Перекоп.

7 августа 1726 года.

На одном из передовых редутов майор от артиллерии Матвей Афанасьевич Кудесов с огромным трудом скрывал свою хищную радость. Он смог! Он переиграл, он разгадал замысел этого чертова турецкого гения, командующего вражескими пушками Мехмет-паши.

Именно здесь, на чуть вогнутом внутрь, кажущемся уязвимым участке Перекопской линии обороны, турки клюнули на приманку и решили выкатить далеко вперед свои лучшие тяжелые орудия, чтобы подавить русские порядки перед атакой пехоты.

А ведь сколько порогов оббил майор, пока сквозь заслоны штабных генералов до самого фельдмаршала Матюшкина добрался, причем в обход фельдмаршала Ласси! Кудесов с картами и схемами в руках хрипло доказывал, что турки при генеральном наступлении, учитывая их новую хваленую тактику, обязательно будут использовать максимально придвинутую вперед артиллерию. Что иначе им просто физически не удастся поддержать штурм янычар, если эта лавина будет развиваться на всем огромном протяжении восьмикилометровой Перекопской линии. Огонь нужно концентрировать, и турки сделают это именно здесь. И майор оказался прав.

А после, в течении двух недель, Кудесов демонстрировал врагу, что артиллерии на этом участке не так, чтобы и много. Так, с десяток полевых старых пушек на версту. Это стоило жизни немалому числу русских воинов. И если бы план не сработал… И без того майор был в шаге от того, чтобы стать нерукопожатным.

И сейчас… Однако Кудесов невероятным усилием воли заставил себя отбросить эмоции и ликование. Нужно было работать. Так, как его жестко учили, как его переучивали мыслить нестандартно на ставшим уже легендарным и обрастающим таинственными слухами секретном Петербургском полигоне.

— Готовьте тяжелые осадные арматы! — перекрывая нарастающий гул турецких барабанов, рыкнул Кудесов. — Выдвигайте тяжелые единороги на аппарели! Воздушные бомбы приготовить! Фитили на стражу!

Сперва на батарее началась суета. Пушкари, понимая, что счет идет на секунды, хотели выполнить приказы майора как можно быстрее, потому действовали не совсем слаженно, сумбурно толкая тяжелые лафеты. Но очень быстро унтер-офицеры, сопровождая команды крепким матом и ударами тростей, навели железный порядок. Был взят тот самый многократно отработанный на учениях темп: выкатывание тяжелых орудий на позицию, зарядка, наводка.

Сработали так слаженно, что еще до того момента, как турецкие пушкари Мехмет-паши стали забивать пороховые заряды в свои выдвинутые вперед пушки, нацеленные на гребень русского земляного вала, — над степью грохнули первые слитные выстрелы русских тяжелых «армат».

Это было поистине устрашающее боевое орудие, созданное русскими инженерами на базе тяжелой осадной мортиры. Огромный, отлитый из лучшей меди ствол стрелял чудовищным 36-фунтовым ядром. Сама по себе эта мортира была похожа на неуклюжего бронтозавра и являлась неким техническим подражанием старой османской артиллерии, которая (до недавних реформ, проводимых приехавшими в Стамбул французами) была крайне массивной. Раньше турки рассчитывали скорее на внешний вид, ширину и величие стволов, призванных устрашать врага, чем на реальную точность и эффективность поражения.

По-хорошему, в полевом сражении такие неповоротливые мортиры русской маневренной армии были почти не нужны. Урона живой силе противника они причинить не могли — тяжело заряжать, сложно наводить. Если только не метать ими бомбы при осаде каменных крепостей.

Но вот когда на Петербургских заводах были изобретены и поставлены на поток секретные «воздушные бомбы» — снаряды с дистанционным взрывателем, рвущиеся прямо над головами врага, — то эти тяжелые мортиры вдруг обрели вторую жизнь. Они стали невероятно эффективным, смертоносным средством доставки огромных боеприпасов, щедро поливающих порядки противника свинцовым дождем осколков с небес. И сейчас туркам предстояло испытать этот огненный дождь на себе.

— Ба-бах! Ба-бах! Бах! — оглушительно, перекрывая рев турецких барабанов, рявкнули русские мортиры-арматы. Земля под ногами дрогнула.

В воздухе — может, и не прямо над головами вражеских пушкарей и османских офицеров, но в убийственной близости от них — с чудовищным грохотом стали разрываться огромные чугунные бомбы, начиненные немыслимым количеством поражающих элементов.

