Почти мертв вчера; возможно, мертв завтра, но жив, абсолютно жив сегодня.

Салем резко проснулась.

Она села на кровати и оглядела комнату: сквозь закрытые окна проникал свет, и казалось, что сейчас раннее утро.

Минуточку.

Она в своей кровати? Когда она до нее добралась?

Салем лишь помнила, как отправилась в кабинет Мерлина, как ее чуть не поймали, как Каз спас ее задницу. Затем их поцелуй, самый горячий, самый страстный поцелуй, разговор, а потом она заснула на нем.

Да. Больше Салем ничего не помнила. Когда она добралась до комнаты? Более того, как она в нее попала?

Словно в ответ на вопрос, дверь ванной распахнулась, Салем в панике вскочила с кровати и попятилась, выставив руки в боевой готовности, собираясь дать отпор тем, кто вторгся в ее пространство.

Из ванной вышел Каз.

Привлекательный, мокрый, полуголый.

Каз.

Какого черта?

Одним полотенцем он сушил влажные волосы и откидывал их назад, другое было обернуто вокруг его талии, открывая взгляду весь торс, и, господи боже, какой у него торс. Упругая загорелая кожа гладко облегала подтянутые сильные мышцы, а впадины между грудью и прессом подчеркивали рельеф. По шее тянулась соблазнительная вена, пульсирующая рядом с татуировкой в виде виноградной лозы, которая обычно скрывалась под воротником одежды. Теперь Салем могла разглядеть, как лоза спускается по его груди, переплетаясь со множеством красивых рисунков, выполненных в основном черными чернилами с небольшим вкраплением цвета. Она оценила масштабы: звезда над левой грудью, окруженная крошечными лозами и завитками, соединявшими ее с крыльями на боку, которые исчезали из виду. На правой груди кисть будто пронзила кожу, из раны стекала кровь, прямо в пасть змеи, свернувшейся в клубок на боку, где виднелась еще какая-то надпись. А с другой стороны торс украшала птица, напряженно вглядывающаяся вдаль.

Стервятник.

Увидев его, Салем перестала пялиться на татуировки и подняла глаза на мужчину, который наблюдал за ней.

И тут она поняла, что на ней только майка и трусики, больше ничего.

Вот дерьмо.

Салем захотелось немедля нырнуть под одеяло, но она сжала руки в кулаки и осталась стоять на месте, позволяя Казу смотреть, сосредоточившись на более важных вопросах, а именно: что он здесь делает и почему она полуголая?

Он медленно вбирал ее образ, скользя взглядом по обнаженной коже, груди с затвердевшими сосками, которые выделялись сквозь ткань, небольшому животу, изгибу бедер, сомкнутых так плотно, что не оставалось и просвета возле киски, сжимающейся под изучающим взглядом Каза, и ниже, до покрытых телесным лаком ногтей.

– Какого дьявола ты здесь делаешь? – нарушила Салем молчание, озвучив вопрос, который громче всего кричал в голове.

– Никакого «спасибо, что донес меня до моей комнаты»? – Каз бросил полотенце, которое держал в руке, в корзину для грязного белья.

Салем прищурилась.

– Поблагодарила бы тебя, если бы помнила, что произошло.

Он пожал плечами, и Салем наблюдала за движением его мышц.

– Не моя вина, что ты спишь как убитая.

Салем удивленно уставилась на парня. Как убитая? Она? Она испытывала проблемы со сном, а когда удавалось заснуть, ее мучили кошмары, и она судорожно просыпалась. Слова Каза потрясли ее. Как она сумела столь крепко заснуть? Неужели мозг так нуждался в отдыхе, что полностью отключился?

– На самом деле, – сказал Каз, подходя к кровати, – я тоже несколько часов проспал как убитый. Так хорошо, что не думаю, что в ближайшее время покину твою постель.

Сказать, что Салем пыталась уложить в голове все происходящее, было бы преуменьшением. Когда он спал в ее постели? Получается, они спали вместе?

