Tim Curran, "Atomic Horrors", 2023

Плавильная печь

Tim Curran, "Furnace", 2023

Незадолго до конца света женщина, избранная, просыпается с криком, с белой пеной на губах. Она дрожит в темноте, боли в животе невыносимы, словно в ее кишки вонзаются раскаленные лезвия ножей. Покрытая маслянистым потом, она сжимает холмик своего живота напряженными пальцами с побелевшими костяшками, любя то, что у нее внутри, и ненавидя это одновременно. Пока старые ведьмы бормочут древние слова, их лица кажутся мертвенно-бледными в тусклом свете свечей, они пытаются удержать ее на месте.

— Оно… оно кусает меня, — говорит женщина шипящим голосом. — Оно разрывает меня на части…

Старик смотрит на происходящее, книга в шелушащейся кожаной обложке дрожит в его руках.

— Расскажи нам, — говорит он. — Расскажи нам, что ты видишь.

Женщина дергается в клонических спазмах, кровь течет у нее из носа и окрашивает лицо, как красное вино. Ее голос искажен, но они слышат, что она говорит, что она видит в сужающемся восприятии своего разума.

— Пророк, — говорит она им, — темный, святой, мерзость перед христианским богом. Он стоит среди разрушенных городов людей и излагает свой план для человечества. Толпы собираются у его ног… Обожженные, покрытые зияющими язвами, безглазые и невменяемые, они воют, как животные, и лижут его пальцы, как собаки. Когда мерзость произносит запретные слова, от которых содрогается мир и раскачиваются почерневшие мачты деревьев, солнце в небе становится черным, как угольный брикет, а земля раскалывается огромными, бурлящими трещинами. Извивающиеся паразиты ада выползают на свободу в длинноногом, крадущемся изобилии, чтобы подняться и пройтись по опустошенному ландшафту. Звезды теперь другие. Они смеются в небесах, когда земля остывает, а пепел разносится по стонущим ветрам в огромной, визжащей пыльной буре.

— Это пророчество, как мы его понимаем, — говорит старик. — Пусть мир станет кладбищем, пусть города станут могилами, и пусть шакалы обглодают кости падшего бога и его последователей…

Женщина корчится и визжит, ее живот содрогается, когда то, что находится внутри нее, вытягивает свои конечности.

Ребенок грядет.

А мир вот-вот погибнет.

* * *

В первые секунды на небе появляются два солнца.

Одно — желтое и древнее, другое — ярко-красное, взрывающееся нечистым светом. Небо больше не голубое, по нему больше не несутся пухлые белые облака. Оно превращается в желто-оранжевый мандарин, а затем в странную мерцающую розу — бордовый цвет, выдержанный в свете камина. Мерцающую атмосферу, переливающуюся сине-зеленой краской с вкраплениями фосфоресцирующего малинового.

За этим следует мгновенная ослепительно-белая вспышка, которая опаляет мир, обжигая лица и выжигая сетчатку. За мгновение. Мир освещается рентгеновскими лучами в белом сиянии… и затем приходит смерть, в масштабах, которые буквально невообразимы, с оглушительным, грохочущим звуковым ударом.

* * *

Теперь близко, чертовски близко.

Агония, которую испытывает женщина, возрастает с нуля до сотни за считанные секунды. Такое ощущение, что ее изнутри обдирают бритвами, тупыми хирургическими лезвиями и ржавыми поперечными пилами. Она кричит и мечется. Старые ведьмы, повитухи, кивают головами и выкрикивают забытые слова, которые были древними, когда мир был молод. Они натирают женщину мазями, бальзамами и линиментами, приготовленными из жира вареных младенцев.

— Приготовьтесь, — говорит одна из них.

Старик готовит священную ткань. Он разворачивает ее дрожащими пальцами. Она алая с желтой окантовкой. Он ждал этого момента всю свою жизнь, но теперь, когда это происходит, он не уверен, что чувствует.

Напуган.

Взволнован.

Безнадежен.

Вне себя от радости.

Одна из ведьм с лицом, похожим на желтый, сморщенный череп, прикладывает ухо к влажному, теплому животу женщины и кивает головой. Внутри она слышит что-то похожее на тихое бульканье в котле и скребущийся звук, похожий на собачий лай за дверью.

— Освободите дорогу Господу, — говорит она.

Другие ведьмы теперь слушают, прижав уши. Они ухмыляются беззубыми пастями, потому что слышат крики ребенка… похожие на гортанное мычание аллигатора в болоте.

К этому моменту женщина уже не в своем уме.

Она — оболочка дышащего мяса, которое истекает жиром, кровью и слизистыми выделениями. Ее разум наполнен гротескными формами, которые танцуют в ритуальных движениях. Ведьмы толпятся вокруг нее, прикасаясь к ней пальцами, липкими, как гниющие персики. От них исходит отвратительный дух, сладкий и газообразный запах мертвых белок, запертых в стенах старых домов. Их формальдегидное дыхание вызывает крайнюю тошноту. Они носят черные, пропахшие плесенью шали, которые шуршат и хлопают, как крылья ворон. Хотя они и живые, внутри они прогнили, как сердца старых пней.

Одна из них, с лицом, темным, как дерево гроба, говорит:

— Он идет… Ты должна отказаться от своей плоти, ибо это его гнездо, его пища, питье и нерестилище…

Женщина больше не понимает слов. Мысли и рассуждения ей чужды. Теперь она — животное, розовая, усеянная мухами свинья, готовящаяся к опоросу. В родах не будет ничего прекрасного; они будут жестокими, органичными и неприятными, кровавым спортом, подобным отелу коровы на соломе в хлеву.

Ведьмы теперь держат ее крепче, борясь с ее маниакальными мышечными сокращениями. Плоть ее раздутого живота стала перепончатой и прозрачной. Они могут видеть, как внутри нее ворочается кошмарный плод, личинка, готовящаяся вырваться из яйцевода.

* * *

Фонтанирующий, вращающийся огненный шар поднимается над городом, превращаясь в огромный малиновый гриб четких, зловещих очертаний. Это выглядит как череп, демон, смеющееся лицо — все зависит от того, кто это видит. Нет сомнений в том, что это такое для тех, кто осмеливается взглянуть на это. Дьявол, созданный человеком, пришел на землю. Его взрыв создает первоначальную разрушительную ударную волну, которая сносит с лица земли соседние кварталы, превращая бетон и кирпич в пыль, превращая центр города в опустошенный, изуродованный ландшафт из щебня, зазубренных балок и гор дымящегося шлака. Ураганные ветры следуют незамедлительно, разрушая еще устоявшие здания и превращая дома в щепки, все это всасывается в бушующую пыльную бурю огненного шара, а затем обрушивается на землю смертоносным, пылающим шквалом.

