После возвращения в Дартис мы не успели даже как следует отдышаться. Едва я переступила порог дворца, как по коридорам пробежал тот самый молодой паж, которого я уже знала — вечно взволнованный, с вечно сбитым набок воротничком.

— Найра фея! — выпалил он, запыхавшись и чуть не споткнувшись о собственные ноги. — Вы вернулись! Мы уже думали, что вы... ну, что вы не вернётесь. Его величество император просил передать вам настоятельную рекомендацию: появиться на придворном обеде сегодня. Через час. И... — он замялся, бросив взгляд на маму, — он сказал, что будет рад видеть вашу спутницу.

Паж выпалил свою новость и замер, тяжело дыша, будто только что пробежал марафон по всем коридорам дворца, а не просто пересёк пару лестничных пролётов. Его воротничок, как всегда, съехал набок, и я заметила, что на манжете не хватает пуговицы — видимо, он опять зацепился за какую-нибудь дверную ручку, спеша по делам. Я смотрела на его раскрасневшееся лицо и чувствовала, как внутри поднимается тёплая волна: Дартис встречал меня не только розовым небом и запахом мёда, но и всей своей суетой, всей своей живой, настоящей кутерьмой, которая была такой знакомой, что хотелось обнять каждого встречного — даже этого вечно взъерошенного пажа.

Фенька, как всегда, не упустила момента прокомментировать. Она подскочила ко мне и зашептала прямо в ухо — так, что я почувствовала её тёплое, чуть сбивчивое дыхание и запах пирогов, который, кажется, въелся в её кожу навечно. Её передник смешно топорщился, а в руке она всё ещё сжимала ложку, будто на всякий случай — мало ли, придётся обороняться от придворных интриг.

— «Настоятельная рекомендация» у императора — это приказ, — сказала она, и в её голосе звучала та смесь почтительности и фамильярности, с которой она относилась ко всей дворцовой иерархии. — Если ты не явишься, он обидится. А обиженный дракон — это не шутки. Он может начать дымить прямо за обеденным столом, и тогда придётся проветривать зал, а леди в париках будут возмущаться, что у них волосы пахнут гарью. Я такое уже видела, между прочим, когда какой-то посол слишком долго тянул с ответом. О, это было зрелище!

— Я поняла, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя сердце уже начало отбивать чечётку где-то под рёбрами. — Передай его величеству, что мы будем. Передай, что я бесконечно благодарна за приглашение и что для меня большая честь — появиться за его столом в первый же вечер после возвращения.

Паж поклонился — так низко, что его лоб чуть не коснулся коленей, — и умчался обратно по коридору, оставив нас в тишине, нарушаемой лишь гулкими шагами, которые быстро затихали за поворотом. В коридоре пахло воском и старой древесиной, и где-то далеко слышалась приглушённая музыка — струнная, тягучая, та, что обычно играет на дворцовых приёмах, создавая фон для разговоров и интриг. Мы стояли с мамой, глядя друг на друга, и в её глазах я видела смесь любопытства и лёгкого испуга, который она тщательно прятала за улыбкой.

— Это уже во второй раз, когда меня приглашают на императорский обед, — сказала я маме, и в голосе моём проскользнула лёгкая, чуть горьковатая усмешка. Я поправила волосы и почувствовала, как пальцы чуть дрожат — от волнения, от радости, от того, что я наконец здесь. — Только в прошлый раз я была в роли фиктивной невесты, а теперь — просто странница, которая вернулась домой. И, надеюсь, в этот раз никто не попытается меня выдать замуж прямо за обедом.

— Домой, — повторила мама, и в этом слове прозвучало столько тепла, что я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она смотрела на меня с задумчивой улыбкой, и я знала, что она сейчас думает о том, какой путь я проделала, чтобы оказаться здесь. — Это звучит хорошо. Очень хорошо. Я начинаю понимать, почему ты так стремилась назад — здесь даже коридоры пахнут по-другому, как будто они сами знают, что ты своя.