И не только стандартной свинцовой картечью. Всё, что Южная группировка русских войск могла пустить на металлолом, шло в дело. Если в походной кузне гнулся старый гвоздь или ломалась подкова — их не выбрасывали. Рубили на куски, нарезали зубилами, щедро добавляли в бомбы, перемешивая с порохом. И сейчас в раскаленном степном воздухе с визгом разлеталось немыслимое количество рваного металла. Он с жутким свистом резал плоть, пробивал кожаные доспехи, впивался под кожу и рвал внутренние органы турецких артиллеристов в кровавые клочья.

Но этот первый удар мог бы стать по-настоящему сокрушающим, если бы майор Кудесов, командующий всей артиллерией четвертого участка обороны, за переживаниями, адреналином и профессиональным счастьем от начала долгожданного боя не забыл проконтролировать угол наклона тяжелых стволов.

Увидев, что часть зарядов разорвалась слишком высоко и чуть в стороне, не причинив туркам максимального урона, старший артиллерийский офицер с проклятиями лично бросился к ближайшей мортире. Оттолкнув растерявшегося канонира, Кудесов схватил тяжелый деревянный молот и стал яростно подбивать клинья под казенник ствола. Он до боли в глазах всматривался вдаль, сквозь густой пороховой дым, на глаз прикидывая, насколько еще нужно опустить тяжелую мортиру, чтобы следующая секретная воздушная бомба разорвалась не в облаках и не перелетела турок, а ударила точно там, где нужно — прямо над их незащищенными головами.

— Заряд — три четверти от полного! Трубки подрезать! — хрипло скомандовал майор. Перед этим он на секунду выхватил из-за пазухи затрепанную маленькую артиллерийскую книжку, на страницах которой химическим карандашом были сделаны пометки после тайных полигонных пристрелок. Цифры сошлись.

Турки внизу еще не успели оправиться от шока после первого разрыва. Два тяжелых осадных орудия у них уже были заряжены, расчеты стояли с дымящимися фитилями, ожидая лишь взмаха сабли командира на ответный залп. Но именно в этот момент, со стороны ощетинившихся штыками защитников Перекопа, с шипением вылетели еще пятнадцать огромных черных сфер с шипящими запальными трубками.

Вторая волна воздушных бомб взорвалась именно там, где рассчитал Кудесов. Со стороны это выглядело чудовищно и величественно: могло сложиться полное ощущение, что небесная твердь вдруг обрушилась вниз, лишь на один миг приблизившись к земле, и безжалостно сплющила, раздавила в кровавое месиво всё живое, что еще минуту назад бегало возле орудий и готовилось воевать во имя султана.

На том самом месте, куда турки столь опрометчиво (хотя у Мехмет-паши и были на то тактические надежды) выдвинули свои лучшие батареи, живых почти не осталось. Уцелели лишь тяжелораненые, да, быть может, десятая часть оглушенных счастливчиков, которые в момент разрыва оказались за лафетами или упали так удачно, что основную тяжесть роя русской шрапнели приняли на себя тела их разорванных товарищей. Вражеская батарея перестала существовать, превратившись в кладбище разбитых пушек и растерзанных людей.

— Вот так! Учись, сынки! — Кудесов хищно оскалился, вытирая покрытое пороховой копотью лицо тыльной стороной ладони. — А теперь — готовьте полевые «единороги» к выдвижению! Снимать с тормозов! Выставлять и готовить «бочки-каронады».

Но младшие офицеры батареи посмотрели на своего командира с нескрываемым ужасом и недоумением. Это было не просто странно — по всем уставам было физически невозможно выдвигать легкую артиллерию вперед, за спасительный земляной вал, прямо навстречу надвигающейся многотысячной лавине янычар. Даже те из офицеров, кто вместе с майором прошел жестокое обучение на секретном петербургском полигоне, сейчас крайне скептически и с затаенным страхом отнеслись к этой безумной идее.

— Готовым надо быть! Выкатывать на аппарели, но за бруствер мы выдвинемся лишь тогда, когда наша пехота пойдет в контратаку! — словно втолковывая прописные истины нерадивым ученикам, которые не смогли разгадать простейшую загадку на уроке тактики, усмехнулся майор Кудесов.

Офицеры с облегчением выдохнули и смущенно заулыбались. А ведь в строю действительно не нашлось никого, кто бы ни подумал в первую секунду, что их отважный командир окончательно сошел с ума от пороховых газов.