И как, черт возьми, они вообще выбрались из аудитории?

Прежде чем Салем успела озвучить хоть один вопрос, Каз отбросил второе полотенце в сторону и забрался в ее кровать, на несколько секунд обнажив свой очень крепкий, рельефный зад.

– Я скоро уйду, – пообещал он, явно не понимая, что Салем все еще осмысливает ситуацию, поскольку мозг работал медленнее. – Просто иди ко мне ненадолго.

Каз хотел, чтобы она легла в кровать, в ее кровать, куда он забрался без спроса, еще и абсолютно голым, после того как воспользовался ее ванной, чтобы принять душ, используя ее полотенца?

Абсурдность происходящего поразила Салем до глубины души, и она сделала то, чего не делала уже много-много лет.

Она рассмеялась.

Держась за живот и наклонившись, Салем смеялась, наполняя комнату раскатистыми звуками, которые не издавала более десяти лет. Она смеялась, пока румянец не опалил ее лицо, а слезы не потекли по щекам, не сводя глаз с Каза, наблюдавшего за ней с легким изумлением.

– Ты чокнутый, – с хрипом выдавила она, продолжая хихикать. – Совсем с ума сошел.

– Из-за тебя? – задумался он, развалившись в ее кровати, точно король. – Да.

Слова Каза вызвали еще одну волну смеха.

Салем упала на кровать поверх одеял, не в силах больше стоять, все еще держась за живот, и вдруг оказалась на спине.

Ее волосы разметались по светло-голубому одеялу, руки лежали по бокам головы, и она подняла взгляд, обнаружив, что Каз навис над ней. Обнаженным торсом он задевал ее напряженную грудь, соски терлись об него, их разделяла только ткань. Опершись на локоть, другой рукой Каз коснулся ее распущенных волос, потянул и разложил пряди на свой вкус, сосредоточившись на задаче, в то время как Салем сконцентрировалась на нем.

– Что мы делаем? – тихо поинтересовалась она, ее слова прозвучали не громче шепота, Салем в самом деле силилась понять, что происходит.

– Не знаю, – ответил Каз, и в его словах звенела искренность. – Но мне нравится.

Ей тоже. Однако Салем чувствовала опасность. Потому что Каза что-то сдерживало, оттягивало его назад, возводило между ними непробиваемую стену. И пока Салем не поймет, что это за преграда, она не сможет ему доверять.

На долю секунды ее взгляд метнулся к доске расследования, и Салем с облегчением уверилась, что та скрыта чехлом, который она специально для нее заказала. Гостей в ее комнате не бывало, но девушка предпочитала соблюдать осторожность. Пусть любой мог понять, что под чехлом какая-то доска, ее содержимое оставалось скрыто от посторонних глаз.

Но в тот момент она ослабила бдительность, выдав себя глазами.

Каз заметил, что внимание Салем переключилось, и поднял голову, чтобы проследить за ее взглядом.

Она тотчас приподнялась и захватила его губы, отвлекая внимание.

Сработало.

Каз повернулся к ней, наклонил голову набок, отдав немой приказ, заставивший Салем приоткрыть губы; тело тут же отозвалось знакомым гулом, предательски реагируя на его влияние. Их дыхание стало прерывистым, простыни шуршали, языки знакомились друг с другом, пробовали на вкус, поглощали.

Каз провел пальцами по ее шее, по груди, ущипнул сосок, заставив Салем выгнуть спину, а затем спустился ладонью по животу и остановился на трусиках. Салем подалась бедрами в молчаливом приглашении, и Каз опустил руку между ее ног, прямо к киске, хлопок был единственной преградой между его пальцами и ее пульсирующим, сжимающимся и сочащимся от возбуждения естеством.

– Ты чертовски мокрая, – прошептал он ей в рот, и Салем, тяжело дыша, в ответ закусила его губу. – Кто-нибудь раньше обладал этой киской?

– Я уже занималась сексом.

– Я не говорю о тех импотентных придурках, которые не могли тебя удовлетворить.

