Перекоп

7 августа 1726 года

Ставка Великого визиря уже который день была пропитана удушливой тревогой и нервозностью. Тяжелый шелк шатра не спасал от зноя, а курильницы с благовониями не могли перебить въевшийся в одежды военачальников едкий запах пота, страха и сгоревшего пороха. И даже откровенных отходов жизнедеятельности. Переодеться для того, чтобы предстать в надлежащем виде, не было времени. Совет был созван скоро, командиров выдергивали из шатров, или забирали сразу с позиций.

До всех присутствующих уже дошел смысл того зловещий русского плана, который неверные реализовывали с леденящим кровь упорством, не отнять — смелостью, а порой и хладнокровным, расчетливым безрассудством. Войско таяло и это «таяние» начало ускоряться. Месяц-другой и все…

Великий визирь Ибрагим-паша отчаянно не знал, что ему делать. Вот и собрал всех, в том числе и представителей молодой, новаторской линии в османской армии. Один из таких новаторов, глава всех артиллерийских войск Перекопской группировки, Мехмет-паша и говорил. Смело, решительно, словно бы презирая нормы и правила, устоявшиеся веками. Но этот молодой человек уже понял свою правоту, уже принес несколько локальных, пусть не побед, но и не поражений. Он считал, что имеет право слова.

— Господин, держать оборону мы еще способны. Но только при одном условии: пехота и кавалерия должны быть надежно укрыты, а артиллерия — выдвинута еще дальше вперед. Наша живая сила против новых русских порядков бороться эффективно уже не может. Это будет бессмысленная бойня, — смело, решительно, а может, и отчаянно говорил Мехмет-паша.

Его руки, въевшиеся пороховой гарью, нервно сжимали эфес сабли. В свои годы он уже был не по назначению, а безоговорочным командиром всей турецкой артиллерии Перекопской группировки. Именно Великий визирь, вопреки мнению и возмущению старых османских генералов, выдвинул этого молодого новатора чуть ли не на позицию своего главного военного советника. И именно пушки Мехмета не позволили русским начать масштабное генеральное сражение, хотя тактически и стратегически все возможности для такого смертоносного броска у гяуров были.

Буквально неделю назад противники поменялись ролями. Если до этого турки методично прощупывали оборону неверных, то и дело бросаясь вперед, но раз за разом умываясь кровью под ударами русской картечи и метких дальних стрелков, то теперь инициатива перешла к врагу. И хотя своих застрельщиков турки почти полностью выбили, артиллерия Мехмет-паши пока не позволяла ни Южной русской армии, ни Донской нащупать слабину в османских земляных редутах.

— Ты не видишь дальше своего носа! Дальше дула своей проклятой пушки! — неожиданно взверился один из командиров сипахов, израненный в недавних стычках Рустам-бей. Его доспехи носили свежие следы рубки. Перебинтованный лоб кровоточил, но рубаке все нипочём. Он жаждал драки.

— Тебе едва удалось прорваться сюда с огромными потерями! Ты положил в степи треть своих воинов! Что ты можешь мне советовать? Что ты вообще смеешь здесь обсуждать? — не остался в долгу Мехмет-паша, с вызовом глядя в покрасневшие от недосыпа глаза кавалериста.

Хотя чин и родовитость Рустам-бея были куда выше, чем у доказавшего свою храбрость пушкаря, приставку «паша» к своему имени командир сипахов еще не заслужил. И всё же они были похожи. Два молодых, опаленных войной командира сейчас ожесточенно сцепились между собой, словно бойцовые псы. А умудренные сединами старики-военачальники оказались воинственными не столько на деле, сколько на словах, испуганно отмалчиваясь в тени шатра.

Все были в тупике. Даже сам Великий визирь. Но Ибрагим-паша был царедворцем с колоссальным опытом. Он нутром чувствовал моменты, когда необходимо отбросить гордыню и прислушаться к тем, кто видит войну иначе. По всему было ясно: Российская империя прямо сейчас, на их крови, обкатывает новую тактику сражений. Систему, с которой — если они её отточат — русские влезут по самое горло в европейские конфликты. И турки были уверены: Европа содрогнется и не заставит себя ждать.