Тем временем на стороне противника, перед разгромленным четвертым участком русской обороны, турки замялись. Удар шрапнели был настолько опустошающим, что расчетное время выхода османских штурмовых колонн оказалось непоправимо сорвано.

Прямо сейчас, с высоты вала, русским офицерам в подзорные трубы было отлично видно: всеобщего, монолитного штурма у турок не получается. Наступающий фронт оказался разорван. Как минимум полтора километра Перекопской линии не оказались под давлением вражеской пехоты. А значит, русские генералы получали драгоценное время и могли беспрепятственно маневрировать своими резервами вдоль линии огня, перебрасывая полки на угрожаемые направления.

Наверное, именно эту страшную тактическую правду вдруг осознал оставшийся в живых турецкий командир на этом участке. Ибо вопреки здравому смыслу, не дожидаясь поддержки молчащей артиллерии, с перекошенным от отчаяния лицом, он взмахнул кривой саблей и погнал свои пехотные таборы вперед, прямо на уцелевшие русские пушки. На верную смерть.

— Рано! — гарцующий вдоль линии обороны генерал-майор кричал на разрыв голосовых связок. — Кудесов, рано! Турки идут второй волной на штурм. Не выдвигай пушки!

Майор судорожно всматривался в зрительную трубу и не мог увидеть, что в действительности происходило у турок. Мало того, что еще не осела даже поднятая взрывами и людьми пыль, ветер не унес остатки пороховых облачков, так еще и османы сделали все, чтобы скрыть число своих штурмовых отрядов. До поры идущие на приступ воины прятались в траншеях и за турецкими брустверами.

А вот теперь, только через минуты три после приказа генерал-майора, стало понятно, особенно если ожидать именно этого, что турки выходят-таки на второй заход. И вторая волна как бы не больше первой.

— Как там, в обучении при штабе на Полигоне говорили? — не кому лично, а так, словно бы самого себя, спрашивал майор Кудесов.

Но неожиданно, за спиной у себя получил четкий ответ:

— Перманентный штурм, с расчетом на недостачу у обороняющихся боеприпасов, худую работу интендантов, успокоение после первой волны, — сказал человек без знаков отличий и даже без недавно введенных погонов. — Майор, я комиссар третьего ранга Резцов. Прибыл к вам и с пополнением. Бочки, воздушные бомбы… У нас есть агентурные данные, что именно здесь турки будут пробовать прорывать оборону, все остальные участки — отвлечение.

— Не скажу, что рад вашему участию, — осклабился Кудесов.

— Я только привел подкрепление, — улыбнулся Резцов, при этом выставил вперед руки. — Боже упаси в ваши дела лезть.

— Прошу извинить…

— Бывает… Но полноте. Похоже, что вторая часть спектаклю начинается, — сказал представитель комиссариата Южной армии.

И тут дикий, многоголосый рев тысяч глоток взмыл над выжженной солнцем степью, на мгновение заглушив даже стоны умирающих и гул далекой канонады. Османская пехота, взбивая сухую крымскую землю в густую, удушливую желтую пыль, лавиной покатилась на передовые русские укрепления.

Это был порыв обреченных, страшный в своей фанатичной слепоте и отчаянии. Впереди, размахивая потускневшим в пороховом дыму клинком, бежал тот самый турецкий командир, чей расшитый золотом мундир уже покрылся серой гарью и пятнами чужой крови. Турки шли густой, плотной массой, надеясь смять две передовые линии обороны одним чудовищным натиском, утопить защитников в собственной крови и на плечах отступающих ворваться на главный вал.

Но на передовых позициях их ждали. Русские стрелки, укрытые за брустверами Первой линии, сохраняли ледяное, почти жуткое спокойствие. Это были не те зеленые воины, которыми многие из них еще являлись всего-то год назад. Уже опытные бойцы.

Кому ранее скажи, что можно так быстро готовить опытных бойцов, то ни в жизнь не поверили бы. Но, нет… можно. И не только система обучения была важна, новаторская, интенсивная, с новым, психологическим даже подходом… И не мотивация бойцов, ставшая поистине огромной — ведь можно через десять-двенадцать лет закончить службу и стать уважаемым, не бедным человеком со своей землей. И кем ты демобилизуешься — очень важно. Выплаты существенно отличаются. А если еще и кавалером солдатского Георгия, или с медалью «За Отвагу»…

Больше всего, быстрее всего, из вчерашнего новобранца взрастает профессионал на войне. Вот уж где интенсивная подготовка. А Россия постоянно воюет в последние полтора года. Да и раньше… Так что стрелки русские — профессионалы, пусть по большей части и выглядят молодо. Ну так совсем же другие критерии к физической форме предъявляются. Вот и молодеют.

