Киев.

25 июля 1726 года.

Пробуждение вышло тяжёлым, словно я с трудом вынырнул из густой, липкой смолы. В правой части паха немилосердно жгло, стягивая кожу при каждом вдохе, но — и это казалось поистине удивительным — я чувствовал себя отдохнувшим, а не измождённым этой лихорадочной болью.

В комнате пахло ладаном. В углу кто-то бормотал молитвы. Меня обтирали мокрой, прохладной тряпкой.

«Как покойника!» — подумал я.

Открыл глаза. Слуга, один из моих писарей, вздрогнул, уронил тряпку мне на лицо.

— Очнулся! Государь очнулся! — истошно завопили, считай, прямо над моим ухом.

Я болезненно поморщился, сжав зубы. Словно в набат на колокольне Ивана Великого ударили, отдавшись звоном в гудящей голове. Чуть пошевелился, наклонил голову, чтобы неприятная тряпка спала на влажную постель. В целом было неприятно лежать в такой влаге. Это я потел так? Лучше, чтобы потел, менее брезгливо от пота, чем от другого.

А раз еще и брезгливость появилась, так не все со мной худо.

— Слава тебе Господи, очнулся батюшка наш! — опять заорал слуга.

— Чего кричишь, как оглашенный? — раздался вдруг низкий, властный голос из красного угла моей опочивальни. Оттуда, где в полумраке тускло отсвечивали золотом оклады икон и тихо чадили деревянным маслом лампадки.

И, несмотря на то, что разум всё ещё плавал в мутной пелене от принятого макового отвара, наверное его мне вливали, когда я был в беспамятстве, этот голос я различил бы из тысячи.

Какого хрена? Что он здесь вообще делает? И на кой черт меня опиумом пичкают? Так еще и наркоманом стану.

— Владыка… Феофан? — едва выдавил я из себя, чувствуя, как пересохло в горле. — Ты что тут делаешь?

Даже говорить было больно. Стоило напрячь живот, как резко и зло кольнуло справа внизу. Причём ощущения были такими, что горел огнём не только зашитый шелковыми нитками шрам снаружи, но и саднило глубоко внутри. Видимо, какую-то очень существенную ошибку я всё-таки допустил, когда, находясь в полубреду, пытался руководить собственной операцией.

Вот какого чёрта я приказал засунуть туда корпию, обильно смоченную крепким винным спиртом, вроде бы как пытаясь провести дезинфекцию самой раны уже после того, как воспалённый аппендикс был вырезан моим лекарем? Не пошло ли там воспаление? Не образовались ли спайки, которые теперь всю оставшуюся жизнь будут тянуть, болеть и не давать покоя, или, того хуже, потребуют новой, смертельно опасной в этом времени полостной операции? В этом времени каждая операция — смертельно опасная.

В отяжелевшую голову почему-то пришло чёткое понимание: необходимо, даже несмотря на адскую боль и неуверенность в качестве наложенных швов, встать и проявить хоть какую-то физическую активность. Память прошлой жизни подсказывала, что ранняя мобилизация — это как раз первейшее средство, чтобы не допустить образования тех самых роковых спаек в брюшной полости.

И почему я в своём прошлом мире так пренебрежительно относился к медицине? Почему не изучал хотя бы базовые вещи? Впрочем, элементарные асептики-антисептики я как раз знал. А вот пошаговую методику полостной операции, которая в этой реальности должна была войти в практику только ближе к девятнадцатому, а то и двадцатому столетию, я подробным образом не изучал. И это при том, что в прошлой-то жизни мне самому аппендицит благополучно вырезали!

Прислушавшись к собственному организму, я осознал, что эта тягучая, пульсирующая боль никуда не денется. Она будет сопровождать меня — дай бог, если только некоторое время, а не до конца дней. Собрав остатки воли в кулак, я стиснул зубы и начал осторожно шевелиться, сбрасывая тяжёлое суконное одеяло, чтобы попытаться слезть с высокой дубовой кровати.

