос полковника был ровен, как всегда. — Я думал, повеситесь. А вы петлю на стол выложили да генералу показали. — Он тронул пальцем крайний затвор, выровнял его параллельно краю стола, привычно, бессознательно. — Ловкий вы человек, подпоручик. Я вас недооценил. Это, — он чуть усмехнулся, одними бледными губами, без веселья, — впредь не повторится.

Он повернулся и пошёл к воротам, прямой, безупречный, наводя на ходу порядок в том, что нынче вышло из порядка.

Хабаров остался у стола, на холодном ветру за валом, и складная победа лежала перед ним десятью затворами, что входили любой в любой. Лукич рядом сворачивал ветошь, пряча инструмент, и щурился ему вслед, в спину уходящего полковника.

— Поклониться-то он не поклонился, — заметил старик.

— Не поклонился, — согласился Хабаров.

— И генерал твой думать уехал.

— Уехал думать.

Лукич сунул надфиль за пояс, поглядел на разложенные винтовки, на пороховой дым, ещё висевший над рубежом.

— А затвор-то любой к любому лёг, — сказал он. — Это, вашбродие, со стола уже не убрать. Хоть полковник, хоть кто. Видали — значит, было.

Он закинул ветошь на плечо и пошёл к цеху. Хабаров постоял ещё, собрал отцовские часы со стола — секундная стрелка всё бежала свой круг, ровно, не зная, что отмерила нынче не десять секунд, а первый его выигранный на этом заводе срок, — и подумал, считая уже наперёд, что неделя ему дана была одна, а до ревизорского «думать буду» дней теперь не семь, и считать их он будет сам.