– Откуда ты знаешь, что они меня не удовлетворяли? – поинтересовалась Салем.

Глаза Каза потемнели, зрачки почти полностью поглотили серые радужки.

– Потому что, в отличие от меня, они не владели твоим разумом.

Салем уставилась на него, осознавая правдивость этих слов. Он не ошибся. Прежде ей не доводилось испытывать глубокого удовлетворения – такого, какое, по ее мнению, мог доставить Каз.

– Мой разум тебе не принадлежит, – попыталась возразить она.

Он усмехнулся, поцеловав уголок ее рта.

– Я владею твоим разумом. И собираюсь завладеть телом. А после заберу и твою душу. Потому что ты вскоре придешь за моими, верно? За разумом, телом и душой. А теперь ответь, кто-нибудь раньше владел этой киской?

Салем покачала головой.

Каз издал удивительный звук, напоминавший зародившееся в груди рычание, и Салем прижалась к нему, извиваясь на кровати, отчаянно нуждаясь в разрядке. Но он продолжал неустанно дразнить ее, просто поглаживая через белье, отказывая ей, возбуждая и разжигая в ней пламя.

Решив, что нужно что-то предпринять, Салем потянулась к трусикам и попыталась сдвинуть ткань в сторону, но Каз перехватил ее запястья и завел их ей за голову рукой, на которую опирался.

– Каз, – взмолилась она и услышала, как он выругался.

– Умоляй меня снова, маленький аспид, – пробормотал он ей в губы. – Отрави меня своим ядом.

Казалось настоящим безумием – считать его поцелуи ядовитыми, когда он утверждал, что это Салем его отравляет. Может, ядом были они оба. Может, оба были и противоядием. А может, то, что они принимали за отраву, в конце концов, дарует им исцеление.

Не испытывая ни капли стыда, Салем вновь взмолилась о разрядке:

– Каз, прошу.

– Просишь что? – настаивал он, водя указательным пальцем по хлопку.

– Прошу, заставь меня кончить, – выдохнула Салем, приоткрыв глазами. – А если не можешь, то отпусти, чтобы я могла позаботиться о себе сама.

Услышав ее требование, Каз перестал двигать пальцем и растянул губы в ухмылке. Затем обхватил ее между ног ладонью.

– Что, если не отпущу? Что, если буду удерживать тебя на грани оргазма? Что тогда, а? – Он провел носом по ее шее, вызывая мурашки.

Она застонала, едва сдерживая слезы.

Она, Салем Салазар, холодная, равнодушная сука, вот-вот собиралась расплакаться и заныть в руках мужчины. Кто бы мог подумать?

– Я сделаю все, что пожелаешь, – предложила она, надеясь, что он уже хоть что-нибудь предпримет.

Каз приподнялся, глядя на нее сверху вниз.

– Опасно предлагать такое кому-то вроде меня, маленький аспид. Я могу осквернить тебя, уничтожить, нанести непоправимый вред. Ты этого хочешь?

Она открыла глаза и встретилась с ним взглядом.

– Я хочу тебя. – Салем признала правду, которую слишком долго отрицала.

– Черт. – На этот раз застонал он, прижавшись к ее лбу своим. – Ты лишишь меня рассудка.

Салем завороженно наблюдала, как сменялось выражение его лица: хмурый взгляд, который можно было принять за проявление гнева, но она знала, что за ним скрывается желание, сжатые челюсти, которые можно было принять за вспышку ярости, но она знала, что так он удерживает контроль, неистовство в глазах, которое можно было принять за признаки безумия, но на деле оно отражало нужду. Потребность в ней.

Каз смотрел на нее несколько долгих секунд.

– У меня два желания.

Салем ждала, что он продолжит.

– Я хочу нарисовать тебя, – заявил он, повторив слова, произнесенные после их первого настоящего поцелуя. Салем не очень понимала, что это значит и что он подразумевает, но ей было любопытно посмотреть, как работает Каз, и увидеть его картины.

Она кивнула.

– Хорошо.