Огромные, раздутые кроваво-красные облака, кажется, опускаются на горизонт, разрываясь подобно сверкающим алым гобеленам, молнии устремляются к земле танцующими цепочками, которые играют на крышах, выбивая куски бетона и черепицы, разжигая пожары и расщепляя деревья. Возникающая в результате волна жара превращает улицы в реки расплавленной смолы. Тротуары раскалываются и вздымаются, водопроводные трубы лопаются от извержений кипящего пара. В воздухе летают обломки, потрескивает и хлопает статическое электричество, взрываясь едкими вспышками ослепительного света.

Следующим будет огненный шторм.

Раскаленный центр города извергается огромными огненными шарами, извергающими жирный черный дым клубящимися облаками над руинами, в которых вспыхивают ярко-красные прожилки. Подпитываемый разрушенными магистралями природного газа, разорванными баллонами с пропаном и бензиновыми скважинами, огненный шторм накатывает все дальше и дальше, подгоняемый горячими, сухими штормами. Пламя поднимается на несколько сотен футов, а затем низвергается вниз подобно напалму, сжигая все на своем пути.

Город превратился в огромный крематорий, поскольку испепеляющий жар превращает мир в пепел.

* * *

В рождении есть смерть.

В процессе порождения происходит биологическое уничтожение.

Тело женщины натянуто, как кроватная пружина, свернутая и эластичная штука, которая растягивается со звуком надутого воздушного шарика. От нее исходит резкий, гнойный запах, похожий на запах некротических ран. Из ее лактирующих грудей сочится розовая пена, жидкость выплескивается у нее между ног утробным потоком, который заливает кровать и выплескивается на пол, как холодные рыбьи потроха.

Ведьмы едва могут удерживать ее в своих цепких когтях. Она корчится и борется, извиваясь и прыгая, как будто ее бьет высокое напряжение. Если бы в ее голове еще оставалось что-нибудь, о чем можно было бы думать, она бы сравнила себя с резиновой лентой, которая натянута до предела.

Пока старик выкрикивает слова из своей книги, у женщины начинаются схватки, которые разрывают ее кожу точечными, пузырящимися кровью трещинами. Боль раскалена добела и невыносима. Она вырывает ее разум своими розовыми, дрожащими корнями.

А затем, от ануса до влагалища, она широко раскрывается, извергая кровь, ткани и послед. То, что появляется, — это червеобразная масса, которая пульсирует и дрожит, разрывая черными когтями родовой мешок; чешуйчатый, чудовищный плод с гофрированной плотью цвета крови. Оно визжит и мяукает, серая пасть втягивает воздух с влажным, глотающим звуком и выдыхает зловонный туман разложения.

Оно извивается между мацерированным, остриженным лобком своей матери, трепыхаясь, как только что вытащенный на берег карп, волнообразный, мутирующий, эмбриональный ужас, от которого исходит зловоние жареной плоти и паленых волос. Оно кричит какофонией, пронзительным шумом, похожим на миллионы жужжащих насекомых и воющие жужжащие пилы.

Его мать мертва, ушла в себя, как оплавленная свеча. Она истекает жиром. Оно выползает из ee анатомических останков, разворачиваясь из паутины липких выделений, как зародыш осы, и смотрит на своих плачущих поклонников розовыми, налитыми кровью глазами, похожими на освежеванных жаб.

Поскольку внешний мир находится под пятой ядерного уничтожения, родился Дьявол. Его прихожане уничтожены, поскольку взрыв сносит дом с лица земли, а их тела горят, как фитили свечи.

Гигантское грибовидное облако возвышается в небе, пурпурно-красное и горячее, как плавильная печь. Оно появилось на свет в тот самый момент, когда появился ребенок.

Среди пылающих обломков мерзость выползает наружу, взывая к своей матери, своей истинной матери. И из дыма, обломков и дымящихся искр печи выходит высокая, худощавая женщина. У нее зеленые глаза-щелочки кобры. Она протягивает руки.

— Дитя мое, — говорит она. — Наконец-то. Теперь давай переделаем мир по нашему образу и подобию…

Перевод: Zanahorras

Эпицентр

Tim Curran, "Ground Zero", 2023

ДЕМОН

Когда бомба взорвалась над городом, произошел мгновенный выброс кинетической энергии, эквивалентной 100 килотоннам динамита. Ослепительная белая вспышка полыхнула ярче тысячи солнц, так как ядерное деление высвободило смертоносное насыщение нейтронного и гамма-излучения. Небо окрасилось в яркий пурпурный цвет, а затем стало пылать огненно-красным цветом сверхновой. Ударная волна со скоростью более 500 миль в час вырвалась наружу с разрушительной силой, конвекционные потоки втянули пыль, дым и обломки на высоту 30 000 футов в атмосферу, создав кипящее грибовидное облако с температурой в миллионы градусов по Фаренгейту.

И это было только начало.

УЦЕЛЕВШИЙ

Пенн вышел из своего подземного убежища, одетый в оливково-серый костюм химзащиты военного образца. Сквозь защитные очки он увидел пустошь, которая когда-то была городом: бесконечный лабиринт наваленных обломков, перевернутые машины, тела, гниющие в водосточных трубах. Какая красивая картина получалась. Пыльные бури все еще продолжались, и все они были раскалены добела. Он знал, что должен быть осторожен. Костюм защитит его только в том случае, если он будет осторожен. И умным.

А я — и то и другое, — подумал он. — Да, черт возьми.

И он был таким. Пока все остальные наивно притворялись, что холодная война как таковая закончилась, Пенн знал правду. Он подготовился. Он построил убежище под своим подвалом. Он запасся едой, водой, медикаментами, оружием… всем необходимым, чтобы пережить всемирную пандемию или, в данном случае, полномасштабную атаку русских. На это ушли годы и тысячи и тысячи долларов, но он сделал это. Ему было наплевать на то, что говорила семья и что говорили ему те мозгоправы из Управления по охране здоровья — он не был параноиком, он был подготовлен.

Разница была в другом.

Выйдя в адскую зону нового мира, он двигался осторожно, скрытно, как преследующий зверь. Он ждал этого. Он хотел этого не больше, чем кто-либо другой (по крайней мере, ему нравилось так говорить самому себе), но он был выжившим человеком с менталитетом выжившего. Он собирался пережить это.

Человечество, то, что от него осталось, сейчас находилось в руинах. Общество рухнуло. Но, конечно, это был лишь вопрос времени. Он знал это уже много лет. Как говорил ему капитан Кейн во время войны: во всем виноваты мирные жители и либералы. Любовь и мир, расовое равенство и гендерный нейтралитет. Меня тошнит от этого, солдат. От всего этого меня тошнит. Мы здесь сражаемся за их свободы, а они разваливают страну. И Кейн был прав, Кейн всегда был прав. Единственное равенство в этом мире заключалось в том, кто держал в руках оружие и насколько охотно нажимал на курок. Выживает сильнейший.

Если бы мы взорвали русских много лет назад, этого бы не случилось.

