В дом Саброры я вернулась уже вечером, после того как все приготовила для начала завтрашнего рабочего дня в «Белой цапле». Лука предложил открыть заведение в одиннадцать, значит, мне предстояло приступить к работе в шесть, чтобы все успеть.

Когда я вышла из заведения, по городу уже бегали мальчишки, раздавая яркие листовки с рекламой столичных десертов в «Белой цапле». Горожане относились к ним весьма скептически, но я знала: это до первой порции дынного мороженого.

Саброра сидел в саду, на его коленях лежала газета, но он не читал – задумчиво чистил сорванный с ветки апельсин. И, глядя, как изогнутая рыбка ножа порхает в его пальцах, я невольно представила, как он работал в допросной с такими, как я.

Саброра отнесся ко мне с неожиданной добротой, но расслабляться не стоило. Он был хищником, пусть и в отставке. А я была для него наживкой на крючке, который он забросил, чтобы поймать ведьму, создавшую «парус». Ее поимка вполне способна вернуть Саброру обратно в столицу. Значит, не надо думать, что он добрее, чем кажется.

– Добрый вечер! – сказала я, стараясь выглядеть спокойной и милой.

Саброра удостоил меня тяжелого взгляда, кивнул. Я подумала, что стою перед ним как провинившаяся ученица перед директором школы. И еще эта картонная коробка, которую не знаешь, куда деть.

– А я нашла работу, – сообщила я, надеясь, что не выгляжу болтливой и назойливой. Бегло посмотрела по сторонам – никого из слуг не было видно. Вот и хорошо. – В «Белой цапле», это кафе вниз по улице.

Ноздри Саброры едва заметно дрогнули.

– Я буду очень признателен, – проговорил он нарочито вежливо и холодно, – если ты будешь предупреждать меня о том, куда уходишь и когда вернешься.

Я запоздало подумала, что мне и правда следовало сказать о том, что я отправляюсь на прогулку. Дело не в контроле и не в поводке, на который инквизитор хотел меня посадить, хотя он хотел, такова его природа. Дело в ведьме, которая создала «парус» и может нанести удар в любую минуту.

Возможно, он думал, что я стану спорить. Например, скажу, что я не его вещь и он не смеет мной командовать, несмотря на то, что спас от народной расправы. Именно так поступали девушки в романах, которые обожала Марлен. Но я решила, что это глупо. Сейчас было не то время, чтобы показывать свою независимость. Которой у меня к тому же и не было.

– Да, хорошо, – кивнула я. – Конечно.

Саброра хмуро отделил дольку апельсина и принялся старательно очищать ее от волокон. Я смотрела, как движутся его пальцы, и вдруг подумала: неужели он волновался? Нет. Быть такого не может. Инквизитор не станет переживать о ведьме. Но… Но в его взгляде была тревога. Он прятал ее глубоко-глубоко, но она все-таки была.

– Я принесла вам кое-что, Энцо, – сказала я и протянула ему свою коробку. – Вот. Это называется «Сладкий бриз», и… В общем, вы первый, кто его попробует. У меня еще не было случая поблагодарить вас за то, что вы для меня сделали, так что… Вот.

Я вдруг почувствовала себя неумехой и размазней.

Саброра вопросительно посмотрел на меня, небрежно бросил недоеденный апельсин в траву и принял коробку так, словно там была бомба. Но никакой бомбы – просто суфле из манго и питахайи на нежнейшей бисквитной основе, покрытое манговым желе и украшенное кусочком киви, шариком питахайи и кокосовой стружкой. От съедобных цветов я пока решила отказаться.

Саброра открыл коробку, заглянул в нее, потом вновь взглянул на меня и на какое-то мгновение сделался не ледяной статуей, не монстром, которому пришла в голову блажь меня спасти, а настоящим, живым человеком. Он, конечно, сразу загнал эту растерянную радость назад, под корку привычного стылого спокойствия, но я не сомневалась, что видела ее.

– Спасибо, – коротко ответил он. – Лучше нам пойти в столовую, раз уж тут такой пир на весь мир.

Слуги быстро сервировали кофе и разложили мое суфле на тарелки из тончайшего фарфора. Саброра запустил ложечку в упругую плоть пирожного, и я ощутила прилив необычного волнения. Казалось бы, что тут переживать? Я готовила хорошо и знала, что десерт получился изысканным и нежным. Но сейчас…

Саброра прикрыл глаза. Улыбнулся.

– Да, ты и правда кулинарный талант, – сдержанно похвалил он.

За приоткрытыми дверями столовой шевельнулась чья-то тень, и я почувствовала запах пустыни и горячего песка.

– Гвидо, хотите пирожное? – предложила я.

Создавая на кухне «Белой цапли» то, что изобрела моя фантазия, я приготовила намного больше, чем собиралась, – то ли от волнения, то ли от страха.

Дворецкий заглянул в столовую, Саброра указал ему на свободное место, тот присел за стол и, когда слуга принес ему чашку кофе и блюдце для пирожного, негромко сообщил:

– Возможно, это столичные манеры, госпожа Эрна, но у нас не принято сажать прислугу за один стол с господами.

– Ты давно не прислуга, Гвидо, – усмехнулся Саброра. От пирожного на его тарелке уже ничего не осталось, и он с видимым удовольствием взял добавку. – Ты друг семьи.

Я готова была поклясться: он был рад, что я это поняла и пригласила старика разделить с нами десерт.

Гвидо с удовольствием съел свое пирожное и с легким поклоном произнес:

– Благодарю, госпожа Эрна, за такое изысканное угощение. Буду счастлив, если когда-то смогу вас порадовать чем-нибудь.

Я улыбнулась. Старик поклонился снова и, выйдя из-за стола, скрылся за дверями. Саброра посмотрел на меня так, словно загадал мне загадку некоторое время назад и теперь хотел увидеть, додумалась ли я до ответа.