Между тем, русские офицеры с обнаженными шпагами уже мерили шагами дистанцию, вглядываясь в надвигающуюся желто-серую тучу. Когда до первых рядов атакующих оставалось не более трехсот шагов, по траншеям прокатилась короткая, рубленая команда. Над брустверами выросла щетина стволов. Грянул первый, безукоризненно слитный залп.

Новые пули — тяжелые, конической формы, вгрызающиеся в цель с невиданной доселе баллистической мощью — с визгом распороли плотный, пропахший потом и порохом воздух. Эффект был чудовищным. Обладая колоссальной пробивной силой, эти пули не просто валили с ног: они прошивали плотные османские таборы насквозь.

Остроносый свинец ломал кости, разрывал плоть и пробивал тела сразу двоих, а то и троих атакующих подряд. Передний край турецкой волны словно наткнулся на невидимую стальную стену, брызнув багровым. Люди падали сотнями, спотыкаясь о мертвых, но задние ряды, гонимые первобытной яростью и страхом, безжалостно топтали своих же раненых, продолжая слепо рваться вперед.

Именно в этот момент на стыке первой и второй линий разыгралась трагедия, навсегда вписанная кровью в историю полка. На левом фланге передового редута, там, где земляной вал был сильно поврежден утренним артобстрелом, османам удалось нащупать слепую зону. Пользуясь пересохшим руслом ручья, отборный отряд янычар в несколько сотен сабель подобрался вплотную к позициям сводной роты капитана Неверовского.

Турки хлынули в пролом с неистовым воем, размахивая кривыми ятаганами. Если бы они прорвались за бруствер, вся система отхода Первой линии была бы смята, и сотни русских солдат оказались бы отрезаны от главного вала. Неверовский, молодой офицер, но с посеребренными пеплом волосами, понял это в долю секунды.

— Рота, отходить к ложементам второй линии! Живо! — сорванным голосом заорал он. — Первый взвод, гренадеры! Ко мне, братцы! Держать горловину!

Двадцать высоких, плечистых ветеранов, не раздумывая ни секунды, сомкнули штыки вокруг своего командира, перегородив пролом. Как же… получалось, что сюда-то пушки не добивают, небольшая излучина, меньше ста метров. К Неверовскому уже отправлены три штурмовых роты на помощь. Но время… оно велось не минуты, на секунды.

Завязалась страшная, безмолвная рукопашная рубка. Неверовский отбил удар ятагана, выстрелил в упор из пистолета в лицо огромному турку, и тут же получил скользящий удар саблей по плечу. Гренадеры дрались с первобытной яростью, работая штыками и тяжелыми прикладами.

Они падали один за другим, истекая кровью, скользили на внутренностях врагов, но не отступали ни на шаг. Капитан, уже раненный в грудь и ногу, опустился на одно колено, но продолжал отбиваться обломком шпаги, пока вражеская пуля не оборвала его жизнь. Их было всего два десятка против сотен, они погибли все до единого в этой страшной мясорубке, но те драгоценные четыре минуты, которые они выиграли своей смертью, позволили остальным частям передовой линии организованно, без паники, отойти под защиту главных батарей.

А когда русская пехота очистила сектор обстрела, свое веское, сокрушительное слово сказала новая артиллерия. С фланговых позиций и бастионов главного вала грозно рыкнули изящные бронзовые «единороги». Их длинные стволы выплюнули в затянутое дымом небо не привычные чугунные ядра, а новейший кошмар современной войны — воздушные бомбы-шрапнели.

Артиллеристы ювелирно рассчитали длину дистанционных трубок. Над головами бегущих в атаку османов, прямо в зените, один за другим начали расцветать пухлые, иссиня-черные облака разрывов. Время словно замедлило свой бег. Оглушительный, сухой треск рвущегося в воздухе чугуна слился в единый симфонический аккорд смерти. На штурмовые колонны сверху обрушился безжалостный свинцовый ливень.