— Чертовски верно, капитан, — прошептал Пенн.

Проклятый Путин. Он был во всем виноват. Пенн рассчитывал, что Трамп покончит с этим ублюдком, а вместо этого он забрался к нему в постель. Что только доказывало, что все политики — продажные личинки.

Подождите.

За автобусом что-то двигалось. Он видел, как оно пронеслось мимо. Это могла быть жертва, даже собака, но Пенн доверял своим инстинктам. Чертовы русские не просто так разбомбили США. Скорее всего, они уже были здесь в большом количестве. Об этом он и другие патриоты долго спорили на форумах: о вероятности полномасштабного вторжения русских, когда Соединенные Штаты будут в достаточной степени разрушены термоядерным оружием и нейтронными бомбами.

О, они здесь. Ладно.

Подойдя ближе к обгоревшей громадине автобуса, Пенн увидел, что все окна исчезли, а внутри лежат десятки почерневших трупов, по-прежнему сидящих вертикально. Они даже не упали. Вероятно, их приварило к сиденьям сильным жаром первого взрыва. Они ухмылялись, как расплавленные резиновые маски страха, губы сгорели так, что он видел только зубы и десны. Вдалеке послышались крики, а затем выстрелы.

Медленно, контролируя дыхание, Пенн поднял свой карабин M4, палец прилип к спусковому крючку. Через наушники костюма он прислушался. Он слышал, как что-то двигалось. Кто-то старался вести себя тихо, он знал это. Он чувствовал это. Внезапно они зашлись в приступе кашля.

Пенн двигался быстро.

Может, это была ловушка.

Полегче, боец. Спокойно.

Он обогнул автобус. Там он увидел скрюченную женщину. Она была одета в обгоревшие лохмотья. На ее лице зияли язвы. Она смотрела на него одним бледным глазом.

— Воды, — сказала она, протягивая к нему грязную руку. — Воды.

Просто жертва. Вот и все. Она не представляла угрозы, просто жалкое существо, которое, скорее всего, умрет от радиационного отравления в течение двадцати четырех часов. Он шагнул к ней… потом остановился.

По его лицу скатилась струйка пота.

По позвоночнику пробежал холодок.

В голове что-то щелкнуло, и он увидел, что в ее руке нож. Конечно. Он читал об этом. Русские разработали специальный адаптивный камуфляж, с помощью которого их солдаты могли выглядеть как обычные мужчины, женщины и дети. Именно так они планировали проникнуть в американские города после бомбардировок. Вы видели их и думали, что они не представляют угрозы, а потом маскировочная сетка спадала, и вы смотрели в дуло АК-47.

Теперь ты мыслишь как солдат, боец.

Пенн не сводил глаз с женщины. Он облизал губы.

— Хорошая попытка, — сказал он. — Сделаешь одно движение — и ты труп.

— Мне нужна вода.

— Не шути со мной, сучка. Где остальная часть твоего отряда? Что у тебя за войска?

— Пожалуйста…

— Скажи мне имя своего командира. У тебя есть около пяти секунд, Светлана.

— Пожалуйста, о Боже… пожалуйста, помоги мне.

Пенна было не одурачить. Они пытались обмануть его и в госпитале для ветеранов, когда он вернулся из Ирака, рассказывая всякую чушь о том, как у него там случился срыв и он убил несколько женщин и детей. Все это было сущей ерундой.

— Последний шанс, — сказал он ей.

— Мне просто нужна… вода, — пробормотала она, и он должен был отдать ей должное: она была хороша, очень хороша.

Ее камуфляж был безупречен. Она определенно выглядела как старуха и вела себя убедительно, но, несомненно, была частью передового разведывательного подразделения.

А где же ее нож?

Он был прямо у нее в руке, но теперь его не было.

Она играет в эти психологические игры, боец. Не сомневайся. Как те песчаные шакалы в Ираке — улыбаются тебе в лицо, а при первом же удобном случае вонзают нож в спину.

Она подалась вперед, Пенн отступил на два шага, а затем выстрелил. Видишь, как приятно, боец? Как на войне. Нет ничего слаще, чем нажать на курок. Это решает все проблемы. Он сделал три выстрела в упор. Одна пуля вырвала кусок мяса из ее плеча. Второй выстрел перебил ей горло. А третий раздробил ей челюсть. Стонущая, визжащая, она корчилась в луже крови, которая непрерывно струилась из ее горла.

— Меня не проведешь, — прошептал Пенн. — Я защищаю свободу.

Где-то в глубине его сознания капитан Кейн рассмеялся пронзительным, скрежещущим звуком.

Наблюдая за ее смертью с клинической отрешенностью солдата, Пенн вспомнил тяжелые бои в Мосуле, когда он служил в отряде "Дьюс-4". Они целыми днями пасли повстанцев, уничтожая этих гребаных рептилий. Некоторые из них выглядели как женщины и дети, но они были животными, грязными, подлыми, коварными животными, которые поклонялись дегенеративному богу и купались в невинной крови христиан. Не что иное, как ползучие паразиты, которых нужно было давить.

И мы их давили, не так ли, боец?

Глядя на нее сверху вниз, чувствуя, как закипает его американская кровь, Пенн понял, что ему следовало бы допросить эту женщину или передать ее в руки командования. Он по опыту знал, что удивительно, как они начинают говорить, когда ты направляешь на них свой нож.

Кейн будет в ярости от того, что он не последовал процедуре.

Потом Пенн вспомнил, что он не в Мосуле.

Это была Америка.

Он должен был помнить об этом.

ДЕМОН

Светящийся огненный шар в небе не рассеялся, а разросся, превратившись в светящийся инкуб разрушения, дымящийся дымом и облученным паром, а также в бушующий смерч из обломков. Его ядро представляло собой огненно-красный глаз, горячий, как кишки солнца, раскаленную топку из делящегося материала и субатомных частиц. Оно бурлило и кипело горящими изотопами и раскаленным газом, превращаясь в светящееся грибовидное облако, готовое обрушиться на землю в виде смертоносных осадков.

Те, кто находился на земле, были потрясены его красотой. Его возвышающаяся ножка и грибовидная масса кружились и сливались в бурный взрыв цветов — красных и оранжевых, зеленых, желтых и пурпурных.

Несмотря на то, что внизу и вверху на нулевой отметке царил ад, поднимающаяся масса была похожа на лик Бога, который ощутил на себе его первобытный гнев.

ПАТРИОТ

Когда его выписали из госпиталя для ветеранов, Пенну поставили диагноз "острое стрессовое расстройство", "бредовое расстройство" и "параноидальная шизофрения". Все это существовало под общим знаменем посттравматического стрессового расстройства. Его засунули к другим сумасшедшим и заставили ходить на еженедельную групповую терапию и индивидуальную когнитивно-поведенческую терапию с психологом по имени доктор Ширани.