В глазах Каза мелькнул триумф, в них зажглись почти безумные искры, когда он прижался к ее губам с глубоким поцелуем, от которого бросало в жар.

Салем облизнула губы.

– А второе?

– Хочу, чтобы ты показала мне, что там. – Каз кивнул на ее доску расследования.

Салем замерла.

Она не могла ему показать. На доске были все детали расследования, ее заметки, теории, все в одном месте. Она не могла предугадать реакцию Каза на столь глубокую вовлеченность и то, как он распорядится полученными сведениями.

Салем сглотнула.

– Я тебе не доверяю.

Каз усмехнулся.

– А я не доверяю тебе. И что?

В этом весь смысл. Доверие – первостепенное, решающее, всепоглощающее понятие. Если Салем не могла открыть душу даже самым близким, то как ей поделиться с ним?

Она отстранилась. Оргазм того не стоит. Позже она сможет воспользоваться рукой и достичь того же результата.

– Значит, сокрытое там – лишь для тех, кто заслужил твое доверие? – размышлял Каз вслух, делая правильные выводы. – Покажи мне, и я заставлю твои ноги дрожать, – предложил он, двигая рукой так, что по ее спине прокатилась волна жара.

– Нет. – Салем решительно покачала головой. – Я сама могу довести себя до оргазма, когда ты уйдешь.

– Я не уйду, – уверенно заявил Каз. – Пока не покажешь мне, что там.

Салем молчала, приготовившись к агрессии. Но произошло то, чего она не ожидала: он внезапно отпустил ее, сорвал трусики и раздвинул ей ноги. Ее грудь вздымалась все чаще, когда Каз навис над ней, глядя в глаза, и Салем прикусила губу, раздвигая ноги еще шире. Он набросился на нее, точно изголодавшийся зверь.

Салем ощутила напряжение в бедрах, мышцы дрожали, пока Каз удерживал ее, пробуя на вкус, дразня языком, проникая в нее, прикусывая клитор, снова и снова, пока она не задрожала, не закричала, не попыталась вырваться, но он только усилил хватку, не позволяя ей отстраниться.

Благодаря его пальцам возбуждение уже достигло максимума, и Салем начала быстро, стремительно взбираться на вершину. Ее груди вздымались, когда она обнимала их, дергала за соски, чувствуя, как наслаждение передается в очень, очень талантливый рот Каза. Он поднимал ее все выше и выше, и вдруг, как только она увидела звезды у себя перед глазами, остановился.

Он, мать его, остановился.

Салем впервые услышала, как из ее горла вырвалось рычание, скорее звериное, нежели изысканное.

Она устремила на Каза напряженный взгляд: он лежал у нее между ног с влажными от соков губами, и одно это зрелище заставляло ее киску сжиматься.

– Убирайся.

– Позволь мне взглянуть, – он прижался поцелуем к клитору, не обращая внимания на ее слова, – и я тебя опустошу.

Салем жаждала разрушения, опустошения, абсолютного уничтожения.

А еще она хотела доверять Казу, хотела увериться, что способна на это, что она может открыться, и, что еще важнее, ей отчаянно хотелось, чтобы он сумел сохранить ее доверие.

Когда Салем не произнесла ни слова, Каз вновь принялся ее поглощать.

Он опять подвел ее к краю, опять остановился и задал тот же вопрос.

Каз повторял пытку снова, и снова, и снова, пока Салем не превратилась в стонущий хаос: она была измождена настолько, что ей хотелось только одного – повернуться на бок и спрятаться от всего мира.

После четвертого раза она сбилась со счета.

После следующего потеряла сознание.

* * *

Очнувшись, Салем почувствовала себя так, будто с нее содрали кожу, все защитные барьеры рухнули, эмоции обнажились, как никогда раньше. Она повернулась на бок, ее глаза горели, как от линз, так и от переизбытка чувств.

Она снова осталась одна.

Как и всегда.

Одна и сама по себе.