— Куды ж ты, Ваше Величество? Лекарь твой, Пузиков, строго-настрого наказал, что вставать тебе нельзя, даже коли очнёшься! — возмутился Феофан.

В этот момент горлопан — а это был, судя по зелёному кафтану, кто-то из дежурной смены моих личных писарей — с топотом бросился вон из покоев. Вообще от рук отбились! А если бы политически верно было бы не орать по всему моему киевскому дворцу, что я живой?

Наверняка побежал сообщать доктору Пузикову, Макарову, еще кому-то из свиты, что император пришёл в себя. В пропахшей ладаном и лекарствами комнате остался лишь я да патриарх всея Руси, первосвященник русской православной церкви Феофан Прокопович. Чёрная ряса делала его фигуру в полумраке монументальной.

Он весь сделался еще более важным и грозным, когда патриархом был избран с моей подачи. Чтобы я собственными руками гидру не вырастил. А то смотрю, а оппозиции не вижу. Феофан не становится для меня проблемой? Нужно будет об этом хорошенько подумать.

— Мне нужно встать! — насколько мог твёрдо и решительно прохрипел я, цепляясь непослушными пальцами за край матраца.

— Всё тебе, Пётр Алексеевич, не имётся. Уж, грешным делом, думал, что успокоишься, — Патриарх покачал головой, но всё же шагнул ближе. — Чего добился, тем бы уже и радовался. Ан нет! Как тогда очнулся с Божьей помощью, да под светом сошедшей с небес Пресвятой Богородицы, так и вновь пуще прежнего стал ломать да перекраивать Россию-матушку. Я уж временами и сам не могу взять в толк: добро это или зло. Но то, что свету подарил, — оно, конечно, благо…

— Ты же знаешь, что произошло тогда, в январе прошлого года. Не было же Богородицы. Это мы сами сделали все так, что иные уверенны в ее пришествии, — сказал я.

— Не богохульствуй, государь. Была она и все тут. Иначе ты бы не выжил.

Говоря это, Феофан не стал звать стражу для помощи. Он подошёл вплотную, бережно, но крепко подставил свою широкую ладонь под мою спину, чтобы я мог опереться, а второй рукой несильно потянул меня на себя, помогая принять сидячее положение на краю постели.

Горячий пот мгновенно выступил на моём лбу от резанувшей боли, но я удержался. Дышать стало чуть легче.

— Так почему ты здесь? — тяжело дыша, спросил я, вглядываясь в его умные, проницательные глаза. От столицы до Киева путь неблизкий.

А еще перемещение патриарха — это ведь событие, которое может только немного уступает важности поездкам императора. Это и свита и приемы в разных епархиях. И тогда еще больше вопросов у меня возникает, почему я не знал о выезде Феофана.

— А решил, как это ты нынче называешь, «выездное заседание» Святейшего Синода провести именно в Киеве, — спокойно ответил патриарх, поправляя на мне ворот исподней рубахи. — Нужно же было лично посмотреть в глаза всем тем местным священникам да архимандритам. Тут жа, словно бы ересь униатская цветет. Выжечь бы. Но сперва понять, не зреет ли здесь какого гнойного нарыва да крамолы. Мне-то в столице доносили, что опальный митрополит Варлаам был весьма уважаем и признан среди здешнего малороссийского священства. Вот и приехал поглядеть, кто за него втихую молится, а кто царю верой служит.

— А ты, как я погляжу, Феофан, уж свою собственную Тайную канцелярию учредил, коли эдакими сокровенными знаниями обладаешь да зорко следишь за всем, что творится в отдаленных епархиях? — кряхтя от натуги, произнес я. — Хотя решение твое правильное. Но и его нужно со мной обсудить.