– Что-то не так? – спросила я.

Саброра откинулся на спинку стула и рассмеялся, словно я теперь не раздражала его, а забавляла.

– Ты действительно не видишь, кто он?

Я нахмурилась. Пожала плечами.

– Не вижу, хотя и задаюсь вопросом, как он смог прожить столько лет.

Саброра посмотрел на тарелку, на которой красовались еще три пирожных, словно оценивал, сможет ли съесть еще одно, и на его лице мелькнуло то выражение, которое упоминала Марлен, – мечтательно-юношеское. Про прикосновение к груди любимой девушки я предпочитала не думать.

– Он голем, – объяснил Саброра. – Голем, изготовленный две сотни лет назад. А то, что ты ведьма, которая с трудом различает себе подобных, – это уже интересно.

* * *

Расправившись с пирожными, мы перешли в гостиную. Вернее, это Саброра отправился туда с еще одной чашкой кофе и опустился в кресло, а я потянулась за ним и, устроившись в уголке дивана, обитого тканью цвета темной охры с золотыми вышитыми цветами, поинтересовалась:

– А почему этот портрет повернут к стене?

Саброра посмотрел на меня так, что сразу стало ясно: это большой кусок не моего дела и я не должна туда лезть.

Однако он все-таки снизошел до ответа:

– Это мой отец. Проклял меня, когда во мне проявились способности инквизитора.

Повезло ему, он хотя бы знал своего отца. Мой бросил мою мать еще до того, как я появилась на свет. Когда-то я хотела отыскать его – не для того, чтобы просить или требовать, а просто посмотреть в глаза, – но потом решила, что это лишнее. Тогда мне было семнадцать и вместо поисков отца я уехала в Ханибрук.

– Может быть, просто снять портрет? – спросила я.

Взгляд Саброры сделался еще тяжелее, и я примирительным жестом выставила ладони вперед.

– Извините. Я сую свой нос не в свое дело. Но раз уж мы делаем вид, что я ваша невеста…

Саброра нервно дернул кистью правой руки, и в воздухе засветились очертания «гексенхаммера». Он не собирался меня ударять – просто показывал, что может это сделать, и я вновь почувствовала себя маленькой и жалкой. Соринкой на скатерти, которую не стряхнули только по недосмотру.

Я его раздражала. Я была ведьмой, и все в Саброре сейчас поднималось для того, чтобы смять меня в лепешку. Он не был в этом виноват, его так учили. Видишь ведьму – бей. Даже если вы с ней поселились под одной крышей и она готовит лучшее в этой части королевства суфле.

Да, лучшее. Я знала цену своим десертам.

– Что я могу сделать? – миролюбиво спросила я. – Мне не хочется вас так бесить, Энцо, но… что бы я ни делала, все не так.

Он понимающе кивнул.

– Ты не можешь отказаться от своей природы. Как и я от своей. Так что давай просто потерпим друг друга, пока все это не закончится. – Саброра усмехнулся и добавил: – Я постараюсь больше тебя не пугать. А ты не задавай лишних вопросов.

– А какие вопросы лишние? – не удержалась я.

Почему-то мне вдруг стало бесконечно жаль его. Саброру вел долг, он приказал ему спасти меня, привезти в этот город, поселить в своем доме, но он не мог отменить ту идущую из самой глубины ненависть, которая составляет саму суть инквизитора.

Ведьма может раскручивать и закручивать железки, которые восстанавливают его после ран, может быть улыбчивой и милой, может угощать свежайшими десертами, но она все равно останется ведьмой. В этом и беда.

– Например, о моей семье. О личном.

– Хорошо, – кивнула я. – Понятно. А почему я с трудом понимаю, где мне подобные?

Этот вопрос так и крутился на языке, и его нельзя было назвать личным. Я с трудом узнала ведьмака в Луке и даже не заподозрила, что с Маруном что-то не так.

– Даже не знаю, – ответил Саброра, и в его голосе мелькнули заинтересованные нотки. – Ты что-нибудь чувствуешь сейчас?

Я прислушалась к себе и уловила едва заметное дуновение. По волосам, заплетенным в косу, скользнул ветерок – легкий, словно кто-то вздохнул рядом.

Саброра вопросительно смотрел на меня в ожидании ответа.

– Что-то подуло, – сказала я, чувствуя себя полной дурой, уже не в первый, кстати, раз.

Саброра усмехнулся.

– А теперь?

Было тихо. Тихо и очень спокойно, вот и все.

– Ничего не чувствую. Простите.

Саброра поднялся, протянул ко мне руку, и я послушно потянулась к нему. Когда он прикоснулся к моим пальцам, я ощутила легкий укол электричества и внезапную покорную слабость. Хотелось просто стоять вот так, в тихих сумерках, чтобы меня держали за руку – сильно и властно, но без боли. Мне сделалось спокойно. Наконец-то спокойно. Пусть Энцо Саброра был инквизитором, а я ведьмой, мы оба были людьми, и это самое главное.

– Ну надо же, – усмехнулся Саброра где-то над моей головой, и от этой усмешки по коже пробежали мурашки. Мне захотелось… не знаю, чего. Чего-то очень важного, чему я не могла дать название. – Тебя запечатали. Кажется, как раз тогда, когда ты рвала на части тот «парус».

Он мягко развернул меня в сторону своего кресла и предложил:

– Разбей чашку. Просто направленное заклинание. Я хочу посмотреть, что ты сейчас можешь.

Я оторопело посмотрела на него. Колдовать в присутствии инквизитора, пусть и отставного, пусть и по его просьбе? Нет, это было самоубийством.

– Не буду, – решительно ответила я. – Нет, и не просите. Я законопослушная ведьма.