Как только кто-то из верных старых соратников визиря, лишенных свежего взгляда на современную войну, открывал рот или хотя бы набирал в грудь воздух, чтобы выдать очередную консервативную дурь, увешанная перстнями рука Ибрагим-паши властно взмывала вверх. Одним коротким жестом он останавливал любую дискуссию со стороны «старцев». Вернее, он не давал им прервать ожесточенный спор между двумя молодыми волками.

Ибрагим-паша сознательно устраивал этот беспощадный мозговой штурм. Он молча слушал их новаторские, резкие мнения, пропуская их через сито собственного опыта, чтобы из авантюр и отчаянных фантазий своих подчиненных выковать хоть какую-то стратегию спасения Османской империи.

Здесь и сейчас, в душном полумраке шатра, требовалась особая, отчаянная решимость. Такая, какую буквально на днях проявил этот самый Рустам. Неожиданно для всех — и в первую очередь для самоуверенных русских генералов — он смог невероятным марш-броском прорваться через Кавказские горы, пересечь смертельно опасные кубанские степи и вывести свой потрепанный корпус на соединение с основной группировкой османских войск. Этот израненный воин привел с собой семь тысяч закаленных в боях всадников — в основной массе тяжелой турецкой кавалерии, сипахов, способных проломить любой строй.

Ибрагим-паша, будучи искушенным царедворцем, прекрасно понимал: даже такие небольшие, казалось бы, тактические победы необходимо возвеличивать до небес. Это было жизненно важно, чтобы хоть немного поднять стремительно падающий воинский дух остальной армии.

Всем было очевидно, что без решительных, исключительных действий войну не спасти. Нужно было действовать так же дерзко, как сами русские, проявившие небывалую ярость при взятии Керчи, Азова и Хаджибея — о падении последнего гонцы принесли черные вести буквально этим утром.

Тем не менее, спор молодых командиров грозил скатиться на личности. Поэтому Великому визирю пришлось властно вклиниться в их перепалку, направляя энергию офицеров в нужную сторону.

— Здесь никто не смеет никого оскорблять! — стальным голосом, перекрывая шум, отрезал визирь. — Доказательством воинской состоятельности каждого из вас будет не громкость крика, а то, какой реальный план действий вы мне сейчас предложите. И как будете сами же его реализовывать во имя Аллаха и Султана, да продлятся его дни!

Два молодых командира замерли. Оба пламенно желали не только проявить себя в бою, но и искренне жаждали победы для своего Отечества (и хотя Рустам по крови не был турком, это нисколько не мешало ему фанатично служить Османской империи). Они тяжело переглянулись и, словно по невидимой команде, синхронно кивнули. В этом жесте было молчаливое согласие с визирем и извинение за свою вспыльчивость. Они извинялись за свою молодость, за горячее желание хоть что-то изменить, не имея при этом стопроцентно победного плана.

А Рустам ведь прекрасно видел, с чем им предстоит столкнуться. Прорываясь к своим, он успел повоевать на вражеских коммуникациях и оценить, что из себя представляет новая русская армия. Речь шла даже не о тех железных полках, что стояли сейчас прямо перед ними на передовой.

Рустам своими глазами видел, как работает русская логистика. Сколько они успели возвести небольших, но неприступных фортов-острогов! По большей части деревянных, но кое-где русские использовали диковинный материал, который привозили в бочках и который на воздухе застывал, делаясь твердым, как природный камень.

Эти опорные базы работали как единый, часовой механизм. Когда Рустам вник в суть русской системы снабжения по Дону и южным степям, на него снизошло страшное озарение: даже такому военному левиафану, как Османская империя, именно сейчас эту махину не сломить. Значит, нужно было любой ценой выгадывать время. Отступать, чтобы разобраться в технологических достижениях неверных и провести жизненно необходимые реформы армии.

Было поистине удивительно, что этот лихой кавалерист, прославившийся дерзким наступательным рейдом, сейчас имел в запасе лишь одно, самое горькое предложение. Особенно в свете того, что вся наземная турецкая логистика трещала по швам, а русские показали свои зубы даже в морских баталиях, топя османские галеры.

— Я предлагаю немедленный отход всей армии к Дунаю… — набравшись отчаянной решимости, хрипло произнес Рустам. Его губы дрожали, оказывая ожесточенное сопротивление, они словно физически не хотели произносить этих позорных слов. Но он их сказал.