Слезы стекали по лицу и впитывались в подушку. Горло сжалось, и она захлебнулась рыданиями, не понимая, что происходит. Ведь ничего особенного не случилось. Ничего. Никто не умер, никто не обозвал ее и не совершил ничего гнусного. Поэтому Салем не понимала причину слез. Она редко плакала, если вообще плакала.

Наверное, все дело в гормонах, и только в них. За последние сутки она ощутила несколько всплесков. Вероятно, они всему виной.

Но осознание этого не избавило от дрожи, чувства пустоты в животе и бесконечного потока слез, который, казалось, не собирался затихать.

Салем уставилась в окно, поддавшись унынию и позволяя себе принять происходящее, чтобы мозг и тело могли успокоиться.

И вдруг она почувствовала движение позади.

Салем повернулась, и ее объял шок – Каз все еще здесь, спит в ее постели.

Он остался.

Она мягко коснулась его груди, желая убедиться, что он настоящий, и почувствовала под ладонью теплую плоть.

Слезы продолжали струиться по лицу, но на сей раз по совсем иной причине.

Каз не ушел.

Он не оставил ее одну.

После всего, после ее непреклонных отказов он так и не ушел.

С тех пор как спас Салем в кабинете Мерлина: всю ночь и до самого утра, перенеся ее из аудитории в комнату, где мог бы бросить ее и уйти, Каз оставался рядом.

Он не оставил ее одну.

Неустанно прокручивая в голове эту мысль, Салем сделала то, что давно желала. Она прижалась к Казу, вписалась в изгиб его тела, словно оно было высечено для нее, его твердость и ее мягкость слились воедино и подошли друг другу, как кусочки пазла.

Каз обнял ее во сне столь естественным движением, что сдавленный ком в горле Салем тотчас растворился. Она запоминала каждую деталь: ощущение его тела, его рук, просто обнимающих ее и дарующих уют, которого она жаждала, хотя сама этого не понимала. Салем изголодалась, невероятно изголодалась по чему-то настолько тривиальному. Люди так или иначе нуждались в других людях. Но самое главное – люди нуждались в привязанности: дети – в родительской, подростки – в дружеской, взрослые – в любовной и семейной. Салем никогда не доводилось ее испытывать. Родители, при всей своей доброте, так и не сумели понять дочь и не проявляли той нежности, которой щедро одаривали ее сестру. Оливия тоже никогда не баловала ее вниманием, потому что Салем сама отнекивалась от нее большую часть жизни. Оглядываясь на прошлое, она задавалась вопросом: сколько вины лежало на сестре, а сколько на ней самой? И могли ли испорченные отношения с матерью стать следствием собственного бремени Салем? Возможно, ей стоило пересмотреть свою жизнь. Дружба оставалась для нее чуждым понятием. Единственный сексуальный опыт служил попыткой доказать себе, что она не сломлена, что она может заниматься сексом, не раскрывая душу, что она преодолела свои травмы. Не то чтобы это сработало. Весь опыт длился не более десяти минут и оставил Салем столь же отрешенной, как и раньше. Тогда и созрело решение: в следующий раз она переспит только с тем, кому сможет доверять, чтобы процесс вызывал чувства, а не напоминал медицинскую процедуру. Салем никогда не проявляла нежности к себе, так как же она могла ожидать ее от кого-то другого?

Наслаждаясь теплыми сонными объятиями Каза, с заложенным носом, мокрыми глазами и ноющей болью в груди, Салем почувствовала вкус ласки, само ощущение, она почувствовала все. Она чувствовала себя защищенной от мира, людей и даже от самой себя.

И она хотела этого.

На нее снизошло осознание. Если не с ним, то с кем-то другим, но, вкусив однажды, она жаждала пронести эти чувства через всю жизнь.

Салем смотрела на спящего Каза, испытывая странную признательность и к нему, и к тому, что расцвело в ледяной стране ее сердца при их встрече.

Каз не оставил ее одну.

Может, Салем и не ведала о нем ничего, но она знала, что он не оставил ее, хотя имел на то все причины, и пока этого было достаточно.