Нам выделили комнату с тяжёлыми портьерами цвета индиго, которые переливались на свету, как крылья мотылька. Фенька суетилась, как переполошенная наседка, которая только что обнаружила, что её цыплята вернулись в гнездо. Она вытаскивала из воздуха платья — буквально, из ниоткуда, с лёгким хлопком и искрами, — развешивала их на ширме, поправляла складки, что-то бормотала себе под нос, придирчиво разглядывая каждый шов. Платья были разного цвета и покроя, и я совершенно не помнила, чтобы покупала их, но в Дартисе, как я успела усвоить, вещи часто появлялись сами собой, если в них была необходимость — или если Фенька решала, что они нужны.

— Это тебе, — сказала она, протягивая мне сиреневое, с серебряной вышивкой по лифу. — В нём ты гуляла с Ричардом. Я сохранила, подумала, что оно тебе пригодится. И я была права! А для твоей мамы... — она задумалась, потёрла переносицу, и через мгновение в её руках уже было платье тёмно-зелёное, струящееся, расшитое серебряными нитями, которые переливались при каждом движении. — Это из императорских запасов, между прочим. Я попросила в гардеробной, а кто ж мне откажет? Я же Фенька!

Мама взяла платье с осторожностью, будто боялась, что оно может растаять в руках. Она провела пальцами по ткани, и я увидела, как её глаза расширились от восхищения. Она поднесла его к свету, и оно заискрилось, словно звёздное небо, упавшее на ткань. Когда она надела его и повернулась перед зеркалом, я замерла: в нём она выглядела как настоящая аристократка, как будто всю жизнь носила такие наряды и вела беседы о политике за столом с драконами. Она поправила волосы, сделала шаг в сторону, и платье мягко колыхнулось, открывая серебряную подкладку.

— Ну как я? — спросила мама, крутанувшись перед зеркалом. Она улыбнулась своему отражению, и в этой улыбке было столько лёгкой, почти озорной гордости, что я невольно рассмеялась.

— Как королева, — ответила я, поправляя вышивку на своём лифе. — Только без короны. Но если ты задержишься здесь надолго, корона может и появиться — у императора их несколько штук, я видела в сокровищнице, когда случайно забрела в прошлый раз.

— Корона ещё будет, — усмехнулась она, подмигнув мне в зеркале. — Если этот дракон окажется достойным. А если нет — ну, тогда я просто останусь при дворе как мама невесты, буду пить чай и пугать придворных сплетницами. У меня это хорошо получается, ты знаешь.

Мы спустились в Большой Обеденный Зал, и каждый шаг по мраморной лестнице отдавался эхом в моей груди, смешиваясь с сердцебиением. Лестница была широкой, с перилами, украшенными драконьими головами, которые, казалось, следили за нами из стеклянных глаз. Запах воска и свечей становился гуще, смешиваясь с ароматом жареного мяса и трав, которые доносились из зала ещё до того, как мы ступили на порог. Зал был уже почти полон — придворные в шелках и бархате переливались, как драгоценности в витрине, и их приглушённые голоса сливались в единый гул, похожий на жужжание пчёл. Я заметила Августу и Жерара: они сидели рядом за длинным столом, и Августа что-то живо рассказывала, жестикулируя, а Жерар слушал с таким серьёзным лицом, будто обсуждал судьбу империи, хотя я была уверена, что речь шла о цветах на свадьбу. Она была в платье цвета лаванды, а он — в тёмно-бордовом камзоле, и они, наконец-то, мирно переговаривались, без той напряжённости, что я помнила.

Графиня Велория, как всегда, стояла у колонны, прикрываясь веером с таким видом, будто участвовала в тайной операции. Её глаза, острые и любопытные, следили за каждым, кто входил, и я чувствовала, как её взгляд проходится по мне, оценивающе, но без враждебности — скорее с жадным интересом, как у коллекционера, который увидел редкий экспонат. Она слегка приподняла веер, словно здороваясь, и я кивнула ей в ответ, чувствуя, как по залу пробегает шёпот — сначала тихий, потом громче, как волна, которая накатывает и разбивается о стены.