Саброра плавно опустил руки мне на плечи. Прикосновение вышло почти невесомым, но было ясно: он свернет мне голову, если я продолжу сопротивляться и спорить.

– Разбей чашку, – с легким нажимом повторил он.

Я попросила:

– Дайте слово, что мне за это ничего не будет.

Инквизитор усмехнулся. Да, я точно забавляла его.

– Обещаю. Разбей чашку.

Это было просто – швырнуть в сторону чашки маленький огненный шар и любоваться осколками и разлитой кофейной гущей. Это было просто, но я не смогла этого сделать. Просто не смогла. Подняла руку, назвала заклинание, но ничего не случилось. Чашка красовалась на прежнем месте, словно дразнила меня.

Теперь я чувствовала себя не дурой, а барашком возле новых ворот. Не могла колдовать – но как? Как это вообще возможно?!

Меня бросило в пот, окатило холодом и швырнуло в жар. Руки мелко затряслись. Я не могла колдовать. Хотела – и не могла.

– Ну вот, так я и думал, – произнес Саброра. – Тебя запечатали. Ты ловишь чужую магию, пусть и с трудом, но сама колдовать не в силах. Остался только один вопрос: зачем это сделано?

Меня знобило. Я обернулась к Саброре, вцепилась в его руки. Гостиная плыла перед глазами, все кружилось и никак не могло найти опору. Я не могла колдовать, но была ли теперь ведьмой? Или сейчас, лишенная своих возможностей, я стала такой же, как все, и меня не за что было ненавидеть?

– Вы сможете снять это? – спросила я. – Вы сможете?

Саброра перехватил меня, поддержал под локти почти любовным жестом. Он не отстранялся, сейчас ему не было настолько тяжело находиться со мной рядом: с его точки зрения я стала нормальной. Человеком, а не грязью, которую ему следовало вымести любой ценой.

Одно дело самой отказываться от колдовства, и совсем другое – быть его лишенной. Я стала калекой. Изувеченной. Обрубком прошлой себя. Это было больно. Невыносимо. И еще больнее было то, что я не почувствовала перемен. Я не поняла, что со мной произошло.

– Думаю, что смогу, – ответил Саброра. – Но сначала мы поймем, как она это сделала. И зачем.

* * *

Я так и не смогла заснуть. До рассвета ворочалась на кровати в гостевой спальне, которую Саброра отвел под мою комнату. Казалось бы, мне следовало радоваться. Я не могла колдовать, значит, неизвестная ведьма оказала мне услугу. Эрна Уиллоу считалась монстром просто потому, что родилась ведьмой, и вот теперь все исправлено. Гости будут заходить в «Белую цаплю» и не кривиться из-за той, которая готовит там десерты. Саброра тоже не будет чувствовать неудобств: теперь я обычная девушка, и ему незачем испытывать ненависть и вражду.

Со всех сторон выходила выгода. Но мне хотелось грызть подушку и орать во всю глотку.

Я никогда не говорила: «Я ведьма и этим горжусь», как делали многие другие колдуньи. Гордиться надо было делами, а не тем, что никак от тебя не зависело. Но мое ведьмовство было частью меня, и я не могла воспринимать свою потерю как, например, ампутацию больной конечности. Надо мной надругались – вот как я это воспринимала. Пусть это надругательство принесло мне только профит, оно все равно было насилием.

На рассвете Саброра сдавленно застонал за стеной – наверно, неудачно шевельнулся, и эти железные полосы причинили ему боль. Я решила, что приготовлю ему сорбет с карамболой. Легкий, свежий, экзотический – идеальный десерт в такую жару, если Марун и дальше будет поставлять такую же ароматную карамболу. Или не сорбет, а пирог с карамболой, тростниковым сахаром и ромом?

Вчера Саброра вроде бы понял меня. Он знал, что такое увечья и утрата, и я удивилась, но он не стал меня убеждать в том, что лишение волшебства – это счастье и я должна прыгать до потолка от восторга. Просто сдержанно посоветовал мне не волноваться и пообещал, что мы обязательно узнаем, зачем все это было сделано.

– Чтобы отомстить вам? – предположила я. – Возможно, это кто-то из друзей и родственников той ведьмы?

После того как Саброра сказал, что убил не ребенка, а фамильяра ведьмы – помощника, созданного темной магией, – мне стало намного легче находиться с ним рядом. Теперь он был человеком, а не монстром. Пусть не слишком-то приятным, пусть достаточно тяжелым, но все-таки человеком. И я не сомневалась, что и ему после этого признания стало легче.

– Зачем тогда запечатывать тебя? – ответил он вопросом на вопрос.

Я только плечами пожала. За окнами сгустилась тьма, слуги зажгли лампы, и мне наконец-то сделалось по-настоящему спокойно после всех приключений минувших дней.

– Почему вы никому не сказали, что это был фамильяр? – спросила я.

Саброра лишь усмехнулся.

– Я говорил. Но меня не стали слушать.

Я решила не уточнять. Наверняка смерть ведьмы использовали просто как повод избавиться от Саброры: мало ли какие там были отношения с коллегами и начальством…

Одним словом, я начала свой первый рабочий день в том состоянии, которое в любовных романах называют растрепанными чувствами.

Лука, который, кажется, не уходил домой, выглянул из-за стойки, оценил мой вид и предложил:

– Чашка кофе с сахаром и сиропом. И будешь как новенькая.

Я согласилась и пошла переодеваться.

Потом мы отправились на кухню и, когда Лука взялся за турку, я спросила:

– Послушай, ты что-нибудь замечаешь во мне? Что-нибудь подозрительное?