Ширани загрузил его многочисленными рецептами Паксила, Эффексора и Аддералла, от которых у него помутился рассудок.

— Война закончилась, капрал Пенн, — сказал он ему. — Вы должны позволить ей закончиться. Случились ужасные вещи, но мы можем преодолеть это, если действительно захотим. Вы понимаете, о чем я говорю?

Пенн ответил, что понимает: он знает, как играть в эту игру. Единственный способ вернуть свою жизнь — это согласиться с Ширани, что он и сделал. Но даже тогда он был осторожен. Он прекрасно знал, что психиатры из Управления по делам ветеранов постоянно следят за ним. Он решил, что они вмонтировали камеры в стены его дома и что не один из его соседей шпионит за ним и доносит на него.

Поэтому он вел себя спокойно.

Очень круто.

Вот как вы это делали.

К моменту "большого бума" (как он любил это называть) он отказался от большинства лекарств, и даже те, что ему давали, он не принимал. Они были ему не нужны. В конце концов, он не был сумасшедшим. Он считал себя одним из немногих здравомыслящих людей, и после нападения русских это вполне можно было доказать.

Хватит размышлять, боец. Продолжай выполнять задание. Если мы хотим выиграть эту войну, то должны делать это так, как мы делали это в Мосуле: от дома к дому. Другого пути нет.

Капитан Кейн был прав. Он всегда был прав. Пенн сражался на его стороне в Эхо 1/24 и с тех пор был с ним, вот уже около двадцати лет. Он знал, что если кому-то и можно доверять, так это капитану. К черту Ширани и всех этих недоумков; капитан Кейн знал свое дело и никогда его не подведет.

Но ты подводишь меня, боец. У нас есть работа. Вперед, вперед! Заряжай, черт возьми!

— Вас понял, — сказал Пенн.

Он продвигался вглубь города, квартал за кварталом. Все, что он знал всю свою жизнь, было разрушено. Знаковые места исчезли. Здания рушились. Целые кварталы сгорели дотла. На улицах лежали почерневшие от огня трупы. Ими питались стаи голодных собак.

В общем, все это напоминало средневековый ад.

Он двигался среди дымящихся руин, рассматривая жертвы и выискивая русских разведчиков. Они были здесь, и они были умны. Капитан Кейн говорил ему об этом. Он наткнулся на другую женщину. Одежда на ней сгорела вместе с большей частью плоти. Глаза исчезли, кожа на лице свисала лентами. Она должна была быть мертва. Потом она зашевелилась, произнося какие-то непонятные слова.

Пенн подумал, не прикончить ли ее, но решил, что она не представляет угрозы. Он обошел ее. Вскоре ему стали повсюду мерещиться люди. Многие из них, те, кто был способен, убегали при виде его приближения. Другие — нет. Двух человек он убил, потому что они были явными разведчиками.

Группа грязных, покрытых пеплом малышей взывала к своим матерям.

Пенн хотел помочь им, дать воды, но в голове снова раздался странный щелкающий звук. Капитан Кейн сказал: Не будь кровожадным либералом, боец. Это ловушка, ты, ссыкливый сукин сын. Разве ты не видишь? Как и на войне, они используют детей, чтобы заманить тебя в ловушку. Да-да. Конечно. Все это имело смысл. Среди них наверняка были спрятаны бомбы, самодельные взрывные устройства. Какой-нибудь русский урод наверняка прятался в завалах. Как только Пенн подойдет поближе, он взорвет ее. Так уже было в Мосуле. Это стоило Рамиресу его гребаных ног.

— Не в этот раз, — прошептал Пенн.

Выполняй задание, боец. Следуй плану миссии.

Дети смотрели на него полными слез глазами, видя взрослого, который поможет им, они потянулись к нему… и он дал по ним две очереди по три выстрела. Они разлетелись на куски, как тряпичные куклы, их "набивка" раскинулась во все стороны.

Пенна передернуло, но он быстро отвернулся. Не мог же он блевать в балаклаву. Он был подготовлен лучше, чем когда-либо.

Он пошарил по обломкам, но не смог найти разведчика. Некоторые из них были очень, очень хороши. А почему бы и нет? Они годами готовились к такому развитию событий. Он вспомнил, как читал в "Солдате удачи" о том, что русские построили целый город, который назвали Маленькой Америкой. Солдаты и оперативники разведки жили там, погрузившись в американскую культуру. Они смотрели американские телепередачи и слушали американскую музыку. Говорили только по-английски и ели только американскую еду. Они становились американцами для того дня, когда они вторгнутся в Соединенные Штаты и установят там марионеточные правительства.

Никому не верь, боец. Никому.

Углубившись в город, он увидел группы солдат в таких же, как у него, костюмах химзащиты, которые тащили трупы. Они вытаскивали их из сточных канав, ручьев и даже из самой реки. Это были почерневшие, разбухшие твари. Они не были похожи на людей, скорее на манекены, превращенные в уголь. Они отслаивались и разваливались на части, когда солдаты с ними возились. Они бросали их в большие кучи, а затем обливали дизельным топливом из цистерны и поджигали. Вероятно, это был единственный способ избавиться от радиоактивных останков, которые теперь представляли собой, по сути, ядерные отходы.

Пенн пригнулся и спрятался в развалинах, не будучи уверенным, что это американские солдаты. Трудно было понять, трудно определить. Эти долбаные русские были чертовски хитры. Наблюдая за ними из своего укрытия, он с трудом контролировал дыхание. Его руки в перчатках, сжимавшие винтовку, дрожали. В голове все время раздавался странный щелкающий звук, неприятно напоминавший ему щелканье мокрых пальцев.

Через некоторое время он ускользнул, установив некоторую дистанцию между собой и солдатами. Он не доверял им. Они были одеты в защитные костюмы американского производства, но это ничего не значило. У него было много врагов, и они были коварными.

ДЕМОН

Волна жара от первого взрыва распространилась с ураганной силой, когда огненный шар раскрылся в небе, как горящий глаз. Он жаждал гореть, выискивая любые легковоспламеняющиеся материалы и мгновенно воспламеняя их в смертоносном огненном шторме. Сжигающий жар пронесся по улицам, плавя сталь и сдирая краску с машин. Груды обломков, которые когда-то были домами или зданиями, охватило пламя. Люди мгновенно испарялись: одни плавились, как воск, другие превращались в почерневшие, скрюченные фигуры. От многих остались лишь дымные пятна и теневые очертания на кирпичных и бетонных стенах, когда их поджаривало. Ударная волна разнесла все в щепки от первоначального взрыва, словно Годзилла, разрушивший Токио, и, подобно огромному феллаху, все сгорело под напором его атомного дыхания.

И пожары продолжали разгораться, подпитываемые взорвавшимися газопроводами и баллонами с пропаном, резервуарами с бензином и дизельным топливом. Оборванные линии электропередач усугубляли ярость разрушений. В конце концов то, что питало город, уничтожило его.