— Она вернулась, — пронеслось где-то справа.

— Фея вновь при дворе, — донеслось слева.

— Кто эта женщина рядом с ней? — и этот вопрос повис в воздухе, как занавес, который вот-вот поднимется, чтобы открыть главное действо.

Я взяла маму под руку — её локоть был тёплым и упругим под тканью зелёного платья, и я чувствовала, как она чуть заметно дрожит, хотя лицо её оставалось невозмутимым, как у статуи. Мы двинулись через зал, и каждый шаг давался мне с трудом, потому что подошвы туфель скользили по начищенному паркету, а сердце колотилось где-то в горле, заглушая музыку и шёпот. Я подняла голову и направилась к императорскому столу, который возвышался в центре зала на небольшом подиуме, украшенном резными драконами из тёмного дерева — они, казалось, дышали золотом, отражая свет сотен свечей, что горели в тяжёлых канделябрах. За столом уже сидели император, императрица, Ричард и несколько высших сановников — их лица я помнила с прошлого раза: сухой, как вобла, канцлер с вечно поджатыми губами, военачальник с седыми усами, который налегал на вино, и ещё пара вельмож, чьи имена вылетели у меня из головы, но чьи любопытные глаза уже сверлили нас насквозь.

Ричард сидел с краю, слегка отодвинувшись от остальных, и его поза выдавала напряжение: плечи чуть приподняты, пальцы сжимают край скатерти, будто он готов сорваться с места в любой момент. Когда я вошла, он резко поднял голову — так резко, что я услышала, как хрустнула его шея, — и его взгляд встретился с моим, как две молнии, ударившие в одной точке. В его серых, с золотым отливом глазах я увидела ту самую смесь изумления, надежды и чего-то такого глубокого, что мне показалось, будто воздух вокруг нас стал плотнее, тяжелее, будто кто-то налил в зал мёд. Его зрачки расширились, и он на мгновение замер, не дыша, как человек, который боится, что видение исчезнет, если он моргнёт. Я видела, как его кадык дёрнулся, когда он сглотнул, и как его пальцы, всё ещё сжимающие скатерть, чуть заметно побелели от напряжения.

Он медленно встал — не отрывая от меня глаз, будто я была единственным источником света в этом зале, а всё остальное оставалось в тени. Его стул скрипнул по полу, и этот звук прозвучал как выстрел в наступившей было тишине. Император тоже поднялся, но более плавно, с той царственной неторопливостью, которая отличает людей, привыкших, что весь мир ждёт их жеста. Его лицо было спокойным, но я заметила, как его бровь чуть приподнялась — он явно не ожидал, что я вернусь так скоро, а уж тем более не один, а с женщиной, которая держалась с такой уверенностью, будто всю жизнь только и делала, что появлялась при чужих дворах.

— Ваше величество, — сказала я, опускаясь в реверансе с такой грацией, на какую была способна, хотя колени предательски дрожали. Ткань сиреневого платья коснулась паркета, и я почувствовала, как прохлада от пола проникает сквозь подол. — Я приношу свои извинения за столь долгое отсутствие. Мне потребовалось время, чтобы найти путь обратно. И хочу представить вам мою мать — Екатерину горт Гортанскую. Она помогла мне вернуться.