Марун не обманул: черника, которую доставили ночью, и в самом деле была размером с перепелиное яйцо. Я оценила объемы и решила первым делом взяться за манговый чизкейк без выпечки. Потом многослойный черничный десерт с ромом и шоколадом, который как раз и украшу съедобными цветами, синими и розовыми. Заказать бы еще печать с белым перышком для шоколада – будет стильно и красиво. Потом черничные кексы, которые подаются с густым фруктовым коктейлем. Потом собрать те десерты в стаканчиках, которые так обожали в Ханибруке. Потом…

– Ну да, ты немного странная, – сообщил Лука, протягивая мне чашечку с кофе.

Крепкий аромат омыл ноздри, и я ощутила, как в душе поднимается волна бодрости.

– От тебя несет Сабророй так, что у меня обоняние отбивает. Как это вы с ним умудрились сойтись?

Сделав глоток кофе, я принялась измельчать шоколадное печенье для основы чизкейка. У Луки было несколько замечательных разъемных форм. После того как я смешала крошку с растопленным сливочным маслом, заполнила формы и утрамбовала основу, пришло время взяться за пюре из манго. Протирая через сито ароматную желтую мякоть, я рассказывала Луке о том, что со мной случилось в Ханибруке, как «парус», поднявшийся от земли до неба, забрал жизни пятнадцати горожан и как Саброра спрыгнул с балкончика, чтобы убить свиней.

Когда речь зашла о сломанных ребрах и поврежденной печени, Лука сокрушенно покачал головой и сказал:

– К нам сегодня зайдет доктор Станунци, он тот еще лакомка. Договорись с ним, чтобы он тебя осмотрел.

– Как ты думаешь, зачем ей вообще понадобилось запечатывать мою магию? – поинтересовалась я.

Лука, который в это время мариновал стейки из свинины в ароматной смеси базилика, тимьяна и розмарина с оливковым маслом, посмотрел на меня так, словно я не понимала своего счастья.

– Как зачем? Это же новая жизнь для всех нас. Неважно, что ты родился ведьмой или ведьмаком, ты сможешь жить обычной жизнью. Без охоты, без того, что ты всегда во всем виноват, даже если ничего не делаешь. Просто жить!

Он переложил стейки в большую стеклянную емкость, убрал в холодильник и добавил:

– Тебе очень повезло, Эрна. Словами не передать, как тебе повезло.

Я ничего не ответила – старательно взбивала сливочно-сырную смесь с манговым пюре и думала о том, что Лука прав. Осталось примириться с его правотой.

– Людей надо судить по делам, – хмуро сказала я.

Так, теперь манговое конфи. Манговое пюре, желатин, вода, лимонный сок и сахар.

– Я хочу быть собой, а не обрубком себя. И хочу, чтобы люди смотрели на мои дела, а не на то, кто я.

Лука усмехнулся. Кажется, и его я тоже забавляла.

– Сегодня и посмотрят, и попробуют, – ответил он. – Будем надеяться, что магия десертов им понравится.

* * *

Когда в девять вечера я вышла из «Белой цапли», сделав нужные заготовки на завтра, от усталости у меня подкашивались ноги, а в голове звенело. Жители Марнахена расхватали все, что я приготовила.

Конечно, с самого утра гостей не было. К полудню Лука успел отчаяться, а в четверть первого вошла барышня в модном платье и с пестрым журналом под мышкой. Увидев витрину, она замерла от удивленного восторга.

– Давайте-ка я отрежу вам манговый чизкейк! – предложила я. – Самое модное столичное лакомство, все девушки его покупают.

Я понятия не имела, что именно едят в столице, но быка надо было брать за рога. В итоге барышня с журналом съела два куска чизкейка и стаканчик черничного десерта, запила все это фруктовыми коктейлями и, взяв с собой пакетик с кексами, быстрым шагом отправилась рассказывать подругам о том, что в «Белой цапле» наконец-то подают стоящие вещи.

В час у нас уже была небольшая очередь из девушек и дам, которые со знанием дела рассуждали о том, как сильно эти десерты повредят фигуре, но рассуждения не мешали им делать заказы. В два часа очередь выползла из дверей на улицу, несмотря на жару, и я, оценив остатки, бросилась печь пирог с карамболой и оформлять новые стаканчики с десертами. В пять часов стало ясно: я спасла «Белую цаплю» от закрытия, а Луку от разорения.

Десерты сметали, стоило их выставить в витрину. Я носилась от кухни к стойке, покупательницы щебетали, делали новые заказы и соглашались ждать столько, сколько потребуется. Касса почти лопалась от купюр. Лука был счастлив: сейчас, когда в «Белой цапле» было настоящее нашествие гостей, он выглядел так, словно готов был пуститься в пляс.

Под вечер Марун принес несколько коробок с фруктами, и, глядя на колючие золотые шары ананасов, я решила, что завтра будет творожный десерт. Белые брусочки, украшенные мятой и киви, нежно-сладкие и освежающие. Я назову их «Летнее облако». А в стаканчиках будет такой же творожно-сметанный десерт, но уже с манго – вот в коробке золотые плоды, от которых веет сладким ветром, летом, южным солнцем.

И обязательно торт! Ананас и горький шоколад – это волшебное сочетание, но когда ананас запечен в пряном ванильно-ромовом сиропе, то это уже не просто волшебство – это настоящее чудо. А еще коктейль с манго и мороженым, золотая страница лета. А еще мандариновая панакота с россыпью ягод над оранжевой гладью желе. А еще…

Я устала так, словно провела день не на кухне, а на пашне. И я была счастлива, как никогда прежде. Я была на своем месте: могла творить, фантазировать, готовить самые лучшие десерты. Это было вдохновением, и у меня было место, где я могла реализовать самые оригинальные рецепты.

