Хаджибей.

3 августа 1726 года.

Матвей Христофорович Змаевич усмехался, ведя эскадру в бой. Но он не смеялся смерти в лицо, никогда не пытался ее переиграть. Тем более, что и молодая спесь уже почти сошла, чтобы недооценивать обстановку и жаждать кровавого боя. Тот, кто участвовал в морских сражениях редко когда, если он только психологически здоровый человек, будет наслаждаться боем.

Нет, тут речь не о наслаждении и жажде самого боя, но вот радость — она бесценна. Радоваться можно от того, что наконец можно будет показать себя, не убегая, не прячась, словно бы ребенок, творящий мелкие шалости. Вот это ощущение было способно опьянить.

Русский флот, будучи еще вчера младенцем, сегодня способен стать, ну как минимум, подростком. Таким, дерзким и неблагодарным, который будет огрызаться старикам, живущим старыми заслугами.

Некультурно? Звучит как-то неправильно? Старость нужно уважать? Нет! Почти всегда — да! Но сейчас — нет! Хватит уже старику — турецкому флоту — властвовать в Черном море. Пора бы и подростку бросить ему вызов. Как сейчас.

А еще и локация радовала Змаевича. Очень радовало. Все тут казалось почти что своим, узнаваемым. В груди старого моряка билась мстительная радость: пришло, наконец, время служить России не в свинцовых водах студеной Балтики, такой непонятной, холодной, чужой, но где он с большой кровью добыл себе славу при Гангуте, а на Юге. Близко к своей малой родине, которую не забыл, в которую, но только свободную от турецкого ига, да и австрийского господства, хотел бы вернуться. Пусть умирать, уже немощным и отчаянно старым, но вернуться. С Черного моря, казалось, до Долмации и Сербии рукой подать.

Сердце далмацкого серба, одного из лучших флотоводцев империи, всегда тяготело к теплым морям. Он отдал адриатическим волнам лучшую часть жизни, досконально изучил коварный нрав Черного моря и знал изъяны в тактике турецкого флота лучше, чем кто-либо во всей России.

И вот теперь Матвей Христофорович — человек, удостоенный чести быть шафером и почетным гостем на свадьбах в самой императорской семье — получил шанс с лихвой отплатить за оказанное доверие и гостеприимный приют. Он сам, когда понял, куда поворачивается вектор русской политики, хотел просить государя направить его на Черное море. Да хоть бы командовать одной галерой.

Предписание его опередило, сделало одним из самых счастливых людей России.

Он был сербом, но вот парадокс — Змаевич уже давно ощущал себя полноценным русским. Будучи южанином, человеком вспыльчивым, тяжелым на руку и крайне эмоциональным, он не видел в никаких противоречий ни в своем характере, соотнося его с русскими чертами менталитета. Общая православная вера роднила, да и приобретенное при дворе Петра Великого пристрастие к крепкому питью и шумным застольям окончательно сделало его своим в высшем свете империи.

Стоя на ходун-палубе огромной флагманской галеры, вспарывающей тяжелую зеленую волну под гордым Андреевским крестом, адмирал вдыхал терпкий запах смолы и сгоревшего пороха. Мачта этого двадцатибаночного исполина вздымалась к небу выше, чем у самого крупного парусника на Черном море — бывшего турецкого фрегата французской постройки, ныне перекрещенного в «Новороссию».

Парусные корабли Змаевич откровенно недолюбливал, считая их неповоротливыми слепцами в лабиринтах прибрежных мелей. Он с начала своей морской карьеры служил на галерах. Потому он безжалостно выделил парусники в отдельную эскадру, обязанную прикрывать его любимый маневренный гребной флот. Командование галерной армадой далматец — нет, уже полноправный русский флотоводец — взял на себя целиком и полностью.

Именно ему выпало из сколоченных наспех, пропахших сырым лесом кораблей выковать то, что должно было сокрушить османов. Крейсерская эскадра, способная терзать турецкие коммуникации вдоль берегов Крыма, уже стала реальностью.