Мама сделала реверанс — изящный, почти королевский, и я увидела, как её зелёное платье мягко колыхнулось, открывая серебряную подкладку. Она наклонила голову ровно настолько, насколько требовал этикет, и выпрямилась с той особенной статью, которую я всегда в ней ценила — в ней не было ни капли подобострастия, только спокойное достоинство человека, который знает себе цену. По залу пробежал новый шёпот, более громкий, чем прежде — я слышала обрывки фраз, которые падали, как монетки в воду: «Мать феи», «Она тоже маг?», «Какая осанка!», «Неужели это та самая земная женщина?» Графиня Велория, стоящая у колонны, даже приоткрыла веер, чтобы лучше рассмотреть маму, и я заметила, как её глаза расширились от удивления — видимо, она не ожидала, что простая смертная может выглядеть настолько внушительно.

Император взглянул на нас с любопытством — его взгляд скользнул по моему лицу, потом по маминому, задержался на её платье, на серебряных нитях, и я почти видела, как в его голове крутятся шестерёнки расчёта и оценки. Он перевёл взгляд на Ричарда, который всё ещё стоял, не в силах отвести взгляд от меня, будто прирос к месту, и я заметила, как император чуть заметно усмехнулся — той отцовской усмешкой, которая говорит: «Ну что ж, мой мальчик, похоже, ты получил своё».

— Добро пожаловать, найра Екатерина, — сказал он, и голос его звучал вежливо, но с той лёгкой настороженностью, которую он, видимо, испытывал ко всем незнакомцам при дворе. Он чуть склонил голову, и его корона на мгновение блеснула в свете свечей. — Мы рады видеть вас в нашем дворце. И, конечно, рады возвращению вашей дочери. Она произвела на нас большое впечатление в свой прошлый визит.

— Благодарю вас, ваше величество, — ответила мама с той мягкой уверенностью, которая у неё была в крови — я слышала эту интонацию тысячу раз, когда она разговаривала с начальниками, с соседями, с продавцами на рынке, и всегда она достигала нужного эффекта. — Я слышала много хорошего о вашем дворе и о вашем сыне. И решила лично увидеть место, где моя дочь нашла своё счастье.

Ричард, наконец, шагнул вперёд — его шаг был твёрдым, но я заметила, как его рука дрогнула, когда он поправил манжету, и как он чуть сглотнул, прежде чем заговорить. Он подошёл к маме и склонил голову в поклоне — не церемонном, а почтительном, как перед человеком, которого он хотел впечатлить.

— Найра Екатерина, — сказал он, и в его голосе я услышала ту низкую, чуть хриплую ноту, которая появлялась у него, когда он волновался по-настоящему. — Я рад познакомиться с вами. Ваша дочь... — он запнулся, и я видела, как его ресницы дрогнули, — она очень много значила для меня. И её отсутствие было невыносимым. Я не спал ночами, пытаясь найти способ вернуть её. Ваше появление здесь — для меня... — он сделал паузу, подыскивая слова, — это как возвращение света в комнату, которая была заперта три месяца.

Мама посмотрела на него долгим, изучающим взглядом — тем самым взглядом, которым она когда-то встречала моего отца, когда он впервые пришёл к нам в дом, с букетом полевых цветов и неуверенной улыбкой. Она окинула Ричарда с ног до головы: его камзол, его слегка растрёпанные волосы, его глаза, в которых отражалось столько искренности, что я сама едва не растрогалась. Потом она улыбнулась — той тёплой, чуть ироничной улыбкой, которая появлялась у неё, когда она принимала окончательное решение.

— Я рада, что могу увидеть вас, ваше высочество, — сказала она тихо, но так, чтобы слышали только мы — я стояла рядом и уловила каждое слово. — Я хочу понять, насколько вы достойны моей дочери.

— Я сделаю всё, чтобы доказать это, — ответил он без тени улыбки, и в его голосе не было ни капли игры — только сталь и обещание, выкованные за три месяца ожидания. — Я готов ждать столько, сколько потребуется. И доказывать каждый день.

Император, который терпеливо ждал, пока закончится эта сцена, жестом пригласил нас к столу — его рука с перстнем на указательном пальце описала дугу, и я заметила, как камень на перстне сверкнул малиновым огнём, будто подмигивая. Мы заняли свои места: я рядом с Ричардом, мама напротив, рядом с императрицей, которая приветливо улыбнулась ей и что-то тихо сказала, на что мама ответила лёгким наклоном головы.