У меня снова были надежды и мечты. У меня снова было…

Саброра неторопливо шел в сторону «Белой цапли», и я вдруг вспомнила все, что отстранила от себя в этот день. С головой уйдя в работу, я забыла о том, что была ведьмой, которую лишили волшебства, и что все это было частью чьего-то плана. Что ж, нельзя вечно жить в башне из вдохновения и фантазий, приходится возвращаться на землю. Саброра сейчас ничем не напоминал инквизитора: просто хорошо одетый мужчина, который держится несколько скованно во время прогулки.

Переложив коробку с черничными кексами из одной руки в другую, я вдруг подумала, что весь день сегодня всматривалась в гостей: не то чтобы я ждала инквизитора – с какого перепуга мне вообще его ждать? – но все равно почему-то думала, что он зайдет.

– Добрый вечер! – с улыбкой сказала я и протянула ему коробку.

Лука, который опускал жалюзи на окнах, одарил инквизитора весьма выразительным взглядом.

Саброра открыл крышку, оценил количество кексов и кивнул:

– Спасибо. Как первый рабочий день?

Мне показалось, что он хочет быть дружелюбным и сердечным, хотя ему это в общем-то несвойственно. Моя улыбка стала еще шире.

– Устала, как не знаю кто. Гостей было очень много.

– Да, о твоих десертах говорит весь Марнахен, – кивнул Саброра, и мы побрели по улице.

Город укутывался в розово-лавандовые сумерки, словно в легкую шаль. Впереди спокойно шумело море – я не видела его, но слышала негромкий голос воды и запах водорослей и тайны. От ветра, который мягко прикасался к лицу и волосам, пахло сосной и цветами.

Никогда бы не подумала, что буду гулять по приморскому городу в компании инквизитора. И мы, кажется, уже относимся друг к другу иначе, чем неделю назад в Ханибруке.

– Как вы думаете, та ведьма уже знает о том, где мы? – спросила я. В душе поднималось странное волнение, и мне очень хотелось задавить его. – Знает, что мы приехали сюда, что я работаю?

– Да наверняка, – усмехнулся Саброра.

Я подумала, что он просто делает то, чего от него ждут. Он назвал меня своей невестой, а с невестой надо гулять, показывать, что это обычные отношения, а не ловушка, в которой я наживка.

– Посмотри-ка на меня.

Я послушно заглянула ему в лицо – привычно усталое, осунувшееся, бледное. Взгляд инквизитора был темен, словно скрывал какую-то тайну. Каштановые завитки волос по-прежнему не желали лежать ровно в прическе, и мне вдруг показалось, что теперь Саброра смотрит на меня иначе.

Это, конечно, было только видением в сумерках. Издалека доносились музыка и голоса гуляющих, где-то с ворчанием проехал автомобиль. Летний город отдыхал у моря, а море не видело различий между ведьмами, инквизиторами и людьми. Море уравнивало всех.

– Ни следа магии, – сказал Саброра, и в его голосе прозвучало с трудом скрываемое удовольствие. – Если бы я не знал, кто ты, то даже не заподозрил бы ведьму.

– Отличная маскировка, – откликнулась я. – И она тоже может ею воспользоваться. Пробраться куда-нибудь так, чтобы твои коллеги ни о чем не догадались, и поднять еще один такой «парус».

Саброра согласно кивнул. Мы продолжили прогулку, хотя больше всего мне сейчас хотелось не гулять, а свернуться под одеялом и заснуть. Но теперь, когда мы заговорили о ведьме, в спокойной умиротворяющей мелодии вечера появились тревожные нотки.

– Да, я уже думал об этом, – признался Саброра. – Отправил сегодня письмо моему бывшему руководству, рассказал обо всем… И знаешь, что мне ответили?

– Предложили отдыхать в отставке, – ответила я.

Что еще тут могли сказать? Саброру выкинули с работы и не собирались брать на нее снова, и никто не нуждался в его информации и мыслях. Если он упомянул о ведьме, чье волшебство запечатано, то его бывшие начальники могли решить, что он попросту врет. Будь иначе, его бы послушали раньше, когда он говорил, что убил не девочку, а фамильяра.

Но его, как и меня, не хотели слушать.

– Совершенно верно, – кивнул Саброра и предложил: – Давай спустимся к морю?

* * *

Море лежало в сиреневом покрывале сумерек и негромко шептало свою вечную песню. Сбросив туфли, я прошла к самому краю пляжа, к воде, которая лизнула мне ноги и отступила – и пришла снова. Море говорило со мной о том, что у меня начинается новая жизнь, что она обязательно будет хорошей, что та ненависть, с которой каждая ведьма знакома с детства, больше не имеет ко мне никакого отношения.

Не знаю, сколько я так простояла, глядя на море. Далеко-далеко оно сливалось с небом, и там, по самой грани горизонта, плыл парусник. В небе проступали первые звезды, откуда-то справа доносилась та мягкая романтическая музыка, под которую положено целоваться влюбленным. Наверняка там было что-то вроде танцплощадки, на которой сейчас кружились парочки. Пробежала компания молодых людей, которые перебрасывались мячом, прошли девушки, заливаясь кокетливым смехом.

Саброра стоял чуть позади. Когда я опомнилась и обернулась, он показал мне мои туфли, которые держал в руке, и я невольно рассмеялась.

– Честно говоря, ни разу не видел ведьму, которая бы смеялась в моем обществе, – признался Саброра, когда мы неторопливо побрели по песку в сторону небольшого ресторанчика.

Судя по запаху, там готовили морепродукты, которые выловили где-нибудь неподалеку. Устрицы открывали раковины, демонстрируя нежное смуглое содержимое, мидии чернели неприступными рыцарями в черных доспехах…

– А я никогда не видела моря, – ответила я. – Но всегда хотела посмотреть.

– Ты училась где-нибудь? – спросил Саброра.

– Да. В кулинарном колледже, трехмесячные курсы. Для ведьмы это лучше некуда.