Но парусный флот уже становился реальностью. Накануне пятый по счету русский фрегат тяжело вывалился из устья Дона, чудом не сев на мель, чтобы начать свою безжалостную работу в Азовском, а затем и в Черном море.

Правда, то, что на южных верфях гордо именовали «фрегатами», соответствовало этому классу лишь отчасти. Корабль с двумя десятками пушек просвещенные европейцы презрительно назвали бы шлюпом. Но в этой кажущейся слабости крылся смертоносный сюрприз. Сюрприз, который неизбежно умоет кровью турецких капудан-пашей, когда те решат, что маломерные русские корабли — легкая добыча, и самонадеянно ринутся в абордаж.

Хитрость заключалась в том, что по морскому уставу пушками считались лишь орудия, установленные на классические корабельные лафеты-каретки. Осадка русских вымпелов, вынужденных протискиваться сквозь коварные перекаты полноводного, но своенравного Дона, не позволяла нести тяжелые батарейные палубы. Зато на фальшбортах, марсах и надстройках скрывались десятки крупнокалиберных фальконетов-карронад и тяжелых дробовиков на вертлюгах. В ближнем бою эти «неучтенные» стволы изрыгали шквал свинца, превращая палубу противника в разделочную сошедшего с ума мясника.

За спиной адмирала стонала от напряжения Россия. Воронежские верфи работали сейчас с исступленной, надрывной яростью, не виданной за всю их историю. Мужики, как русские, так и те, кто в Россию попал недавно, после ряда махинаций, в том числе и по результату авантюры компании «Русское золото», падали от изнеможения, но давали стране корабли. Им платили звонкой монетой, так, как они не заработали бы ни в жизнь в Голландии, или Франции. Но и требовали. Много требовали.

А захваченные в недавних боях турецкие вымпелы — особенно богатые трофеи, взятые при хитром взятии Керчи, падении Гезлёва и других прибрежных крепостей — давали Змаевичу полное право считать: в Черном море действует уже не случайная горстка эскадры. Здесь, прорубая путь сквозь огонь, рождался полноценный Черноморский флот.

А когда Миниху удастся разобраться еще и с днепровскими порогами, для чего его еще месяц назад вызвали из Петербурга, то дуб пойдет и по Днепру, уже на крымские верхи, главной из которых сейчас достраивается и обустраивается в удобной гавани, названной Севастопольской.

И вот сейчас, направляя свой флагман прямо навстречу турецкой эскадре, чьи мачты уже щетинились на рейде Хаджибея, а передовые вымпелы выдвигались на перехват, чтобы принять бой, Матвей Христофорович был абсолютно уверен: именно сегодня наступит истинный день рождения Черноморского флота. Эскадра не может считаться флотом, пока не пройдет сквозь горнило первого крупного сражения, пока не омоет свои палубы кровью и не вырвет у врага настоящую победу.

Он не хотел этого боя, понимая, что по его итогу не досчитается людей. Но он и жаждал его. Странные и противоречивые мысли и эмоции между тем, не мешали рационально мыслить и решительно действовать.

— Готовься заходить правым бортом! Абордажным партиям — к бою! Штуцерникам открыто, фузейным готовиться тайно. Не спугните турку, не показывайте всех наших сил! — надрывая глотку сквозь свист ветра, ревел капитан русского флагмана, в точности исполняя леденящий душу приказ контр-адмирала.

Змаевич хладнокровно расставлял капкан. Его исполинская галера, неспешно выкатывающаяся навстречу вырвавшемуся вперед турецкому фрегату — главной ударной силе хаджибейской эскадры, — выглядела невероятно лакомой, но беззащитной добычей. Да, в трюмах и на палубах русской галеры затаилось куда больше солдат, чем мог вместить фрегат, но пушек на ней были считанные единицы, в отличие от ощетинившегося орудийными портами противника.