Обед начался. Звяканье приборов — серебряных, с драконьими головами на рукоятках, — наполнило зал мелодичным перезвоном, смешиваясь с приглушённым шёпотом придворных, которые, кажется, обсуждали только наше появление. Лёгкая музыка в углу — арфа и скрипка — звучала так мягко, что её почти не было слышно, но она создавала тот фон, который делал каждое движение более значимым. Я почти не слышала всего этого. Я смотрела на Ричарда, и видела, как он украдкой смотрит на меня, как его пальцы находят мою руку под столом, как они сжимают её, тёплые и чуть влажные, и я чувствовала, как по всему телу разливается то самое тепло, которое я искала три месяца. Свечи отражались в его глазах, и я понимала: я наконец-то там, где должна быть. И мама рядом, и этот зал, и этот вечер — всё было правильно, как никогда.

Августа, проходя мимо — она двигалась с той особенной грацией, которая появляется у невест за неделю до свадьбы, когда они уже перестали волноваться и начали наслаждаться своим положением, — наклонилась ко мне так, что её лавандовые локоны коснулись моего плеча, и шепнула почти в самое ухо: «Мы очень скучали. Особенно я. Без вас не с кем было обсуждать платья и сплетничать о Велории — она, знаешь, всё так же стоит у колонн и строит глазки всем, кто движется».

В её голосе звучала тёплая, слегка озорная нотка, и я увидела, как в уголках её глаз собрались мелкие морщинки — те самые, что появляются у людей, которые улыбаются искренне и часто. Жерар, стоящий за её плечом, молча кивнул, и я заметила с лёгким, почти ностальгическим удивлением, что кролик больше не сидел у него на плече. Не было ни пушистого белого комка, ни длинных ушей, которые так забавно шевелились, когда Жерар разговаривал. Я не удержалась и подняла бровь, глядя на него с немым вопросом, и он, перехватив мой взгляд, слегка покраснел и едва заметно пожал плечами — жест, который говорил: «Ну, знаешь, времена меняются, отношения эволюционируют, и кролик теперь, наверное, сидит на подушке в нашей спальне, потому что Августа сказала, что на людях это выглядит несерьёзно». Я мысленно усмехнулась — значит, традиции в их паре действительно изменились, и эти изменения, судя по всему, были к лучшему, потому что Августа сияла, а Жерар перестал выглядеть так, будто его вот-вот вызовут на дуэль за неосторожно сказанное слово.

Мама тем временем вела беседу с императрицей с таким видом, будто они обсуждали погоду в соседнем саду. Она сидела прямо, чуть склонив голову к собеседнице, и я видела, как её руки, лежащие на скатерти, жестикулируют мягко и уверенно, когда она рассказывает о каких-то земных сортах роз. Императрица слушала её с неподдельным интересом — она даже отодвинула тарелку, чтобы лучше видеть лицо мамы, и задавала вопросы, кивая и улыбаясь той вежливой, но тёплой улыбкой, которую я редко видела у неё на официальных приёмах. Мама вписалась в этот мир так же естественно, как я когда-то — будто всю жизнь дышала этим воздухом и знала все тонкости придворного этикета, хотя я знала, что дома она предпочитала стричь розы в старом халате и пить чай с вареньем из пионов. Я ловила обрывки их разговора: «настойка на лепестках ночной фиалки», «лунная вода для полива», «император, между прочим, тоже любит георгины», — и чувствовала, как внутри меня разливается тепло от того, что мои два мира так легко сливаются в один.