Я медленно, превозмогая липкий страх и боль, выпрямлялся. Ожидал, что вот-вот с треском начнут расходиться суровые нити швов, и внизу живота станет угрожающе тепло от хлынувшей крови, но всё равно упрямо вставал.

— Батюшка мой, государь великий, а как же нам без сего догляда? Без тайного? — смиренно, но с затаенной искрой в умных глазах, склонил голову патриарх.

Да, черт возьми, он, конечно, прав. Без собственной системы сыска на такой огромной территории — никак. Православная церковь — важная и огромная структура, имеющая немало явных и не очень врагов.

Однако надо будет по возвращении всерьез озадачить главу тайной полиции Антона Дивиера, чтобы он своими ищейками хорошенько «просканировал» церковные верхи. Мне еще не хватало, чтобы Феофан Прокопович, прикрываясь рясой, развил такую же бурную теневую деятельность, как тот самый французский кардинал Ришелье при Людовике XIII.

Не позволю влиять на политику Империи через какие-то свои духовные организации, тем более уж тайные, которые, чего доброго, могут и за самим императором слежку учинить. Мне Меншикова хватило, на кой ляд еще и своего Ришелье взращивать?

— Правильно сделал, Владыка… — выдохнул я, не стремясь сегодя даже спорить с Феофаном.

Я уже стоял на ногах, босыми ступнями ощущая холодные половицы. Стоял и смертельно боялся пошевелиться. Вслушивался в свой организм, концентрируясь на том месте, где, как мне чудилось, прямо сейчас безжалостно рвется плоть. Но тугая льняная повязка оставалась сухой. Или почти сухой — пальцами я всё же нащупал небольшое, размером с медный пятак, липкое пятно проступившей сукровицы. Жить буду.

— Только вот отчего же ты, Владыка, меня еще там, в Петербурге, о киевской смуте не предупредил? — с подозрением прищурился я. — Должен же был знать. В своих кругах церковных общаетесь, не можете друг о дружке не знать.

— Так, Ваше Величество, ты же здесь, на месте, своими очами смотришь. А я лишь как прознал доподлинно, что в Киевской епархии творится, так тотчас и в карету прыгнул. Приехал на подмогу. Не столько по собственной воле здесь всё решать удумал, сколько государю пособить в искоренении скверны.

— Хитрец ты, Феофан. Византиец вылитый. Прыгнул он в карету! — криво усмехнулся я, стирая холодную испарину со лба. — Знал ты всё сильно раньше. Знал, что здесь происходит. Просто руки у тебя из столицы до Малороссии были коротки дотянуться. Впрочем, как стал патриархом, так и времени не было порядок навести. Ладно. Разобрался я здесь уже. А ты — давай, подчищай теперь за мной. Каленым железом выжигай крамолу, если придется. Мне вольнодумство в Малороссии не нужно.

Убедившись, что ноги держат, я вновь предельно аккуратно, стараясь не сгибаться, опустился на край кровати. Боль внизу живота тянула глухо и нудно, но пришло ясное, пьянящее понимание: всё-таки Господь Бог даровал мне ещё некоторое время на этой грешной земле. Намекнул на хрупкость бытия? Ох, ну и таких бы намеков чуточку поменьше…

— Договор-то со старообрядцами будет готов? Вот что тебе надлежало бы денно и нощно готовить, вместо интриг, — строго спросил я, меняя тему. — По моему приезду в Петербург — а я там намерен быть в начале осени — всех людей, коих уважают и слушают старообрядцы, должны представить пред очами моими. И все наши архиепископы синодальные также должны быть в сборе. Окончательно замиряться будем с раскольниками. Договоры подписывать, конец вековой вражде класть.

Было отчетливо видно, что эта тема Феофану ох как не приятна. И ведь он считался самым лояльным к раскольникам. Вернее, к моему любому мнению. Но я знаю, что он было дело останавливал меня, Петра Великого, и раньше от роста угнетения старообрядцев.