Я вспомнила эти три месяца: осторожное презрение однокурсников, их отстраненность, брезгливое внимание преподавателей и мое упрямое стремление стать лучшей. Да, я ведьма. И да, несмотря на это, я буду готовить лучше всех вас – не потому, что колдую, а потому что не даю покоя рукам, которые растут из правильного места. На выпускном экзамене мой яблочный десерт был самым лучшим, но, конечно, диплом с отличием получила обычная девушка.

Я давно не вспоминала об этом, а теперь вдруг вспомнила.

– А я окончил Королевский государственный университет, – сказал Саброра. – Мне предлагали преподавательское место, но я не захотел. Практика всегда интересовала меня больше теории.

Прошла парочка – немолодой мужчина, похожий на побитого жизнью бульдога, и юная свеженькая барышня. Скорее супруги, чем отец и дочь. Увидев Саброру, они улыбнулись, поприветствовали нас, и я подумала, что об инквизиторе здесь сплетничают. Неудивительно: безжалостный убийца, которого выперли в отставку, а он ходит с таким видом, словно ничего не произошло, еще и невесту с собой привез.

– На нас таращатся, – сказала я, когда парочка прошла.

Саброра усмехнулся.

– Ничего удивительного. Про ваши сладости говорит весь город. Про меня тоже.

– Почему вы не хотите рассказать о том, что это был фамильяр?

Я никогда не имела дела с фамильярами, но в общих чертах знала, как их создают. Если кому-нибудь рассказать обо всех этапах, то вряд ли он сможет спать по ночам.

– А зачем?

– Ну как зачем? – удивилась я. – А ваше честное имя?

Только сейчас я поняла, насколько мило и непринужденно мы выглядим. Прелестная парочка. Инквизитор идет по пляжу с ведьмой и несет ее туфли. Мне сделалось не по себе, но я тотчас же обнаружила, что это чувство не приносит мне неудобств. Да, несет. Он мой жених, в конце концов, пусть и выдуманный.

– У инквизитора нет честного имени, – с некоторой печалью признался Саброра. – Нас уважают, потому что мы уничтожаем ведьм. Нас ценят, ведь мы истребляем зло. Нам жмут руки и сажают за лучшие столы, но при этом что?

– Боятся, – едва слышно сказала я.

Саброра кивнул.

– Верно. Боятся. Потому что мы убийцы. Не знаем ни пощады, ни жалости.

Я испуганно подумала, что сейчас он снова упомянет ту историю с ведьмой и фамильяром, но Саброра промолчал.

Впереди были скамеечки, на которых расположились немногочисленные гуляющие. Видя, что мы приближаемся, барышни принялись перешептываться, бросая в сторону инквизитора весьма красноречивые взгляды.

– Пусть убийцы, пусть беспощадные, – усмехнулась я. – Зато вы, инквизиторы, страшные богачи, и любая барышня не просто пойдет за вами, а побежит. На вас смотрят с интересом, Энцо.

Саброра рассмеялся, словно я сказала что-то невероятно потешное.

Мы сели на скамеечку, я забрала у него свои туфли и, застегнув правую, спросила:

– А тут что-то будет? Такое ощущение, что все чего-то ждут.

– Танец рыбок, – ответил Саброра. – Прелестное зрелище, вам понравится.

Постепенно сделалось совсем темно. Из ресторанчика, который лежал в десятке шагов от скамеек, подбегали официанты с холодным шампанским, и мне стало казаться, будто мы пришли в театр.

Фонарей не зажигали, и я удивленно поинтересовалась:

– А как же мы тогда увидим рыбок?

– Смотри, – ответил Саброра и кивнул в сторону моря.

Я изумленно ахнула. В воде разливалось спокойное золотое свечение, словно там, в глубине, загорелся огонь. «Начинается, начинается!» – восторженно заговорили зрительницы. Из моря вдруг вырвалась золотая комета, поднялась над водой, расплескивая искры, и, перевернувшись, вновь ушла в воду. Я увидела круглые монетки чешуи, изящный хвост, черный глаз – рыба казалась не живым существом, а ювелирным изделием.

А потом их вылетело сразу шесть. Рыбы вырывались из воды, крутились в воздухе так, словно хотели укусить себя за хвосты, рассыпая во все стороны сверкающие брызги, и это было настолько яркое, чудесное зрелище, что я почувствовала себя ребенком, которого родители привели в цирк и он замер от восторга, забыв, как дышать. Рыбки плясали над морем, и я подумала: надо загадать желание. Это ведь не просто так, это настоящее волшебство, чистое и хорошее.

А потом вода налилась тьмой, налетевший ветер отогнал последние искры, и, когда Саброра оттолкнул меня в сторону, а люди завизжали, я смогла лишь растерянно подумать: «Не успела».

Ничего я не успела.

* * *

Тьма выбиралась из воды. Бесформенная и густая, наполненная запахом водорослей и гнилых ракушек, она поднялась до самого неба и проглотила россыпи созвездий.

Вместе со всеми я побежала было с пляжа, но затормозила и обернулась. Саброра шел к самой кромке моря с таким небрежным, почти светским видом, словно перед ним был не сгусток мрака, а официант, который пришел принять заказ. Он собирался сражаться. Он шел, чтобы сделать то, чему посвятил жизнь.

И я не могла оставить его одного. Просто не могла, вот и все.

Девушки визжали, захлебываясь своим ужасом. Вот одна из них споткнулась, упала, и по ней едва не пробежали товарки. Кто-то из мужчин помог ей подняться и поволок с собой.

А я бросилась обратно, прорываясь сквозь ревущих от ужаса людей, и закричала:

– Энцо!

Саброра даже не обернулся. Дернул головой, словно расслышал мой голос в общей суматохе и остался недоволен.

