Зачем избавляться от народной любви, казалось бы. Живи да радуйся.

Но нет: от большой любви и уважения люди либо подкидывают тебе максимально странные артефакты, которые продаются вот вообще никак, либо, наоборот, задорно тырят самое нужное, например популярные комиксы, раскраски и просто книги поярче и позаметнее.

У нас недалеко есть французская гимназия, и одна учительница оттуда догадалась устроить у нас вечер чтения своих стихов, которые она издала за собственный счет в авангардной обложечке: на нежном бежевом фоне расположено нечто, напоминающее торс манекена, покореженный наехавшим на него грузовиком. Скорее всего, это символизирует богатый внутренний мир. Внутри есть стихи на русском и на французском, так что гимназисты, забегающие к нам время от времени поразвлечься, наверняка духовно обогащаются и прокачивают французский. Ржут они, обнаруживая эту книжку, вполне просветленно.

Однажды пришел замечательный, возвышенный составитель сборника стихов одного советского поэта, очень интеллигентный и элегантный дедушка. В отличие от многих, он не пытался немедленно заставить нас взять этот сборник на реализацию, зато нашел внутри свое любимое стихотворение про гибель «Титаника», начал читать его мне вслух и громко разрыдался. Я стояла рядом, не зная, как пережить неловкость, и зачем-то дала ему свой личный номер телефона, когда он попросил. Может быть, чтобы он перестал плакать. Он решил после этого, что я тоже ценю поэзию и что он нашел ко мне подход, и довольно долго потом звонил каждые три дня, чтобы рассказать новости своей жизни. Так я решила быть черствой к людским слезам.

Довольно часто забегал, пока мы все не продали, автор вычурной и вязкой прозы, который, во-первых, хотел, чтобы мы поактивнее предлагали посетителям его великий труд (поактивнее – это не только тем, у кого запрос подходящий, а в принципе всем от мала до велика, прямо с порога), а во-вторых, конечно же, был недоволен тем, что его книги стоят в магазине всего в двух местах, и трогательно пристраивал свои труды везде, где считал, что их заметят. До того как у нас появились в продаже его книги, мы уже знали одну историю: он так достал этим мелким контролем одного издателя и книготорговца, что тот, работая без договора, однажды просто взял все его книги, какие у себя нашел, и стопкой вынес на помойку, а ему сказал так: «Извини, брат, я делал перестановку у себя и все книжки потерял твои». Так вот мы в первый месяц еще считали, что маленький издатель и книготорговец таки перегнул палку и был слишком радикален, во второй месяц ему посочувствовали, а на третий – пожалели, что сами работаем по договору и не можем снести стопочку этих опусов куда-нибудь в чистое поле. Причем сама по себе его проза не ужаснее, чем почти у любого номинанта на любую литературную премию, рядовой дистрофичный сколиозный «текст на актуальную для нашей большой литературы тему поиска себя в мире», и, если бы не попытки автора превратить свои книжечки в локальный хит путем еженедельного принудительного выкладывания нам на головы, мы бы весело продавали их еще, а так просто перестали заказывать – ради сохранения остатков ментальной стабильности.

Еще люди регулярно пытаются принести нам свои труды, изданные почему-то всегда невероятно омерзительно, и уверяют, что если мы только вчитаемся в, допустим, стихи, где автор признается, что все прелести жены как по частям, так и одним куском посланы ему самим Господом Богом, если мы только всмотримся в нейросетевые трехногие иллюстрации «с эффектом акварели»…

Я каждый раз пытаюсь их убедить, что продаваться это не будет совсем, никак и ни за что, и оставлять ознакомительный экземпляр нам не нужно, потому что я уже при беглом пролистывании вижу, что формат не наш. И каждый раз мне говорят что-то вроде: «Нет-нет, это нужно всем, это хорошо будут покупать в подарок, возьмите-возьмите этот бесплатный экземпляр, вы его прочитаете и всё поймете», так что очень хочется нарисовать в ответ жуткую, но совершенно правдивую картину: мы все действительно прочтем эти стихи за кассой в минуты затишья, но поняли все о них мы уже сейчас, так что потом будем только гнусно, оскорбительно ржать. Но я так не говорю не из опасений кого-то обидеть, а как раз из опасений обратных: вдруг не обидятся, а зайдут на новый виток? Что, если скажут что-то вроде: «Вы не ржите, вы вникайте – и вам откроется…» Куда их потом девать таких? Продолжать обижать? Так это для сердца неполезно.