Губы Феофана недовольно сжались в тонкую линию. И пусть самые ярые, непримиримые противники соглашения со старообрядцами уже либо предстали на суде Божьем, либо прямо сейчас тихо устраняются самим патриархом от дел — он активно ставит на епархии своих людей, как уверяет, полностью лояльных светской власти. Но сто лет кровавого раскола, пропасти, созданной между двумя ветвями единой, как я считаю, русской конфессии, не засыпешь исписанной бумагой. Я отчетливо понимал: нужно будет не одно десятилетие, чтобы окончательно замириться. Потребуются очень серьезные уступки с обеих сторон.

В этот момент тяжелые дубовые двери с грохотом распахнулись.

— Ваше Величество, вы как⁈ — в опочивальню, запыхавшись, ввалился лекарь Пузиков. Камзол на нем был застегнут криво, парик съехал набекрень от быстрого бега.

— Это я тебя, новоиспеченный лейб-медик, хотел бы спросить — как я? Кто из нас медик вовсе? — резко одернул я его, морщась от громкого звука. — Кто из нас, в конце концов, лекарскому искусству обучен? Я или ты?

Пузиков замер на полушаге, его глаза смешно округлились.

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество… но как вы меня сейчас изволили назвать? — лекарь явно опешил, хлопая ресницами.

— Ты, Пузиков, лечить меня сейчас будешь и досматривать рану, или тщеславие свое тешить от того, что я тебя повышаю в чинах и назначаю личным лейб-медиком? Тайным советником не назначаю пока, но действительным статским — становишься, — нахмурил я брови, изображая гнев. — Или мне передумать и назад слова взять? Вон, в Сибири не хватает лекарей.

— Ваше величество, так я нынче же, с тщанием, посмотрю, скажу, как на духу, — засуетился Пузиков.

Глядя на его ошарашенное лицо, я устало усмехнулся. Стремительный взлёт по карьерной лестнице является, по сути, главным наркотиком для придворных людей. Тот, кто врачует императорское тело, как правило, получает доступ к самому уху монарха и начинает играть немалую роль даже в большой политике. Я искренне надеялся, что этот толковый молодой человек всё-таки не поддастся тлетворному влиянию дворцовых интриг, а будет заниматься исключительно своим прямым делом — лечить мою семью.

Что же касается моего прежнего врача, Лаврентия Блюментроста, то ему уж точно пора сосредоточиться на большой академической науке. Да и то, что он до сих пор возглавляет созданную мной Комиссию по вакцинации — это архиважная государственная задача. Его успехов на этом поприще и так с лихвой хватит на то, чтобы в просвещенной Европе любой королевский или герцогский двор с руками и ногами оторвал его за огромные деньги. Но Блюментрост служит России. И так тому и быть впредь.

В целом, насколько мне докладывали по линии Академии, масштабная кампания по вакцинации проходила вполне успешно. После того как Блюментрост по моему жесткому настоянию стал переходить от использования оспенной материи, взятой с пустул на вымени молодых бычков, к производству чистой вакцины на основе куриных эмбрионов, статистика резко изменилась. Смертность, ранее державшаяся на пугающей отметке в семь процентов от числа привитых, рухнула до статистической погрешности, стремящейся к нулю. Риск заражения крови тоже сошел на нет.

Так что всё мы сделали правильно. Даст бог, пройдет еще лет пятнадцать-двадцать, и вся бескрайняя Российская империя будет надежно вакцинирована. Полностью болезнь, конечно, вряд ли исчезнет в этом веке. Помнится мне из прошлой жизни, что только в конце тридцатых годов двадцатого столетия в Советском Союзе торжественно объявили, что черная оспа на его территории больше не существует.

Но то, что мы прямо сейчас радикально снизим смертность и спасем миллионы жизней от этой страшной, уродующей болезни, — это уже свершившийся исторический факт. Да и в целом, открытие такого метода, как вакцинация — это огромный шаг в медицине.