ЧИСЛО ЖЕРТВ

Было трудно понять, в какой части города он находится, потому что все так радикально изменилось. Достопримечательности были стерты с лица земли. Целые улицы завалены обломками. Ничего нельзя было узнать. Дважды он слышал, как над городом пролетал вертолет. Он подумал, не русский ли это.

Он наткнулся на человека, который смеялся. Смеяться ему было не над чем, потому что большая часть его лица была сожжена. Тем не менее он продолжал смеяться, изо рта у него текла розовая пенистая слюна, похожая на мыльные пузыри. Он указывал на Пенна рукой, которая была больше похожа на кость, чем на руку. Плоть свисала с нее, как испанский мох.

— Где мое оружие, солдат? — спросил он скребущим голосом, сплевывая капли крови. — Я готов сражаться за старые добрые США! Дай мне оружие! Слышишь? Дай мне гребаное оружие!

Уже не в первый раз Пенн задрожал от страха. Мертвые. Умирающие. Безумцы. Искалеченные. Казалось, больше никого не осталось.

— Я хочу гребаное оружие! — требовал призрак, размахивая руками и щелкая зубами, словно готов был укусить.

Пенн прикончил его. Несмотря на его состояние, потребовались две очереди из трех патронов, чтобы лишить его жизни. Когда он, наконец, рухнул в грязь, из него почти не вытекло крови.

Стрельба привлекла внимание группы солдат, и они открыли огонь в его сторону. Пули с визгом разрывались вокруг него, врезаясь в кирпичи и разрушенные стены. Пенн не стал стрелять в ответ, потому что капитан Кейн сказал ему, что это плохая идея. Уклоняйся, боец! Уклоняйся и беги! Именно так Пенн и поступил. Он перепрыгнул через обломки, нырнул в покореженный остов здания и пополз по куче трупов и обгоревшей мебели. Ему удалось оторваться от них, но он был близок к гибели.

Впредь будь осторожнее, олух, — огрызнулся Кейн. — Не привлекай врага. Стрельба — это слишком громко. Пользуйся ножом.

— Есть, сэр! — Пенн нахлобучил капюшон, зная, что он хорош только настолько, насколько хорошо его руководство.

Потея в костюме, дозиметр показывал, что он обходит очень горячий участок города — радиация составляла около 600 рентген, — он отступал, перебегая от одной тлеющей кучи мусора к другой, продираясь сквозь лабиринт разрушений, пока показания не достигли 300. Нужно было быть осторожным: костюм мог выдержать только такое количество облучения, прежде чем его защита разрушится.

Наконец он улегся в разорванном корпусе круглосуточного магазина. Он подумал, что это может быть "7-Eleven" на 27-й улице, но точно сказать было нельзя. Он потягивал воду из трубки в капюшоне, вспоминая чили-доги, которые он там покупал. Боже, казалось, что это было целую вечность назад.

И тут его мысли оборвал голос капитана Кейна: Осторожно, боец!

Он огляделся. Но ничего не увидел.

Сзади!

Гора обломков у него за спиной сдвинулась, и он увидел женщину, идущую на него. Он попытался поднять винтовку, но она атаковала его. В руке у нее что-то было — кусок арматуры, и она ударила его этим куском по голове. Он увидел звезды и выронил винтовку. Она ползла к нему, бормоча что-то нечленораздельное через рот, залитый кровью. Она снова замахнулась на него, но он уклонился. Он попытался вырваться, но в костюме было трудно двигаться так быстро и решительно. Она воспользовалась ситуацией и ударила его по ноге. Боль была сильной, но сила удара заставила его скатиться вниз по склону из обломков. В противном случае он был бы у нее в руках.

Она представляла собой абсолютный ужас — одежда на ней сгорела, а плоть под ней превратилась в изрезанную черную кожу. Нижняя челюсть отсутствовала, реберная кость торчала из бока, глаза были ярко-белыми. Все это выглядело достаточно ужасно, но еще хуже был испепеленный ребенок, которого она держала на руках.

Пенн не понимал, как она еще двигается.

Но она двигалась и оказалась на нем прежде, чем он успел вытащить свой 9-мм пистолет. Нож, боец! Нож! Пенн выхватил его, увернулся от арматуры и ударил ее по коленной чашечке. Она упала, но не выронила ребенка. Он тут же оказался на ней. Он вогнал нож ей в живот, в горло и, наконец, прямо в левую глазницу. Она забилась в каком-то жутком припадке, ее вырвало творожистой массой, а потом она затихла.

После этого он был очень осторожен.

ДЕМОН

Мертвых и умирающих было гораздо больше, чем живых. Те, кому повезло, попали под взрыв или были убиты ударной волной и огненным шквалом. Как и сам центр города, они сгорели, превратились в пепел, оказались в ловушке под падающими зданиями или сгорели в собственных жилых комнатах. Те, кому каким-то странным образом удалось выжить, попали под ответный удар, от которого дома либо разлетелись, либо взорвались. Их подбрасывало в воздух, они горели, как спичечные головки, их разбивало о здания, тела разрывались на части, волны давления заставляли их взрываться, как глубоководных рыб, теряющих при сжатии внутренние органы и обильное количество крови, вытекающей изо рта.

Город представлял собой пустырь из искореженных машин, грузовиков и автобусов, осколков стекла и обломков, куч кирпича и тлеющих фрагментов. По извилистому лабиринту улиц неслись клубы черного дыма, радиоактивный пар и смертоносные облака пыли.

Час за часом из разрушенных домов и упавших зданий выбирались выжившие, грязные и кровоточащие, изрезанные и разорванные, многие из них были покрыты белой бетонной пылью. Они пошатывались, большинство из них сходили с ума, многие падали на колени, чтобы помолиться, другие кричали о своей ненависти к политикам, которые позволили такому случиться. Они бездумно бродили по улицам, ошеломленные, в шоке, перешагивая через горящие тела и их части. Но на каждого спасшегося приходилось пятьдесят человек, которые с криками попадали в ловушку, раздавленные и искалеченные в обломках.

Это был настоящий ад в эпицентре взрыва.

А над ними смеялся демон.

ДИЛЕР СМЕРТИ

Несмотря на то что капитан Кейн предостерегал его от этого, он использовал свою винтовку, чтобы уничтожить еще больше разведчиков. Казалось, они были повсюду — жуткие, громадные, нечеловеческие существа, которые выползали из дыма и пыли, выползали из останков зданий, как змеи. Они продолжали наступать на него. Некоторые убегали, но многие тянулись к нему, и он уничтожал их. Поначалу его тошнило от убийств. Это было похоже на то, как если бы он снова оказался в гребаном Мосуле, но через некоторое время это стало не хуже, чем игра в "Call of Duty", если правильно подойти к этому вопросу.

Черт, люди, которых он убивал, через некоторое время даже не казались настоящими.