Еще иногда приносят книгу, так сказать, на стадии котлована: в виде рукописи, которую пока не знают, куда пристроить, но надеются, что мы вложимся в печать – чтобы потом принять на реализацию. Самое интересное, что мне предлагали издать вскладчину и быстренько продать, – учебное пособие для студентов-рекламщиков из Уфы, плоть от плоти какой-то тамошней кафедры рекламы и информационных технологий. Я несколько даже опешила, потому что мы всё еще в Петербурге стоим. Вроде как.

Или вот бывают мастера разговорного жанра, начинающие издалека. Однажды промозглым февральским днем безопасный на вид мужик вел-вел какую-то интеллектуальную беседу с Сережей, а потом вдруг встал в позу у кассы и начал читать свою вчерашнюю (так он сказал: «Вот буквально вчера она пришла ко мне») эпическую поэзу про бомжей, идущих в бомжиный рай под водительством бомжиного витязя.

А сразу следом за бездомным эпосом зарядил сегодняшние дурные ямбы про смерть Пушкина на Черной речке. Остановился и спросил с надеждой:

– Похоже?

Сережа в ответ ему с искренним недоумением:

– На что?

– На то, как на самом деле было?..

– Кажется, тогда было холоднее.

Что до краж, особенно умиляют местные алкаши, которые стараются натырить по кварталу новые книжки, чтобы сдать их в «Букинист» через две улицы, срочно выпить и омолодиться. Обычно это решается стоянием у них над душой, когда они заходят в магазин, но пару раз я их пропустила, то ли разбирая поставку, то ли что-то ища для других посетителей. И один раз мне повезло, потому что я увидела момент, когда они выходили, и заметила, что у них в руках как минимум одна неоплаченная книга. Рванула за ними, на светофоре вытащила из рук одного и из шопера другого пять наших книжек, а надо было весь шопер отбирать, потому что там на дне, сдается мне, так и осталась маленькая детская книжка-картонка и мягкая игрушка. Но что уж. Ни я, ни они не сказали ни слова: я – потому что не представляла, что говорить, а у них, видимо, первый раз в жизни просто молча отбирали украденное. Полицейский участок у нас через три дома, но я бы двоих туда просто не дотащила.

А в другой раз мне не повезло совсем, и они же или кто-то еще похожий приделали ноги двум тяжеленным альбомам с репродукциями: Климта (хоть понятно: золото!) и Босха. Иногда я развлекаюсь фантазией, как букинист не принял Босха и алкаши годами пытаются толкнуть его в электричке бабкам, едущим рыть свои дачи.

А вообще – у нас где-то в книжном квартале живет семья, где папа и мама фрилансеры, а у детей есть… скажем, занятный питомец.

Я просто однажды забежала в «Теремок» на Литейном, а там очередь в кассу. Передо мной мать с коляской и двумя уже прямоходящими детьми, девочками лет пяти и лет восьми.

Девочка лет восьми:

– Замученный дорогой, я выбился из сил / И в доме лесника ночлега попросил…

Я подпеваю.

Дитя, невероятно высоко прыгая:

– МАМА! МАМА! ОНА ЗНАЕТ! Откуда вы знаете?!

– Ну, сейчас из-за сериала у КИШей как раз новый всплеск популярности…

Мать, устало:

– Что только из школы не принесут. «Малиновую “ладу”» вот я три месяца напевала ходила. В прошлом году еще буквально степного волка принесли.

– Да что ж за школа такая?! – я протерла глаза и посмотрела на детей еще раз. Старшенькая, как ни крути, больше чем на восемь не тянула.

– В первом классе? Во втором? Гессе? Серьезно? Как?!

– Нет. Не «Степного волка». – Мать семейства вздохнула так, будто Гессе ее уже задолбал почище, чем меня в магазине – разговоры о «Степном волке» со старшеклассниками. – Нет. Не книжку. Степного натурально волка. Для меня это тоже до недавнего времени был только Гессе. Но нет. Живого притащили откуда-то. Есть, оказывается, у волков такой подвид. Элечкой назвали.

Дитя, быстро сориентировавшись, врубила мне видео на телефоне. На видео натурально волк радостно скачет и валяется с самим дитем и девочкой чуть крупнее.

Дитя, довольным тоном:

– Поэтому «Лесник» – это Элечкина песня! Ну вы же поняли, да?

ДРУЗЬЯ ХОТЯТ ПОКУШАТЬ, ПОЙДЕМ, ПРИЯТЕЛЬ, В ЛЕС!

Вот об Элечке я думаю довольно часто, когда вижу некоторых мутных личностей.