Тьма клубилась, наваливалась на берег, сминая все на своем пути. Полетели в стороны скамейки, рассыпаясь обломками и щепой, вскипели волны, расшвыривая вываренных золотых рыбок – в их мутных глазах плескалась смерть. От тьмы веяло таким безысходным ужасом, что хотелось сесть, закрыть голову руками и заскулить. То, что вышло к нам, было не просто гибелью со дна моря – оно стирало жизнь, как ластик стирает неверный набросок.

Это был даже не страх – я смотрела на тот бесконечный ужас, за которым открывается смерть. И она потопчется на берегу, а потом двинется дальше, в город. Я представила изуродованные улицы, дома с выбитыми стеклами и сорванными ставнями, сломанные деревья, вырванную дверь «Белой цапли» и изувеченных мертвецов повсюду, и поняла, что не уйду.

Ведьма, которая подняла «парус» в Ханибруке, сейчас бы пела и плясала, но я была не из таких ведьм.

– Энцо… – уже не крикнула, а выдохнула я.

Саброра плавно повел рукой в воздухе, пробуждая знакомый «гексенхаммер», и я испуганно подумала: маловато будет. Ой маловато.

У ведьм, которые попадали в засады с большим количеством инквизиторов, было особое заклинание, оно называлось «освободителем» и могло разметать по клочку всех, кто отважился бы встать на пути. Однажды, еще в детстве, я его испробовала – тогда наш деревенский сарай разобрало по бревнышку, а разбежавшиеся куры потеряли все перья. Ох и досталось же мне тогда…

«Гексенхаммер» в руке Саброры наливался огнем, и в его свете я наконец-то во всей красе увидела то, что вышло из моря. Тьма свивалась в десятки щупалец и перепончатые крылья, тьма дымилась, и из нее проступали сотни распахнутых мертвых глаз, тьма простирала руки к берегу, не зная ни пощады, ни жалости. Кто-то заскулил от ужаса – и я вдруг поняла, что это я сама скулю.

Вспомнился тот огонь, который когда-то в детстве наполнял мои руки. Вспомнилось, как он тек, наполняя собой каждый сосуд и согревая, но не обжигая, и как потом вырвался. Это было освобождение от всех страхов и исцеление души. Это была подлинная свобода человека, который делает то, что должен.

Мы ударили одновременно. «Гексенхаммер» взмыл в небо и обрушился на шишковатую голову, которая проступила из ночи, а «освободитель» сорвался с кончиков моих пальцев и с тонким свистом врезался туда, где соединялись и нервно подрагивали щупальца.

Тьма взревела. Теперь она была похожа на грозовое облако, в котором сверкают алые молнии. Прорехи, которые оставил «гексенхаммер», наливались зловещим рыжим заревом, и я испуганно подумала, что сейчас из тьмы вырвется огонь и поднимется до небес. Там, куда ударил «освободитель», красовалась багровая дыра с обгорелыми краями.

И только увидев ее, я вспомнила, что ведьма, поднявшая «парус», запечатала мои силы. Да и в пекло ее, эту тварь!

Я встряхнула правой рукой, после удара она онемела и сделалась будто бы чужой, но я знала, что сейчас это пройдет. Где-то в стороне испуганно заскулил кто-то из зевак, и с нервным внутренним смешком я представила, как завтра весь Марнахен будет рассказывать о том, как Энцо Саброра и его невеста размазали чудовище, которое выбралось на пляж. Конечно, теперь мы не скроем, что я ведьма, но…

Ладно. Будем решать проблемы по мере их поступления.

Раненый сгусток тьмы качнулся и вдруг вскинулся над пляжем. Повеяло гнилью и кровью. На мгновение тьма сделалась прозрачной, и я увидела останки бесчисленных кораблей, поросших водорослями и илом. Мертвецы, объеденные рыбами, колыхались в смрадных волнах, среди их ребер блестело золото.

Вот, значит, откуда поднялась эта мразь, с самого дна моря: ее соткали из жертв кораблекрушений и бросили на живых.

«Гексенхаммер» вновь взлетел, целясь в голову – туда, где моргнули и открылись сверкающие россыпи глаз. Вонь сделалась невыносимой. Отправляя «освободителя» следом, я поняла, что еще немного, и меня вырвет.

Нет-нет, держаться. Держаться.

Наши заклинания ударили одновременно. Над пляжем раскатился грохот – такой, что я не удержалась на ногах и рухнула на потемневший песок. За грохотом пришел вой умирающего животного, и, падая в серые сумерки обморока, я подумала, что Саброра не справился бы без меня. Это был первый случай в его практике, когда ведьма встала с ним плечом к плечу.

А потом обморок окончательно сгустился надо мной, и стало совсем темно.

* * *

– Дыши. Дыши, говорю.

Я послушно сделала вдох, и легкие обожгло такой вонью, что на глазах выступили слезы. По щекам несколько раз ударили, потом вонь сменилась запахом нюхательной соли, и я окончательно пришла в себя.

– Вот умница. Хорошо. Почему ты решила мне помочь?

Я увидела, что сижу на изрытом песке. Кругом была обычная южная ночь возле моря. Такой ночью хорошо гулять в приятной компании, целоваться…

В стороне кто-то всхлипывал и невнятно бормотал: «Ну как же так, все же было как всегда…»

– Так почему?

Я увидела Саброру, он сидел рядом со мной, держа в руке нюхательную соль. Над его запястьем порхали искры – значит, приводил меня в сознание не только с помощью лекарств, но и магией.

Я огляделась – ни следа живой тьмы. Официанты из ресторанчика, засучив рукава, поправляли покосившуюся вывеску, рядом с разбросанными скамейками топтались полицейские с самым озадаченным видом.

Тихое место. Тихий городок, в котором никогда ничего не происходит.

