Гавайские острова.

21 июля 1726 года.

Влажный, пропитанный ароматами экзотических цветов и солью океана воздух густым маревом висел над русским фортом. Триколор ходил ходуном, того и гляди мог бы отвязаться. Так что уже дважды проверяли крепления.

Все суетились, работали, обозники готовили сытный обед с местных тарпанов и привозного ячменя.

А они стояли в тени широких пальмовых листьев и просто смотрели друг на друга. Боялись моргать, шевельнуться, чтобы ненароком не спугнуть ту связь, что установилась между ними. Связь, которая стара, как мир человека, которая и есть главное условие жизни — любовь.

Они уже знали десятки слов из языков друг друга и при желании вполне могли бы попытаться изъясниться. Но ни он, ни она не хотели нарушать эту хрупкую тишину, их тишину, парадоксально установившуюся в людском гомоне и звуках инструментах. К чему ломаные и нелепые фразы? Казалось, что эти долгие, пронзительные взгляды передают куда больше глубоких чувств, чем способен выразить любой ограниченный лексикон. Выучить сложнейший русский язык, даже для такой природной умницы как Нинуа, за столь короткий срок было просто немыслимо.

Лейтенант флота Дмитрий Овцын, со своей стороны, уже неплохо освоил певучие гавайские диалекты, но тоже упорно молчал. Он дал себе слово: он заговорит с ней о главном лишь тогда, когда сможет без запинки передать всю ту бурю, что разрывает его сердце. Когда у него будет достаточно нужных слов, а может — он даже напишет для нее пронзительные стихи на ее родном языке. Чтобы она, услышав тембр его голоса, раз и навсегда поняла, как отчаянно и беззаветно русский офицер полюбил дочь вождя.

Но эта иллюзия покоя на краю света длилась недолго.

— Ваше благородие! Где командир⁈ — хриплый, срывающийся крик разорвал тропическую идиллию.

В форт, тяжело грохая сапогами, сбивая дыхание и роняя капли пота, вбежал матрос. Это был боец из секретного дозора — того самого «вороньего гнезда», искусно замаскированного на вершине исполинского дерева на высоком холме. С той головокружительной высоты в подзорную трубу океанский горизонт и подступы к острову просматривались больше чем на десять верст вокруг. И судя по бледному лицу матроса, он увидел там нечто такое, что не сулило русскому гарнизону ничего хорошего.

— Сидит, всё смотрит на девку, — как только Овцын отвлекся, вполголоса хмыкнул капрал Шишкарев, сплевывая табачную жвачку в горячий песок. — Венок, вишь, сам сплел, подарил этой… туземке. Ну, я его, в общем, понимаю. Это у нас на соседнем острове уже бабы есть, пристроились солдатики. А командир-то молодой, кровь горячая. На наших девок сроду не смотрел, а на эту дикарку нынче только и глазеет, ровно приворожила.

— Разговорчики мне там! — неожиданно резко, так, что подчиненные разом вздрогнули и вытянулись во фрунт, оборвал его Дмитрий Овцын. Лейтенант, казалось, всецело поглощенный созерцанием океана, слышал каждое слово. — Что еще стряслось? Докладывайте, с чего переполох начинаете.

К ним, тяжело ухая сапогами и роняя капли пота, подбежал сержант Плетнев. Лицо его под слоем серой пыли было напряженным.

— Там… много чего, ваше благородие. Прямо день событий сложился! Тихо все, а нынче… — выпалил сержант, с трудом переводя дух. — Бабы с детишками, да в меньшей степени старики с мужиками, толпой бегут к нам со стороны джунглей. В голос воют, в ужасе. А по флангам разведчики этих злыднев тикуава… или как их там, леший знает, зовут злодеев… тенями рыщут. Раскрашенные все, при оружии. Ошиваются на кромке леса. Того и гляди, на приступ пойдут!

— Играйте тревогу! К пушкам! — вмиг преобразившись, сбросив лирическое оцепенение, жестко скомандовал Овцын. Глаза его сузились, превратившись в две ледяные щели. — На корабль немедленно весточку пошлите! Добре, что он еще не успел сняться с якоря!

Овцын, мало того, что уже лейтенант, так уже и комендант крепости.

Наверное, только здесь, на бесконечно далеком, пахнущем чужой кровью и гниющими джунглями фронтире Империи, можно было так лихо, перешагивая через ступени, шагать по карьерной лестнице и получать чины. В Петербурге за это интриговали десятилетиями, а здесь всё решали сталь, свинец и готовность умереть.

Ну и кадровый голод сам по себе. Но много ли людей согласятся только год добираться до места службы, когда убыль в пути людей по причине смерти в десять процентов не является чем-то необычным? А обмороженные конечности и вовсе.