Пока свежие вымпелы с трудом пробивались из Дона в Азовское море и стягивались к Керчи, турки, не будучи дураками, пристально изучали внезапно появившегося противника. В диване султана уже звучали тревожные голоса о необходимости задушить русскую угрозу в колыбели. Но спесивое большинство османских адмиралов искренне верило, что гяурам понадобится не меньше пяти лет на постройку настоящих линейных кораблей, и конкурировать с Блистательной Портой они не смогут. Пусть барахтаются в своих лоханках, теша себя жалкой надеждой перерезать морские коммуникации.

Османы, конечно, кривили душой. Да, русские пока не рисковали нападать на тяжелые многопалубные суда, но только за последний месяц три пузатых турецких транспорта и два быстроходных шлюпа навсегда упокоились на черноморском дне, разорванные ядрами, лихо взятыми на абордаж.

— Господин командующий… Они ведь не станут брать нас на абордаж. Они просто раскатают нас в щепы из бортовых орудий и пустят ко дну! — в срывающемся голосе капитана флагмана Змаевич отчетливо услышал не просто опасение, а липкий, зарождающийся страх.

Не только он боялся. Лица матросов так же не говорили о том, что они уверены. Все же пушечное оснащение турецкого фрегата было сильным, на грани того, чтобы этот корабль считать, пусть и второго ранга, но уже линейным.

— Действуйте согласно предписанию. Исполняйте приказ, капитан. А если страшитесь умереть за империю — немедленно покиньте мостик, — Змаевич стер с губ злую усмешку и вперил в капитана тяжелый взгляд. — Они пойдут на абордаж. Мы рахат-лукум сладкий для них.

Адмирал досконально знал психологию османов. Знал о щедрых выплатах и милостях султана, положенных капитану, захватившему крупный русский корабль целым. Потопить врага — дело славное, но морские баталии этой эпохи все еще решались в кровавой рукопашной резне. Жажда наживы была сильнее тактики.

Прямо сейчас сотня русских солдат распластались под фальшбортами, слившись с досками, чтобы скрыть свою истинную численность. Для турецкого капитана это будет непреодолимым соблазном: дать один-два залпа ядрами по надстройкам для острастки, а затем бросить крючья. Каждый жаждет славы. Тем более сейчас, когда турки горят яростью за потерянные корабли. Много уже русские захватили турецких кораблей. А вот в обратную сторону это пока не работало. Нужен был приз. И контр-адмирал это понимал, ставя себя на место турецкого адмирала.

А просто утопить врага — недостаточная месть. Куда слаще захватить неверных живьем, чтобы потом медленно, живьем содрать с русских офицеров кожу в назидание остальным.

И все же, если бы Змаевич, щурясь в подзорную трубу, видел, что турки готовят канониров для смертельной артиллерийской дуэли на средней дистанции, а не стягивают янычар на бак для штыкового удара, он бы, стиснув зубы, приказал отвернуть. Но враг заглотил наживку.

— Ветер не их, боковой. Даже если они сейчас опомнятся и попытаются развернуться, то неизбежно встанут к нам бортом, потеряв ход. Уйти от нас они уже не смогут. Нам остается лишь сделать то, к чему мы готовились, — сменив гневный рык на холодный, рассудительный тон, произнес Матвей Христофорович, вслушиваясь в мерный, неотвратимый скрип сотен тяжелых весел.

Два флагмана неумолимо сближались, разрезая форштевнями тяжелые пенящиеся волны Черного моря. Еще один турецкий фрегат и пять галер оставались чуть позади своего командира, не решаясь ломать строй. Русские же галеры, числом в пятнадцать вымпелов, словно бы умышленно отставали от флагмана Змаевича. Впрочем, так оно и было: командиры берегли силы гребцов, сдерживая их до одури, чтобы по первому сигналу спустить эту свору с цепи и рвануть вперед во всю возможную прыть.

Чуть в стороне, качаясь на волнах и явно не успевая к началу схватки, да и такой задачи перед ними не ставил контр-адмирал, замерла русская парусная эскадра. Три фрегата, два шлюпа и пять легких бригов, поймав ветер в туго натянутые марсели, изготовились лечь на курс перехвата.