Это не люди, говнюк, — снова и снова напоминал ему капитан Кейн. — Не больше, чем они были людьми в стране песков. Повстанцы. Разведчики. Чертовы экстремисты. Они здесь, чтобы захватить нас. Насиловать, убивать, грабить и заставлять нас поклоняться их злому богу.

Вопрос в том, будем ли мы это терпеть?

Или выебем их там, где они нагадили?

Пенн знал ответ на этот вопрос, потому что был патриотом. Он должен был сражаться как настоящий американец, как Чак Норрис или Вин Дизель, завернувшись в флаг, с пальцем на курке и кровью во рту.

Теперь ты расуждаешь, боец!

Несмотря на фильтры в маске, он чувствовал запах жареных тел на улице. Они были повсюду. Среди них были разбросаны умирающие, распухшие и переломанные, из их губ вырывались пузырьки крови. Над ними вились мухи. Птицы клевали их. Тела плавали в лужах загрязненной воды из лопнувших водопроводных труб и гидрантов. Многие улицы были непроходимы из-за обломков, но другие были переполнены мертвецами.

Он избегал их по мере возможности.

Не раз он убеждался, что они шевелятся, массы мертвецов извиваются, словно личинки.

Это все в твоей голове, парень, — успокоил его Кейн. — Забудь о наркотиках, на которые тебя подсадили. Забудь о всякой ерунде вроде пограничного расстройства личности и агрессивных антисоциальных наклонностей. Двусмысленная болтовня. Чушь. Вранье. С тобой все в порядке.

И все же, несмотря на слова капитана, Пенна не покидало смутное ощущение, что с ним что-то не так. У него нарастало чувство тревоги, безымянная паранойя, что за ним не только наблюдают, но и следят.

Он вспотел в своем костюме, запутался, его пытались сбить с толку, завести еще глубже в этот извилистый адский лабиринт. Он услышал шаги, хрустящие по разбитому стеклу. Он обернулся, но никого не было. Он пробрался между двумя неподвижными стенами из шлакоблоков. Краем глаза он уловил движение и выстрелил.

Ничего.

Ничего.

Соберись, боец. За тобой никто не гонится.

Но Пенн не был в этом уверен. Даже голос капитана звучал неуверенно. Все было не так, как должно было быть. Он был охотником, а не преследуемым. Он видел движение теней. Слышал звуки сдвигающихся обломков. Однажды возле обгоревшей оболочки обувного магазина — его позабавило, что сотни туфель лежали на улице и ждали своих хозяев, — он услышал холодный, звонкий смех.

Держи себя в руках.

Он увидел, как женщина вбежала в переулок, а затем пролезла через зияющую дыру в стене здания. Она оглянулась на него и улыбнулась. Он знал, что она насмехается над ним и всем, что он отстаивает. Он пошел за ней. Он обыскал помещение, похожее на хлебную лавку "Панера". Оно подверглось сильному нагреву и все еще тлело.

Найди ее, боец. Она одна из них.

Но Пенн и так все знал. Он зашел за прилавок, и голос сказал: Близко… о, уже так близко.

Он обернулся с винтовкой наизготовку, но она бросилась на него из тени, сбив с ног. Он попытался поднять свою М4, но ствол зацепился за болтающуюся трубу. К тому времени она уже лежала на нем, голая и дикая, волосы сгорели на голове, лицо превратилось в искаженную маску с дикими глазами и желтым ртом. Она била и царапала когтями его маску, отчаянно пытаясь добраться до глаз.

Пока она била его, он достал свою 9-миллиметровую "Беретту" и выпустил в нее три пули. Она рухнула на него, истекая кровью и корчась в судорогах. Он отпихнул ее в сторону, схватил винтовку и вскочил на ноги.

Теперь он был в самой гуще событий.

Маленький мальчик выглянул из-за опрокинутого стола, и Пенн выстрелил в него. Он попал точно в цель, в лицо ребенка, пробив череп.

Раздался крик.

На него набросилась другая женщина. Он свалил ее, пробив черные дыры в ее груди. Она крутанулась на месте, кровь хлынула из нее струей. Мужчина попытался броситься к двери, и Пенн расправился с ним еще одной очередью из трех выстрелов.

Затем он выскользнул наружу.

Попасть внутрь в таком состоянии было опасно. В Мосуле он пережил несколько неприятных моментов, когда они зачищали здания комната за комнатой. Попав в такую ловушку, можно было легко умереть.

Он бежал изо всех сил в костюме химзащиты и наткнулся на двор. Он прислонился к фургону и перевел дыхание. Вот так. Так было лучше.

Через некоторое время он решил, что пора возвращаться в свое убежище. Ему нужен был отдых. Он плохо соображал, совершая одну ошибку за другой. В один прекрасный момент он попадет в такую переделку, из которой даже капитан не сможет его вытащить.

Пора бежать и уклоняться, боец. Сегодня ты отлично поработал. Но всегда есть завтрашний день.

Мудрые слова.

Он потерял улицу. Она была где-то здесь, большей частью погребенная под лавиной обломков, но он не мог до нее добраться. Он двигался от остова одного здания к другому. Они были не более чем стенами, на которых лежали горы обломков и почерневших трупов.

Поднявшись на холм из кирпичей и бревен, он осторожно спустился с другой стороны, пролез сквозь дыру в стене и остановился как вкопанный.

Три тела были подвешены за ноги. Горла перерезаны. Кто-то вбил гвозди через ноги в открытые стропила. На бледных лицах были нарисованы перевернутые кресты. Кровь все еще капала из их горла.

Испуганный, дрожащий изнутри, Пенн не знал, что из этого следует. Их убили до того, как их подняли, или это произошло после, как жертвоприношение?

Паника всколыхнулась в нем. Она металась в его внутренностях, как мыши в колесе. Холодный пот залил лицо, он издал низкий, резкий крик и побежал, перепрыгивая через предметы, спотыкаясь, падая, снова вставая. Он пролез через окно в маленький дворик, где собака, все еще прикованная цепью к забору, горела, источая зловоние. Капитан Кейн прикрикнул на него за шум, но паника и истерика взяли верх.

Он нашел улицу.

Она была заполнена по пояс в море трупов. Десятки людей, выбежавших из магазинов после первого взрыва, заживо сварились в дымящуюся, оплавленную массу из протянутых конечностей и изувеченных тел. Над ними висела грязная дымка с тошнотворной вонью, похожей на запах жженых перьев.

Пенн застыл на месте. Он не мог пошевелиться, потому что чувствовал, что они наблюдают за ним, мертвые глаза пронзают его, впиваются в него, удерживают его.

Осторожнее, боец. Твой разум играет с тобой.

Но так ли это? Он не мог быть уверен ни в чем. В развалинах по обе стороны от него слышалось движение, сдвиг, хруст и скрежет под шагами. Звуки скольжения. Слева раздалось приглушенное хрюканье, похожее на кабанье. Позади него раздался влажный звук, словно кости вытаскивали из созревающей туши.