Впрочем, не только тут чины получали. Шла жестокая война на выживание с турками, а на войне исправная служба и обдуманные, хладнокровные подвиги вознаграждались стремительно.

Свой новенький чин лейтенанта — максимально возможный, которым имел власть наградить прямо в походе капитан шестнадцатипушечного шлюпа — Дмитрий Леонтьевич Овцын заслужил сполна. После того первого, кровавого столкновения с местными (которое штаб в итоге признал удачным, хотя оно и вскрыло бездну сложностей в освоении острова), действия молодого офицера сочли на редкость грамотными и своевременными.

Был не просто повод для вмешательства во внутренние дела острова.

Наградой стало назначение. Овцына сделали комендантом новой колониальной крепости Елизаветград. Нюанс заключался лишь в том, что комендант уже был, а вот самой крепости в природе пока не существовало. Так что первоочередной задачей лейтенанта стало возведение острога.

Для подобных заморских приобретений государевой канцелярией был утвержден типовой проект фортеции, рассчитанной на размещение до роты солдат, с возможностью дальнейшего модульного расширения. Гениальность новой имперской логистики поражала: под эти нужды с корабля на берег просто спускали четыре огромных, опечатанных сургучом корабельных ящика. В них находилось абсолютно всё — точно отмеренное число топоров, двуручных пил, бухт прожженной смолой веревки, пуды кованых железных скоб, гвоздей и даже два хитроумных блочных подъемных механизма. Распаковывай и строй.

Всё было продумано до мелочей, чтобы облегчить каторжный труд в невыносимой тропической жаре и возвести форт в кратчайшие сроки. И здесь Овцыну повезло: почти вся команда шлюпа спустилась на берег ему на помощь. Четыре дня и четыре ночи матросы и морские пехотинцы рубили неподатливое «железное» дерево, стирая ладони в кровавые мозоли и засыпая лишь урывками, прямо на стружке. Но первая линия обороны Елизаветграда встала намертво — ощетинившийся бойницами, пахнущий свежей смолой частокол.

Из-за этих стен уже можно было огрызаться огнем, попутно планируя дальнейшие работы: установку угловых и внутренних башен. Когда на них разместят укрытых брустверами штуцерников с нарезными стволами, никакая орда аборигенов, сколь бы велика она ни была, не сможет прорваться внутрь.

Названия для таких форпостов, как Елизаветград, тоже утверждались заранее, в прохладных петербургских кабинетах, где не знали запаха тропической лихорадки. Иначе Овцын, не раздумывая, назвал бы этот бревенчатый городок на краю света по-другому. В честь прекрасной и бесконечно печальной девушки. В честь дочери местного вождя — того самого вождя, которого русским картечам пришлось убить в первом же бою. В честь Нинуа.

— Я есть встретить тот люд! — еще не успев подойти, тяжело опираясь на два костыля, выкрикнул брат Нинуа, устремившись к наблюдательному пункту форта. Местное, труднопроизносимое имя парня русские матросы выговорить не могли, а потому быстро окрестили его просто Алексеем.

— Здесь я решаю, кто и с кем будет разговаривать, — жестко осадил Овцын родного брата Нинуа. И лейтенанту было абсолютно плевать, что перед ним, мало того, что кровный наследник убитого вождя, так еще и брат-двойняшка девушки, к которой его так неудержимо влекло. — Или ты забыл, Алексей, что уже присягнул на верность русскому государю? Я его здесь представляю. И пока я не решил вопрос с тем, чтобы весь остров стал мирным и вошел в подданство Великого императора, моя власть здесь первая и единственная.

Оба молодых мужчины замерли, принявшись сверлить друг друга тяжелыми, не сулящими ничего доброго взглядами. Воздух между ними, казалось, заискрил. И тут Нинуа шагнула вперед и что-то быстро, певуче сказала своему брату.

Тот вздрогнул, перевел потрясенный взгляд на русского офицера, затем вновь уставился на сестру.

— Сестра моя… Ты серьезно говоришь об этом? — спросил Алексей на своем наречии, забыв про ломаный русский.

— Да, — твердо ответила Нинуа. — Я никогда такого не ощущала. Меня неудержимо влечет к нему. Если бы он сейчас взял меня за руку и повел в свою хижину, у меня не было бы никаких сил отказаться. Я бы пошла сама. Если бы он только знал наши обычаи, я бы уже села у входа в его жилище и стала бы ждать, пока он меня не пригласит войти…

— Ты верно сошла с ума. Злые духи повредили твой рассудок! Как ты, дочь великого вождя, можешь так говорить? Тебе суждено стать женой равного по крови, и я сам найду тебе пару!