— Ты? Даже ты, рубака и смельчак, добившийся победы…

— Да, и хоть голову рубите, но спасти остатки армии нужно. За Востоке зреет другая армия. Не за горами, как персы соединятся с Хивой, Бухарой, жусами… они ударят и оттуда.

В огромном походном шатре повисла абсолютная, мертвая тишина. Казалось, что даже за тяжелыми матерчатыми стенами разом перестал шуметь, звенеть оружием и ржать конями многотысячный турецкий лагерь.

Великий визирь сидел неподвижно, словно каменный истукан. В глубине души он понимал: с военной точки зрения это было бы самое правильное, единственно верное решение. Но с другой стороны политической медали — за такой приказ ему не сносить головы. Даже в лучшем случае. Изнеженные стамбульские вельможи, возлежащие на мягких шелковых коврах с множеством подушек вдали от фронта, немедленно начнут плести интриги. Они почуют кровь, понимая, что Великий визирь после такого приказа превратится в подраненного тигра, которого можно безбоязненно добить.

— Начинайте штурм… Начинайте штурм, шайтаны! И да будет милостив к нам Аллах! — глухо, словно выдавливая из себя каждое слово, приказал Ибрагим-паша.

Он прекрасно понимал, что совершает далеко не самые обдуманные действия, но, найдя для себя в этом безвыходном положении несколько политических аргументов, шагнул в пропасть.

— Рустам, доверяю тебе сипахов. Не допусти того, чтобы во время штурма нам в тыл ударили русские степняки. Держи фланги, чего бы это ни стоило, — Великий визирь перевел тяжелый, воспаленный взгляд на Мехмета.

— Что смогу — сделаю, господин, — сухо ответил командующий артиллерией, склонив голову.

При этом Мехмет ясно осознавал горькую правду: если при глухой обороне его пушкарская система работала отлаженно, собирая кровавую жатву с наступающих, то вот при атаке она неминуемо даст сбой. Тяжелые орудия по перепаханной степи быстро не перетащишь. А у русских полевая артиллерия ничуть не хуже, а местами и многократно эффективнее. Особенно эти ужасающие разрывные бомбы и мобильные картечницы, которые гяуры прозвали «единорогами».

Ещё раз быстро прокрутив в голове принятое решение, Великий визирь не стал его менять. Жребий был брошен.

Стоять на месте больше не было ни сил, ни малейшей возможности. Русские стачивали эти силы с такой леденящей методичностью, что еще один месяц сидения в осаде — и армии у Ибрагим-паши просто не останется. Русские егеря-стрелки, искусно устраивая засады, уже больше недели не позволяли даже бесправным рабам продолжать строить оборонительные укрепления или возводить временные жилища внутри огромного турецкого лагеря. Голову из-за бруствера нельзя было поднять, чтобы не получить свинцовую пулю неверных прямо в лоб.

Но страшнее вражеских пуль армию пожирали санитарные потери и болезни. Они косили османское войско еще быстрее, чем удачная русская тактика бесчисленных малых уколов. Чистой воды катастрофически не хватало, а изнуряющая жаркая погода, установившаяся в последние дни над степью, требовала огромного потребления жидкости. Русские же диверсанты, пробираясь по ночам словно призраки, более половины всех выкопанных турками колодцев закидали либо крысиным ядом, либо гниющей тухлятиной. Порой даже усиленная охрана отборных янычар возле каждого источника не позволяла предотвратить ночную диверсию.

И вот над выжженной степью гулко забили мощные, обтянутые верблюжьей кожей гигантские барабаны-кёсы. В каждый из них изо всех сил били колотушками сразу по пять-шесть крепких нукеров. Завыли, разрезая знойный воздух, длинные медные трубы, извещая о начале того, к чему последние три дня в мрачном напряжении и обреченности готовилось всё османское войско.

Это была вынужденная атака. Скорее даже политическая акция, акт чистого отчаяния, чтобы иметь хоть какое-то оправдание перед лицом разгневанного султана в Константинополе. Иначе Ибрагим-пашу ждало бы неминуемое обвинение в трусости и шелковый шнурок на шею. И никакими военными резонами, никакими логичными выводами было бы не оправдать отступление.