Он сглотнул, сердце заколотилось в горле, лицо покрылось испариной. Он изучал тела впереди себя. Если он перелезет через них, то попадет на другую сторону проспекта, который выглядел относительно чистым и открытым. Инстинкт и тренировки подсказывали ему, что это лучший путь. Самый безопасный путь. В конце концов, ему чертовски не хотелось возвращаться назад, петляя среди разгромленных зданий. Но идти вперед… пробираться через эти тела. Мысленно он видел, как они двигаются. Как только он окажется среди них, они начнут двигаться, ползти, открывать рты и тянуться к нему бесплотными руками.

Он слышал голос доктора Ширани, предостерегавший его от подобных вещей, от того, чтобы субъективные впечатления обретали физическую реальность.

— Я не боюсь мертвецов, — сказал Пенн вслух, как будто ему нужно было услышать это от самого себя.

Он двинулся вперед, низко пригнувшись, размахивая винтовкой взад-вперед, готовый к бою. Когда ты патриот, тебе приходится делать неприятные вещи. А когда ты находишься на вражеской территории, ты должен быть готов совершить немыслимое.

Не смотри на них, боец. Они могут оглянуться.

Капитан издевался над ним. Они не могли смотреть на него, потому что у них не было глаз. Лица большинства были расплавлены, как сало, и трудно было сказать, где вообще были их глаза. Он осторожно, легкими, хорошо поставленными шагами перешагивал через трупы. Он натолкнулся на шелуху человека, и та распалась на части. Под его сапогом хрустнула рука, похожая на жженый пластик. Труп маленькой девочки, свернувшейся, как мертвый паук, протягивал ему обугленную куклу.

Еще несколько прыжков, и он миновал их.

Он срезал путь по проспекту, чувствуя себя незащищенным. Он зашел за перевернувшийся микроавтобус. Внутри лежал обгоревший труп, все еще сжимавший руль.

— Я ждала тебя, — произнес голос.

Пенн обернулся, поднимая винтовку. Еще одна сумасшедшая. Она была покрыта слоями грязи и пыли, одежда на ней сгорела. Она сидела на перевернутом мусорном баке. У нее были темные глаза и белые зубы.

— Рано или поздно наши пути должны были пересечься, — сказала она, слишком спокойно и ровно для того состояния, в котором находилась. — Солдатик. Хороший маленький убийца.

Что-то в ее словах заставило Пенна похолодеть. Он не был до конца уверен, что она реальна. Возможно, она существовала только в его воображении. Ничто не имело смысла. Однако холод, который она вызывала, был вполне реальным. Он был уверен: то, чем она была снаружи, не было ею внутри. Под ее кожей жило нечто ужасное. В его сознании мелькали картины… ползущие пауки, шипящая змея, куча личинок, затем что-то похожее на дымящуюся кучу рвоты, превратившуюся в бесформенное животное желе, которое улыбалось ему.

— Отвали от меня, — сказал Пенн, отступая назад.

Он споткнулся о бордюр и упал на задницу.

Она засмеялась. Это было то холодное рычание, которое он слышал раньше… женщина, но с гортанным мужским смехом. Он почувствовал, что падает в обморок от ужаса. Пока он смотрел на нее, ее лицо изменилось. Оно растаяло, изменило свою конфигурацию. Это был капитан Кейн. Нет, это был доктор Ширани. Нет, нет, нет… Это была его мать, его сестра. Оно превратилось в искалеченные смертью лица повстанцев, которых он убил во время войны. Затем появилось лицо маленького мальчика в безупречном темном погребальном костюме, его лицо блестело, как белая жижа. Его глаза были огромными и невозможно черными.

— Тебе нравится убивать, солдатик? Чувствуешь ли ты себя полноценным? А? — спросило оно гравированным голосом.

— Отвали от меня!

Мальчик покачал головой.

— Но я не уйду, и ты не сможешь меня заставить, — он ухмыльнулся, и его черные, оскаленные зубы резко выделялись на фоне бескровного лица. — Тебе понравились тела, которые я для тебя повесил? Я знал, что ты их оценишь. Они выкрикивали твое имя, когда умирали.

Бес, чертов дьявол из ада! — предупредил его голос капитана Кейна.

Но это было не так. Этого не могло быть. Это был какой-то камуфляж, который использовали русские разведчики. Да, да, это было оно! Алекс Джонс говорил об этом. БАК — бионический адаптивный камуфляж. Используя жуткий, высокотехнологичный фотонный камуфляж, русские спецназовцы могли принимать любой облик. Колоссальная игра разума, чтобы заманить врага на поля боя.

— Ты сделал прекрасную и святую работу, солдатик, и я восхищаюсь тобой, — сказал ему мальчик. — О да, и как же я восхищаюсь твоим хладнокровием.

Мальчик хихикнул. Когда он сидел на мусорном баке, Пенн заметил, что у него нет обуви. Его штаны были натянуты до колен, а ноги покрыты грубой черной шерстью. На ногах были копытца козла.

Пенн выстрелил.

Он открыл огонь на полную мощность, выпустив в парнишку восемь или десять патронов. Господи, да его должно было сдуть прямо с мусорного бака, но этого не произошло. Пули прошли сквозь него, как будто он был сделан из дыма.

— Это будет не так просто, — сказал мальчик.

Его голос эхом отдавался в голове Пенна, каждое слово глубоко вонзалось в его серое вещество, как шип с всплеском обездвиживающей красной агонии. Он вскрикнул, выронив винтовку. Боль была настолько сильной, что он не мог думать. Он отполз на четвереньках, скуля, как побитая собака. Из-под балаклавы у него текли слюни и слезы из глаз.

Группа выживших — женщина и мужчина, державшие на руках третьего, который был покрыт ужасными ожогами, — направилась в его сторону.

— Помогите, — сказала женщина жалким, надломленным голосом. — Нам нужна помощь.

— Может, поможем им? — спросил мальчик.

Он рассмеялся и указал на них указательным пальцем. Они закричали, вспыхнув огнем, и мгновенно превратились в скелеты, которые распались на части, упав на улицы. Тлеющий череп женщины покатился в сторону Пенна.

Когда он оглянулся, мальчика уже не было… но его глаза все еще плавали там, как и ухмыляющийся рот. Пенн вскочил на ноги и побежал. Он шел пьяно, спотыкаясь о собственные ноги. Он слышал голос Кейна, который говорил ему, что он облажался, что он потерял свою винтовку. Но ему было все равно, ему было на все наплевать.

— Вместе мы совершим великие дела, — пообещал ему голос мальчика.

Пенн бежал, крича и всхлипывая, его сознание разрывалось на части.