— Кого? — с вызовом бросила девушка, гордо вскинув подбородок. — Какого-то вождя или его второго-третьего сына с соседних островов? Да хоть бы и с самих Гавайев! Кто они все по сравнению с той силой, которая пришла сюда на больших крылатых лодках? Видел ли ты, как далеко бьет их огненный гром? Видел ли, как они управляются со своими длинными ножами на ружьях, и что сталь их столь крепка, что любое наше оружие ломается о нее, как сухие ветки?

— Ты слишком превозносишь этих чужаков, — нахмурился новоиспеченный верноподданный Российской империи Алексей (фамилию, впрочем, ему в петербургской канцелярии еще не придумали). — Хотя это понятно. Жена всегда должна говорить славно о своем муже, а женщина, которая любит мужчину, должна отзываться о нем лишь с уважением. Иначе какая же это любовь… — рассудительно, уже без прежнего гнева, закончил он.

Овцын во время этого эмоционального диалога молча переводил взгляд то на брата, то на девушку. На ту самую Нинуа, которую в своих смелых, обжигающих ночных фантазиях он уже давным-давно обесчестил, затем сделал своей законной женой и матерью своих детей. Он не знал языка в совершенстве, но интонации, жесты и отдельные знакомые слова позволили ему уловить суть.

Он всё понял. Понял — и сердце его радостно дрогнуло, хотя внешне лейтенант даже бровью не повел, ни единым мускулом лица не выдав своего ликования.

Она его любит. По-своему, дико, странно — непонятно вообще, как здешние женщины выражают любовь, но он ей точно не безразличен! Она говорила что-то про то, чтобы уйти к нему в хижину… Овцын мысленно дал себе зарок: в следующий раз нужно обязательно держать под рукой батальонного толмача, чтобы тот дословно переводил всё, что говорит его женщина. Да, теперь он был уверен: его и только его.

Между тем, часа через три к деревянным стенам форта начали стекаться люди. Тревога дозорных оказалась не напрасной. Это были изможденные, напуганные до смерти туземцы, многие из которых кровоточили свежими ранами. У них не было ни еды, ни скарба. Женщины шли почти обнаженные, мужчины — только с набедренными повязками, прикрывающими естество.

Да и боеспособных мужчин в этой толпе беженцев едва ли набралось бы с два десятка. В основном к русским пушкам брели откровенные старики, испуганные дети да покалеченные в недавних стычках воины. Джунгли выплевывали к форту тех, кто искал спасения от жестокой междоусобной резни.

Все те, кому удалось сбежать от ярости и кровавого гнева вождя тиутаков, теперь стекались к деревянным стенам форта. Беженцы даже не дошли до первого, еще неглубокого рва, который матросы успели выкопать, чтобы хоть как-то задержать атаку туземцев в случае приступа. Оказавшись перед укреплениями, эта измученная толпа не просто встала на колени — они рухнули навзничь в горячую пыль, припадая головами к земле и гортанно, в отчаянии крича.

— Они молят своих богов, чтобы те дали тебе разум и милосердие, чтобы ты принял их к себе и накормил, — сбиваясь, переводил слова пришлых батальонный толмач. — Они готовы отдать своих жен тебе и твоим воинам, господин, если ты будешь кормить этих женщин и их детей…

Дмитрий Леонтьевич Овцын откровенно опешил. Как комендант, он, конечно, предполагал, что местные могут прийти за защитой, но рассчитывал, что они пригонят с собой хоть какой-то скот, принесут пожитки, съестные припасы, соль, наконец. А тут на русский гарнизон свалилась просто тьма голодных ртов — больше тысячи человек! И из всей этой массы едва ли набралось два с половиной десятка мужчин, способных держать в руках копье.

Вывод напрашивался сам собой: большинство боеспособного мужского населения племени просто встали живым щитом на пути завоевателей. Они выиграли время, чтобы их женщины, старики и дети смогли уйти к «белым людям с громобоем». Они отдали свои жизни, как и подобает настоящим мужчинам и воинам.

Это стало окончательно ясно после короткого разговора между комендантом Елизаветграда и тремя седыми старейшинами, выступившими в роли парламентеров. Впрочем, очень скоро Алексей и Нинуа отодвинули стариков в сторону и взяли роль переговорщиков на себя, сразу же прочно ассоциировав себя со своим несчастным народом.

— Мне придется уйти от тебя и покинуть это место, если вы не примете этих людей, — понурив голову и явно нехотя, произнесла Нинуа, пока толмач переводил ее слова Овцыну. — Я просто обязана быть с ними… как дочь великого вождя.