Тем более, отступление не сулило ровным счетом никакой надежды на спасение: на марше огромная, неповоротливая громадина турецкой группировки неминуемо стала бы легкой добычей для десятков тысяч русских степняков — калмыков, башкир и донских казаков, которые непременно набросились бы на отступающих, как стая изголодавшихся волков.

* * *

Генерал-аншеф Петр Петрович Ласси находился на передовой смотровой площадке с самого раннего утра. Ирландец на русской службе как раз собирался с наслаждением выпить чашку горячего кофе, к которому еще больше пристрастился здесь, в Крыму, где этот горький черный напиток умели отменно варить. Утро казалось сонным и тягучим; всё указывало на то, что сегодняшний день не принесет никаких новых судьбоносных событий, и что всё будет протекать в позиционной артиллерийской рутине, как и вчера.

Русская армия неумолимо готовилась к своему собственному генеральному штурму турецких укреплений. Но Ласси, руководствуясь богатым внутренним чутьем (которое некоторые из горячих штабных, приближенных к фельдмаршалу, называли шепотом за его спиной излишней осторожностью, а то и откровенной трусостью), с пеной у рта доказывал командующему Михаилу Матюшкину, что нужно выждать. Нужно дать время. Нельзя давать туркам возможности выкосить наступающие русские полки своей картечью — уж больно хороша, черт возьми, была османская артиллерия в глухой защите.

И вот теперь, когда Ласси, уже собираясь уйти в шатер и развернувшись спиной к брустверу, вдруг уловил отдаленный, но безошибочно различимый тягучий вой медных турецких труб, хищная улыбка сама собой прорвалась на лицо обычно хмурого генерала.

Он замер. Некоторое время Ласси стоял совершенно неподвижно, даже не поворачиваясь лицом к полю боя и не приникая к своей медной подзорной трубе. Он просто жадно вслушивался в звуки надвигающейся чужой гибели, принимая внутреннее решение. Враг сам совершил роковую ошибку, покинув свои норы. И хотя главное слово всё равно оставалось за Матюшкиным, Ласси уже знал: сегодня степь упьется османской кровью.

— Ваше высокопревосходительство! — голос молодого офицера связи, чьей задачей было непрерывно считывать в подзорную трубу любые оптические сигналы, поступающие с разных участков оборонительной линии, а также из ставки Донской армии, сорвался на крик. Он выкрикнул это гораздо громче и пронзительнее, чем делал обычно.

Генерал-аншеф Ласси резко обернулся, скрипнув высокими ботфортами. Он уже нутром понимал, что именно сейчас доложит этот взволнованный юнец.

— Сигнал от командующего, фельдмаршала Матюшкина, Ваше высокопревосходительство! Приказ: «Готовить глухую оборону! Подготовить силы для немедленного контрудара!» — радостно, с горящими от адреналина глазами доложил офицер, опуская трубу.

Все, кто стоял в этот момент на командном пункте, отчетливо понимали: только в глухой, вязкой обороне, перемолов первые ряды атакующих, и только через последующие стремительные контрнаступательные удары в стыки вражеских колонн можно было сдвинуть с мертвой точки эту турецкую махину, пришедшую под Перекоп.

Каких-то особых, суетливых приказов отдавать генералу уже не требовалось. Весь сложнейший план русской обороны на случай генерального штурма османов обсуждался на военных советах десятки раз. Выверяли каждый шаг, каждый маневр резервов. Даже некоторые этапы этого плана несколько раз пытались претворить в жизнь во время локальных вылазок. Вот только турки, к досаде русских командиров, всякий раз осторожно отступали, не принимая большой бой.

Но теперь Ласси, понимая, что вот он — тот самый шанс, который нельзя никак упустить и в ходе которого можно будет навечно вписать свое имя в скрижали Истории, молча молил Бога лишь об одном: чтобы турки в последний момент не передумали. Чтобы Великий визирь не дал отбой своим медным трубам. Но, судя по тому, как угрожающе зашевелился, закипел исполинский османский муравейник, как черные людские потоки с блеском тысяч обнаженных сабель и штыков стали выдвигаться вперед, под бой кёсов — всё это неопровержимо говорило о том, что большая, кровавая драка началась. Жребий брошен.

От автора:

Эльфы и «хрущевки», магия и киборги, приключения и романтика: будет весело и страшно Будет больно и смешно! Новые приключения в мире Тверди от Капбы! https://author.today/reader/629451