Сотни, тысячи круглых шрапнельных пуль вперемешку с раскаленными, рваными осколками корпусов с воем секли пехоту, не оставляя ни единого шанса на спасение. Людей рвало на куски, срывало чалмы вместе с головами, перерубало древки знамен. Земля стонала, превращаясь в дымящееся кровавое месиво. Удар шрапнели был настолько плотным и опустошающим, что целые таборы растворялись в этом стальном шторме, превращаясь в груды изувеченного мяса.

И все же, движимые абсолютным отчаянием, горстки выживших сумели прорваться через этот ад. Перешагивая через скользкие трупы своих братьев, ослепшие от пороховой гари, глухие от разрывов, они вырвались к отвесному скату главного, последнего вала Перекопской линии. Тот самый турецкий командир, чудом уцелевший под шрапнелью, с безумным хрипом вскарабкался на земляную осыпь. За ним, цепляясь окровавленными пальцами за сухую траву, лезли сотни обезумевших солдат.

— Не робей, браты! — кричали, подбадривая друг друга унтеры тех штурмовых рот, которые прибыли к месту турецкого прорыва.

Вновь звон металла, снова смертельные танцы, брызги крови, отрубленные конечности, крики раненных и ор идущих в атаку бойцов. Без каких-либо компромиссов, не думая даже, что можно отступить, турецкие янычары рубились с русскими штурмовиками.

Преимущество, небольшое и не в числе, а в психологии, было на стороне русских. Турки же были уверенны, что уже без серьезного сопротивления способны взойти на главный вал. Они думали, что это финал. Они верили, что сейчас ворвутся на батареи и начнут мстить, топя русских артиллеристов в крови.

А тут еще и русские бойцы, да такие, что не каждый янычар, воспитывающееся с мальства, может справиться и в рукопашной.

Но когда ветер с Сиваша чуть разогнал дым на вершине вала, турецкий командир замер, парализованный ужасом. Перед ним не было испуганной пехоты. На него, из сумрака расширенных амбразур, в упор, на дистанции пистолетного выстрела, смотрели черные, короткие и невероятно широкие жерла флотских каронад. Эти чудовищные орудия ближнего боя были сняты с кораблей и установлены на прямую наводку специально для этого момента.

Короткий, безжалостный взмах офицерской шпаги. Громовой раскат, от которого содрогнулась сама твердь Перекопа.

Десятки каронад одновременно выблевали из своих бездонных глоток пуды тяжелейшей, крупной картечи. Огненный смерч, вырвавшийся с вершины вала, в одну секунду стер с лица земли все, что еще двигалось на склоне. Картечь смела людей, как гигантская стальная коса срезает гнилую солому, срывая мясо с костей, разрывая тела пополам. Когда грохот стих и дым развеялся, на склоне главного вала не осталось ни одного живого турка — лишь сплошной багровый ковер, медленно стекающий в ров. Штурм захлебнулся в крови окончательно.

Остатки штурмовых русских рот выдвинулись вперед, стремясь вновь занять Первую линию. Они шли, как всадники Апокалипсиса, не оставляя за собой живых врагов. Зачищали всех, без сожаления, которое их учили прятать. Но в этот раз, когда бойцы стольких потеряли… Они были злы, они не собирались плодить пленных, а мертвых вражин похоронят, вернее, сожгут, сколько бы их не было. Да хоть бы и все сто семьдесят тысяч, или сколько сейчас турок?

Но не только этот участок обороны ожил и началось контрнаступление. Тяжелый, сизый дым от залпа каронад еще не успел осесть на растерзанные склоны главного вала, как над Перекопской линией взмыл пронзительный, серебристый и требовательный голос полковых труб. Мелодия атаки разорвала повисшую было секундную тишину. Русские не собирались давать врагу ни мгновения на передышку. Пришло время пожинать плоды этого кровавого утра.

Из-за брустверов, из проходов между редутами и из ворот полевых укреплений, словно стальные ручьи, хлынули русские батальоны. Они на ходу разворачивались в широкие, монолитные линии, ощетинившиеся хищным лесом граненых штыков. Под мерный, глухой рокот барабанов пехота двинулась вперед, чеканя шаг. В этом неумолимом, механическом ритме наступающей армады крылась леденящая душу угроза.

Русские шли прямо по еще дымящемуся ковру из человеческих тел, оставляя позади залитый кровью главный вал. Те немногие османские штурмовики, кто чудом выжил в шрапнельном и картечном аду, теперь в панике бежали прочь, бросая оружие и знамена. Но спасения не было.