И, несмотря на бездонную пропасть между их культурами и цивилизациями, оба в этот момент прекрасно понимали: сейчас Нинуа просто и отчаянно спекулирует теми чувствами, которые, как она уже убедилась, испытывает к ней русский офицер. Она не могла поступить иначе, пытаясь спасти свой народ. А Дмитрий, в свою очередь, теперь отчетливо понимал, чего он хочет на самом деле. И что именно он попросит взамен за спасение тысячи жизней.

— Я требую тебя себе в жены! — резко и решительно бросил Дмитрий Леонтьевич.

Толмач округлил глаза, поперхнулся воздухом и далеко не сразу решился перевести эти слова коменданта.

Опешила и сама Нинуа. Девушка резко сделала шаг назад и растерянно стала искать взглядом своего брата Алексея.

Стоявший рядом с Овцыным мичман Овчинников первым сообразил, к чему идет дело, и схватил лейтенанта за локоть.

— Дмитрий Леонтьевич, окстись! Ты же понимаешь, что принимаешь сейчас тяжелое политическое решение? Разве на это не нужно согласование хотя бы капитана нашего шлюпа? Он старше тебя по чину и представляет здесь Империю!

— Никто не отменял, Афанасий Лаврентьевич, колониальный устав Государя Императора! — не отводя горящего взгляда от Нинуа и ожидая ответа прежде всего от нее, всё так же непреклонно отрезал Овцын. — Подданной Империи автоматически становится та инородка, которая выйдет замуж за государева слугу. Условие по уставу только одно — принятие ею нашей, православной веры.

Мичман Овчинников лишь тяжело покачал головой, но возразить по существу ничего не смог. Все офицеры и нижние чины прекрасно знали: подобные браки на новых рубежах не просто допускались, но и негласно рекомендовались свыше. И неважно, кто вступал в брачные отношения с туземкой — благородный офицер, простой солдат или матрос.

Главным и самым строгим правилом оставалось одно: если уж они повенчаны перед Богом, то и жить должны до конца. И если придет приказ возвращаться с дальних окраин Империи обратно, например, в промозглый Петербург, то жену офицер обязан забрать с собой, введя в светское общество. Второго венчания православная церковь не допускала ни при каких обстоятельствах.

— Давай, толмач, — не сводя тяжелого взгляда с девушки, бросил Овцын. — Спроси ее дословно: согласна ли она на это?

Толмач, запинаясь от волнения и сухости во рту, перевел слова коменданта. Над выжженной солнцем землей перед деревянными стенами повисла звенящая, душная тишина.

— Дмитрий Леонтьевич, опомнитесь, это же означает неминуемую войну с теми, кто гнал их через джунгли! — попытался в последний раз урезонить лейтенанта мичман Овчинников, инстинктивно стискивая эфес кортика.

— А вы еще не поняли, Афанасий Лаврентьевич, что без большой крови нам этот остров под государеву руку не взять? — Овцын резко повернулся к товарищу, и в глазах его сверкнула холодная, пугающая решимость. — И скажите спасибо, что мы воюем за него пока только с местными дикарями, а не с регулярными батальонами англичан или испанцев. Так что берите шлюпку и немедленно отправляйтесь на корабль. Бумаг писать не стану, времени нет, но передайте капитану мою личную, устную просьбу: пусть срочно шлет на берег хотя бы еще два взвода морской пехоты на усиление, с запасом картечи.

Лейтенант снова посмотрел на изможденную, перепуганную толпу, жавшуюся к частоколу Елизаветграда.

— И этих людей я никуда прогонять не стану. На убой я их не брошу, — жестко добавил Овцын. — В конце концов, мы пришли сюда строить Империю. Если мы спасем их сейчас, дадим им защиту, они станут нашими самыми преданными подданными. Нам ведь нужно, чтобы кто-то обрабатывал здесь землю, возводил постройки, вел с нами торговлю. Это наш задел на десятилетия вперед.

Толмач, уловив момент, торопливо перевел суть сказанного на местное наречие.

Нинуа внимательно выслушала его. Затем она медленно, с достоинством выпрямилась во весь свой рост. Девушка бросила долгий, полный боли взгляд на замерших позади нее соплеменников, которые так и не осмелились переступить спасительную черту ворот русского форта. В ее глазах не было ни страха, ни жалкой покорности — только истинная гордость дочери вождя, приносящей себя в жертву ради спасения своего народа.

— Я согласна стать твоей женщиной и твоей женой, — звонко, так, чтобы слышали все от мала до велика, произнесла Нинуа, и толмач тут же, слово в слово, перевел ее ответ. — Ты можешь прямо сейчас увести меня в свою хижину.