– Ну а что я должна была делать? – ответила я вопросом на вопрос. – Смотреть, как оно вас раскидает по капельке?

Саброра усмехнулся, и мне вдруг показалось: ему понравилось, что я вмешалась. Ему было хорошо оттого, что он понимал: перед чудовищем он стоял не один. Пусть его спину прикрывала ведьма, но ведь прикрывала. Это ведь очень важно – знать, что ты поднимаешься перед злом не в одиночку.

– Он бы не раскидал, – небрежно ответил Саброра. – Как самочувствие?

Я прислушалась к себе. Вроде бы все было нормально, но почему-то я готова была поклясться: если сейчас я решу колдовать, то у меня ничего не получится.

– Все в порядке, – ответила я, и Саброра устало принялся навинчивать крышечку на пузырек с нюхательной солью. – Что это было? Послание от нашей знакомой?

– Несомненно. – Саброра помог мне подняться. – Она ведьма, которая использует в магии силу воды. Я поймал небольшие личные оттиски ее волшебства в той твари, которая шла из моря.

Мы медленно двинулись по изрытому песку к дорожке, которая вливалась в мостовую и убегала вверх по улице. Город не спал. Во всех домах горел свет, из окон высовывались зеваки, стояли, переговариваясь, возле домов. Я знала, что в утренних газетах напишут что-то вроде «Столичный инквизитор в отставке спасает Марнахен при помощи ведьмы!»

Все теперь будут знать, что я ведьма. И в «Белую цаплю» будут заглядывать еще и любопытные – те, кому страшно интересно узнать, как это я захомутала такого, как Саброра, при всей его ненависти ко мне подобным. И эти любопытные обязательно станут перешептываться о том, что наверняка я захомутала Саброру через какие-то свои выдающиеся постельные умения, не иначе.

Мне сделалось противно.

Мы прошли мимо закрытой «Белой цапли», и я подумала: Лука же здесь живет, ведет свое дело, и никто ему в нос не тычет его ведьмовством. Может, и со мной обойдется. Ну не могла же я оставить Саброру там одного! Это было бы неправильно. Совсем неправильно.

– Так все же почему? – полюбопытствовал Саброра, когда мы свернули на ту улицу, которая вела к его дому.

Отсюда было видно, что в особняке горят все окна: взволнованные слуги ждали господина. Гвидо, наверно, не спал. Големам почти не нужен сон: я читала, что им достаточно прикорнуть на четверть часа, чтобы снова чувствовать себя сильными и бодрыми. А вот с глиной, из которой они состоят, все намного интереснее. Для неизбежного ремонта ее должны были привозить только из тех мест, в которых был создан голем…

– Лучше скажите, как я смогла это сделать, – ответила я. – Моя магия была запечатана. Она и сейчас запечатана.

Саброра пожал плечами.

– Скорее всего, это был сильный эмоциональный порыв. – Он усмехнулся и признался: – Честно говоря, для меня это неожиданно.

Я понимающе кивнула. Чего тут еще можно ожидать? Энцо Саброра посвятил жизнь уничтожению таких, как я, и ведьмы искренне отвечали ему взаимностью.

– Вы ведь тоже меня спасли, когда убили тех свиней, – ответила я. – Так что, можно сказать, я отдаю долги. Потому что… – Я понимала, что буду говорить очень глупые с точки зрения Саброры вещи, но не могла не сказать. – Потому что не все ведьмы такие, как наша новая знакомая и та, которую вы убили за компанию с фамильяром. Мы можем быть и другими.

Я ожидала, что Саброра станет спорить и приводить примеры разной степени кровавости и злобы, но он наверно слишком устал для спора. Мы вошли в ворота его особняка, миновали темный спящий сад, полный свежих запахов цветов, и поднялись по ступеням.

Двери распахнулись, и я услышала голос Гвидо:

– Господин Энцо! Слава Богу, вы живы! Я уж не знал, что и думать!

Саброра вошел в дом, с неподдельной любовью обнял старого голема за плечи и умиротворяюще произнес:

– Все со мной в порядке, тебе не стоит переживать. Ты знаешь, я смогу с этим справиться.

Гвидо укоризненно покачал головой, и Саброра добавил, еще больше став похожим на подростка, который оправдывается перед родителем:

– Видел бы ты, какие чудеса героизма проявила Эрна!

Гвидо бросил выразительный взгляд в мою сторону и ответил:

– После аннексии Карнавалдо я думал, что видел все. Но и подумать не мог, что ведьма встанет рядом с инквизитором и будет защищать людей от чудовища.

Я улыбнулась, понимая, что сейчас об этом говорит весь город и разговоров этих хватит не на день и не на неделю.

– Я законопослушная ведьма, если вы об этом, – сказала я.

Гвидо выразительно поднял глаза к потолку.

– Вы ведь не его невеста, я правильно понимаю? Коллега?

Саброра развернул старика за плечи и мягко повлек в сторону лестницы.

– Гвидо, это очень долгая история, и не для нынешней ночи. Тебе надо отдохнуть.

– Не буду спорить, милорд, – вздохнул голем и добавил совсем негромко, так, что я едва расслышала: – Но вы бы все же подумали получше о том, кого привечаете в своем доме.

Когда он ушел, Саброра обернулся в мою сторону. Только теперь я обнаружила, что стою в центре гостиной, словно забытая вещь, и не знаю, что делать и куда себя деть.

– Спасибо, Эрна, – сказал он. – Я тебе в самом деле признателен.

– Надо же! – рассмеялась я. – Не думала, что вы сможете когда-нибудь поблагодарить ведьму.

В усталом взгляде Саброры сверкнули энергичные огоньки.

– Иди уже спать, невыносимая девчонка, – усмехнулся он, – пока я не пожалел о своей благодарности.