Первая линия наступающих двигалась безостановочно, хладнокровно добивая раненых и стреляя в спины бегущим. Если обезумевший от боли и ярости янычар пытался подняться с земли, сжимая сломанный ятаган, его тут же безмолвно и деловито пригвождали к земле тяжелым штыком, и строй, не сбивая шага, переступал через дергающееся тело.

Однако впереди, за полосой мертвого пространства, измазанной гарью и кровью, чернели амбразуры главной османской батареи. Турки спешно откатывали орудия, готовясь встретить наступающих убийственным огнем. Русские генералы прекрасно понимали: идти церемониальным маршем под жерла пушек — значит обречь полки на бессмысленную гибель.

Когда до османских редутов оставалось менее четырехсот шагов — дистанция прямого, самого страшного артиллерийского выстрела, — барабанный бой внезапно оборвался. Офицеры, скачущие на флангах, взмахнули клинками.

— В штыки! С Богом, братцы! Бегом… Марш!! — многократно усиленный эхом, прокатился над степью приказ.

И тогда русская линия сорвалась с места. Тысячи солдат, наклонив примкнутые штыки, издали оглушительное, первобытное «Ур-р-р-а-а!», от которого, казалось, содрогнулось само небо. Они бежали, с каждым шагом наращивая скорость, превращаясь в стремительную, всесокрушающую лавину зеленого сукна и сверкающей стали. Земля гудела под тяжестью их сапог.

— Бах-ба-бах! — не все, немногие, но все же турецкая артиллерия тоже сказала свое словно, посылая картечь в наступающие русские порядки.

Не было бы той ловушки, устроенной Кудесовым, зарядов у турок оказалось куда как больше. И чем бы все это закончилось… Одному Господу Богу и известно. А так…

В турецких траншеях вспыхнула паника. Артиллеристы лихорадочно подносили пальники к затравкам. Вдоль вражеского фронта еще прокатилась цепочка огненных вспышек, и над степью грянул нестройный, рваный залп. Воздух с визгом распорола чугунная картечь и цельные ядра.

Свинцовый шквал вновь ударил в бегущие русские ряды, вырывая из них целые просеки. Солдаты падали, разорванные пополам, обезглавленные, с оторванными конечностями. Багровые брызги щедро окропили пожелтевшую траву. Умывшись кровью, русские полки на мгновение дрогнули, но тут же сомкнули ряды, перешагивая через убитых товарищей, и побежали еще быстрее, с искаженными от ярости лицами.

Залп османов оказался отчаянным, но фатально слабым. Их передовые и самые мощные батареи были либо подавлены в ходе утренней контрбатарейной борьбы, либо брошены при отступлении. Того плотного, сплошного огневого вала, который мог бы остановить бегущую пехоту, не получилось. Турки просто не успели перезарядить свои пушки для второго выстрела.

Русская лавина преодолела последние десятки метров и с ходу, с неистовым ревом, обрушилась в турецкие окопы и артиллерийские редуты.

Началась безжалостная, чудовищная резня. В тесном пространстве между тяжелыми бронзовыми пушками закипел рукопашный бой, где не было места ни пощаде, ни маневрам.

Русские гренадеры орудовали штыками с пугающей методичностью, вспарывая животы и пробивая грудные клетки. Турки, понимая, что бежать некуда, дрались с отчаянием обреченных. Артиллеристы, не успевшие выхватить кинжалы, отбивались тяжелыми деревянными банниками, пытались задушить нападающих голыми руками. Кровь хлестала на раскаленные стволы орудий, закипая с шипением и наполняя воздух тошнотворным запахом горелого мяса.

Один из русских унтер-офицеров, получив пулю в живот, рухнул прямо на турецкого пушкаря, зубами вцепившись ему в горло. Рядом рослый пехотинец с размаху опустил окованный железом приклад ружья на расшитую чалму вражеского офицера, проломив череп с влажным хрустом. Бойня у пушек была быстрой и страшной. Спустя всего десять минут над захваченными редутами взметнулись пробитые пулями русские знамена, а уцелевшие турки, обезумев от ужаса, бросились бежать вглубь полуострова, преследуемые неумолимо наступающей пехотой.

Но сражение только начинало раскручиваться. И уже шли сотни сипахов к месту русского прорыва, чтобы опрокинуть русских. Но и русское командование заготовило врагу много чего…