А Ричард, наклонившись ко мне так близко, что я почувствовала его дыхание на своей щеке — тёплое, чуть пахнущее вином и мятой, — прошептал, и его голос дрогнул на последнем слове:

— Ты не представляешь, как я рад, что ты вернулась. Я не спал три месяца. Три месяца я считал ночи, смотрел на эти две луны и думал, что схожу с ума. Я уже начал подозревать, что ты была просто сном, который я придумал, чтобы не сойти с ума от одиночества.

— Я тоже не спала, — ответила я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы радости — тёплые, обжигающие, которые я пыталась сдержать, но они всё равно собирались на ресницах, и я моргала, чтобы они не упали на скатерть. — Три месяца я лежала и смотрела на белый потолок, и мне казалось, что я никогда не услышу твой голос.

Он сжал мою ладонь под столом — так крепко, что я почувствовала, как его пальцы переплетаются с моими, как его кожа касается моей, тёплая и чуть шершавая, — и я поняла, что всё правильно. Всё на своих местах, будто эти три месяца были лишь дурным сном, который закончился, и я наконец проснулась.

Обед закончился не столько по расписанию, сколько потому, что придворные начали чувствовать, что главное действо уже произошло. Они поднимались из-за столов с лёгким шелестом шёлка и бархата, раскланивались, обменивались последними сплетнями, и зал постепенно пустел, наполняясь лишь звоном убираемой посуды и тихими шагами слуг. Ричард, не выпуская моей руки, поднялся и предложил нам пройтись по саду — его голос звучал так, будто он боялся, что я откажусь, и я видела, как его пальцы чуть заметно напряглись, ожидая ответа. Я кивнула, и мы вышли через высокие стеклянные двери под розовое небо, которое теперь казалось мне самым родным на свете — оно простиралось над нами, мягкое и бархатное, с лёгкими золотистыми облаками, которые плыли медленно, как большие пушистые корабли в океане сумерек. Воздух был прохладным, но не холодным, и пахло мокрой листвой и теми самыми магическими цветами, которые цвели вдоль аллеи, источая лёгкий, чуть сладковатый аромат, похожий на мёд с примесью лимона.

Мы шли по дорожке между кустами, которые светились изнутри бледно-голубым светом, и я слышала, как мама вздыхает рядом — то ли от усталости, то ли от удовольствия, когда ветер касался её лица.

— Ну что ж, — сказала мама, когда мы остановились у фонтана, и её голос звучал с той лёгкой, почти театральной задумчивостью, которую она включала, когда хотела показать, что делает серьёзные выводы. Она посмотрела на Ричарда долгим, изучающим взглядом, потом на меня, потом снова на него, и на её губах заиграла та самая улыбка, которая появлялась, когда она принимала окончательное решение. — Дракон достойный. Я вижу это по его глазам и по тому, как он смотрит на тебя. Но это только начало, — добавила она, поднимая палец с таким видом, будто читала лекцию, — я хочу увидеть, как он будет заботиться о тебе в повседневности. Не только на балах и обедах, а когда ты устанешь, когда у тебя будет плохое настроение, когда ты просто захочешь пить чай и молчать. Вот тогда я и пойму, настоящий ли он дракон или просто хорошо играет роль.

— Он будет, — ответила я, и в голосе моём не было сомнений — я чувствовала это так же ясно, как чувствовала прохладу фонтана на своей коже, как слышала, как вода журчит и падает на камни, разбиваясь на тысячи блестящих брызг. — Я знаю это. Я знала это ещё тогда, на балу, когда он впервые взял меня за руку.

И мы пошли по аллее, между магическими цветами, которые цвели вопреки времени года, — их лепестки светились в сумерках, переливаясь всеми оттенками синего и фиолетового, будто кто-то рассыпал по кустам драгоценные камни. Я шла между мамой и Ричардом, и чувствовала, как обе их руки касаются моих плеч, как воздух вокруг нас становится теплее, и как где-то вдалеке заливается соловей, которого я никогда не слышала на Земле. Всё было на своих местах, и я наконец могла дышать полной грудью, не боясь, что это дыхание прервётся в любой момент.