Мне бы еще как-то придумать, как на государственном уровне содействовать борьбе с сифилисом — «французской хворью», что косила Европу почище чумы. Ну, кроме того, чтобы через церковь и Синод воспитывать строгие моральные и семейные принципы у подрастающего поколения да громогласно осуждать поколение нынешнее, которое слишком уж привыкло к блудному греху.

Я не знал в точности химических принципов производства, но понимал: если прямо сейчас поручить купцам закупать в Новом Свете заморскую диковинку — сок гевеи, сырой каучук, и доставлять его нам большими партиями, то наладить мануфактурное производство презервативов будет вполне возможно. А уж вулканизацию резины как-нибудь опытным путем изобретем, не дожидаясь Гудьира.

А то видел я нынешние кондомы… Срамота матерчатая.

— Ваше величество, по заживлению все хорошо, нет гнойников. Повязку сменим, мазь на плесени наложим. Но все же пока не ходите. И нужно смотреть. Это же великое дело сделали! Да и кто первым был! Сам Великий русский император!

— Ну что, лечи меня, лекарь, исследуй. А потом жду с докладами всех остальных… — я перевел дух. — Кстати, канцлер уже уехал с посольством в Австрию?

— Ваше Императорское Величество… — суетливо склонился Пузиков, раскладывая на льняном полотенце свои блестящие инструменты и корпию. — Уж было дело, отправился. Но когда прознал доподлинно о том, что вам худо сделалось, то тотчас с полпути развернул кареты и вернулся. Ожидаем его сиятельство к вечеру.

— Сколько я без памяти был? — спросил я, чувствуя, как от слабости мелко дрожат пальцы.

— Полтора дни, Ваше Императорское Величество. Сперва-то всё тихо было, а потом… Меня ведь уже арестовывать из Тайной канцелярии приходили! — вдруг пожаловался, шмыгнув носом, словно малый несправедливо обиженный ребенок, мой новоиспеченный лейб-медик. — Еле отмолился! Грозились в дыбу вздернуть, кричали, мол, отравил я государя…

— Разберусь с теми, кто слова государева не слышит, — мрачно пообещал я, сжав кулаки. — Я же ясно перед операцией приказал, чтобы тебя, в случае чего, пальцем не смели трогать! Так что ничего не бойся. Если кто на тебя вновь начнет давить или попробует сделать из тебя своего тайного соглядатая при моей особе — ты мне сразу же, без утайки, говори. Ни в какую политику чтобы ты с этого дня не лез, никакие дворцовые интриги не поддерживал и обходил все эти дворянские группировки десятой дорогой. Твое дело — мое здоровье. Ты понял меня, Пузиков?

— Как перед Богом понял, Ваше Величество! Век за вас молиться буду! — истово перекрестился лекарь.

В этот момент у меня отчетливо зашуршало и забурлило в животе. Я внутренне напрягся, ожидая вспышки рези, но боли не последовало. Я есть захотел! Вот уж верный симптом, что все со мной не так уж и плохо. И что на поправку иду.

И тут я с удивлением осознал, что уже с минуту, пока распекал медика, вообще не вспоминал о своей ране. А значит, дело идет на поправку. Значит, не такая уж это и серьезная помеха для моей работы.

— Всё. Передай кабинет-секретарю Макарову, чтобы немедленно собирал Государственный совет, — скомандовал я, откидываясь на подушки. — И велите принести большой стол прямо сюда, поставьте возле моей кровати. Я пока буду лежать, да. Но это вовсе не значит, что я престану служить Отечеству своему.

Возможно, слова мои для уха человека из двадцать первого века могли показаться несколько пафосными и книжными. Но если мне хотелось сказать именно так, высокопарно, если я действительно всей душой так чувствовал — то нечего стесняться этого пафоса. Тем более что в этом жестоком, но великом времени люди часто так говорят, и, что самое главное, искренне верят в то, что произносят.

За работу.