Они напоминали притаившихся волков, готовых захлопнуть пасть капкана, но их время придет позже. Лишь тогда, когда избитым туркам останется только разворачивать изувеченные корабли и позорно бежать обратно под защиту береговых батарей Хаджибея. Если только подобное случится.

Расстояние таяло с пугающей быстротой. Огромный вражеский вымпел натужно кренился, пытаясь полноценно встать лагом — подставить русский корабль под сокрушительный бортовой залп, чтобы разом спустить с цепи всех чугунных псов левого борта.

Русский контр-адмирал отчетливо видел, что происходит на вражеском корабле. Вот по команде старшего артиллериста турецкие матросы с натугой потянули за порт-штерты — толстые смоленые веревки, выведенные внутрь палубы. Вдоль всего расписного борта фрегата с тяжелым скрипом железных петель начали синхронно подниматься массивные крышки орудийных портов.

Как только порты распахнулись, орудийные расчеты с криком навалились на пушечные тали. Десятки рук с усилием выкатили тяжелые деревянные лафеты к самому борту.

— Два градуса вправо! — сорванным голосом заорал капитан русского флагмана, вынырнув из оцепенения. Холодный пот катился по его лицу: он отчетливо понимал, что прямо сейчас совершает, возможно, самый важный и страшный маневр во всей своей жизни. Ошибка означала смерть.

В трюме галеры сидели не изможденные рабы, прикованные цепями, а жилистые, двужильные матросы — вольные люди, набранные с торговых и рыболовецких флотилий, привыкшие ломать весла на штормовой волне. По резкой команде боцманов они в едином, хриплом выдохе налегли на вальки.

Галера дернулась, застонала всеми шпангоутами, затрещала, и начала закладывать крутой маневр, выходя на косой заход к турецкому кораблю. Этот отчаянный разворот срезал угол обстрела, лишая турок возможности навести на наглую русскую посудину как минимум половину из восемнадцати пушек левого борта.

И вот, когда отвернуть не мог уже ни турецкий корабль, ни русский, над палубой галеры раздалась короткая команда. Заговорили русские штуцера.

Расстояние между сходящимися громадинами составляло не более трехсот шагов — смешная дистанция для сухопутья, но критическая для моря. Турки уже могли дать залп, но на такой дистанции и при качке их чугунные ядра в лучшем случае лишь вспороли бы воду.

Капитан османского фрегата скрежетал зубами от бессилия: он знал, что его канониры — не хладнокровные голландцы или англичане. Их выучка была скверной, о чем французские советники годами язвительно твердили турецким офицерам, вбивая в них стойкий комплекс неполноценности.

А вот русским было проще. От них не требовалось математической точности. Прямо сейчас на раскачивающейся палубе галеры, под надрывный треск деревянного каркаса, матросы спешно выкатывали на позиции короткие, непропорционально толстые орудия. Они походили на пузатые чугунные бочки.

В Европе это страшное оружие ближнего боя — карронады — еще даже не было изобретено. Но здесь, на южных верфях, они уже отливались в тайне, получив в русском флоте простое и грубое прозвище «бочки». Для них не требовалось долгих расчетов, они били по площадям.

Матросы лихорадочно забивали в широкие жерла картечь, пока русские стрелки делали свою кровавую работу. Били не просто по широкой палубе. Один плутонг, состоящий из лучших, самых хладнокровных стрелков, методично выбивал расшитых золотом турецких офицеров на шканцах. Остальные же штуцерники вливали свинец прямо в открытые пушечные порты вражеского фрегата.

Да, при такой качке в цель попадали лишь самые удачливые. Но даже те пули, что со звонким визгом рикошетили от тяжелых чугунных стволов и впивались в дерево, делали свое дело. Визг свинца, щепки, летящие в глаза, и кровь падающих товарищей сбивали турецких канониров с ритма, сеяли панику и заставляли их бросать фитили. Повезло бы, так еще и на дорожку пороха, которая вела в крюйт-камеру, попал фитиль. Но удача сегодня была не однозначная, ей самой нужна помощь. И тот, кто готов лучше, кто сильнее духом, решительнее — у того и удача.

Так что все зависело теперь не от Фортуны, от людей.