ДЕМОН

Грибовидное облако висело над городом, искрясь раскаленными добела радионуклеотидами, всасывая радиоактивную пыль и дымящийся атомный пар. Это был клубящийся, голодный, смертоносный вихрь, который должен был рассеяться, но не рассеялся. Более того, он казался еще больше и полнее. Его ствол был похож на могучий столб, а постоянно вращающаяся шапка обретала плоть, пока не превратилась в идеальную сферу, горячую, как активная зона реактора, пылающую и сияющую, выбрасывающую неравномерные всплески ионизированных частиц, странные сине-зеленые вилки молний и светящиеся сгустки радиоактивной плазмы. Это был белый жар и красная смерть, гигантское пульсирующее чудовище, в самой сердцевине которого мерцал обогащенный уран, обернутый вокруг смертоносного цезия-137.

Это был Дьявол, созданный человечеством, и он никуда не собирался уходить.

СОБИРАТЕЛЬ ДУШ

Ночь была ужасной.

Это было хуже, чем он мог себе представить.

Когда солнце зашло — то, что от него осталось, учитывая всю пыль и дым в атмосфере, — грибовидное облако все еще не рассеялось. Оно уже должно было рассеяться, но висело над городским кладбищем, светясь оранжевым и красным, приобретая безошибочные очертания оскаленного черепа. Пенн был уверен, что оно смотрит на него.

Он пытался убежать от него.

Он использовал все приемы бегства и уклонения, которым его учили, но в основном им двигал инстинкт. И страх. О да, холодный и неотвратимый ужас, который пустил корни глубоко внутри него, заполнил его внутренности, распространился в груди и расцвел в голове, как похоронные орхидеи. Он никогда не знал ничего подобного. Это было изнурительно. Оно затуманивало разум. Оно заставляло его тело содрогаться. Он утопал в холодном, вонючем поту.

Он прятался в разрушенных зданиях.

Он терял себя в темных тенях.

Он ползал на животе по обломкам.

Он забирался в обломки домов.

Он свернулся калачиком в дренажной трубе.

Ничего хорошего, ничего хорошего, просто ничего хорошего. Череп всегда был рядом. И даже когда его не было видно, он чувствовал, что он смотрит на него так же, как мальчик, — его взгляд был горячим, прожигающим его.

Всю ночь он слышал, как что-то движется вокруг него. Тянущие звуки. Шуршащие звуки. Звуки скольжения. Это было в его голове, это должно было быть в его голове. И всякий раз, когда клочок рациональности, еще сохранившийся в его лихорадочном мозгу, убеждал его в обратном, он слышал голос мальчика, дразнившего его.

Ты сделал прекрасную и святую работу, солдатик, и я восхищаюсь тобой.

Голос раздался из темноты. Он эхом отдавался в трубе. Он говорил внутри балаклавы Пенна. Он исходил изо рта трупов.

К рассвету он превратился в дрожащую развалину.

Каким-то образом в бреду он продвинулся глубже в город. Перед ним была река, заваленная почерневшими трупами, над которыми корпели канюки и вороны. Пенн понял, что должен отступить. Он должен был вернуться в свое убежище. Его тревожило то, что он был один. Капитан Кейн больше не отдавал приказы, не инструктировал, не вел его за собой. Пенн снова и снова звал его, но его просто не было.

Один, такой ужасно-ужасно одинокий.

Потом он обнаружил, что вовсе не один.

От реки поднимался густой, едкий туман, и из него материализовался мальчик. Его глаза были похожи на лужицы сверкающих красных чернил, по фосфоресцирующему белому лицу текли кровавые слезы.

— Солдатик, — позвал он. — О, солдатик.

Пенн прятался за разрушенной стеной. Он слышал, как мальчик приближается. Он поднял свой 9-мм пистолет. Он убьет его. Он всадит в него все патроны, которые у него были. Затем он ударит его ножом и продолжит наносить удары.

Мальчик остановился на значительном расстоянии. Он посмотрел на светящийся красный череп в небе, затем хлопнул в ладоши. Раздался резкий треск, как от статического электричества. Воздух стал разреженным и заискрился энергией. Тени словно поползли. Туман вскипел.

А в реке зашевелились трупы.

Сжавшиеся, обгоревшие твари, чьи скелеты прорывались сквозь обгоревшие шкуры, встали на дыбы, точно армия мертвецов. Лица их превратились в кости, тела покрылись морщинами разложения; они выходили из воды, над ними жужжали тучи мух-трупоедов.

— Найдите его, — сказал мальчик.

С криком Пенн выпустил в них весь заряд из своей "Беретты", а затем бросил ее. Он бежал, спотыкаясь, через обломки города, переползая через груды обломков и плескаясь в прудах со стоячей водой, двигаясь, все время двигаясь. И каждый раз, когда он осмеливался оглянуться, мальчик оказывался ближе. Мертвецы двигались вокруг него в личиночной толпе: кто-то шел, кто-то полз, кто-то передвигался, как черви.

Пенн продолжал идти, двигаясь по запутанному, кружному пути, пока снова не оказался у реки, а вокруг него — мертвецы. Когда он закричал, что было сил, и они потянулись к нему пухлыми руками, они внезапно упали на землю. Он прополз по ним. Они рассыпались под ним на куски, но он продолжал ползти, пока не стал черным от их стоков и не забрызгался их жидкостями.

— Хватит, солдатик. Довольно, — сказал мальчик. — Подойди ко мне, чтобы мы могли заняться делами. Дневной свет уходит.

Пенн боролся изо всех сил, но он не мог бежать. Он не мог больше прятаться. Мальчик держал его. Он был как заводная игрушка, и он шел к нему, трясясь и дергаясь от ужаса. Когда мальчик протянул руку, похожую на пожелтевшую чешуйчатую клешню зверя, он выхватил нож и попытался ударить его, но ничего не вышло. Это было все равно что пытаться разрезать туман. Сопротивления не было.

По сути, это было… ничто.

Мальчик схватил его за руку с силой, похожей на тиски, сокрушая кости внутри. Пенн поморщился и упал на колени. Его рука тлела… пальцы мальчика прожгли костюм, воняло плавленой резиной и серой.

— Теперь мы нашли общий язык, а, солдатик?

Глаза мальчика распухли в своих выжженных глазницах, как пропитанные кровью яйца. Он ухмыльнулся, его зубы были тонкими и острыми, как рыбьи кости, а десны — как сырой гамбургер.

— Ты хорошо и весело поработал, собирая души, — сказал он, и с каждым словом изо рта его вырывался черный дым. — Но теперь они должны достаться мне. Я коллекционирую такие вещи, о которых ты, возможно, уже догадался, мой солдатик.

Дьявол… Дьявол… Дьявол… — произнес голос в котле сознания Пенна. Он был очень похож на голос капитана Кейна, но слабый и анемичный, как голос старика, сломленного долгими годами страданий.

— И, боюсь, есть только один способ сделать это.

Без лишних слов мальчик схватил его, как тряпичную куклу, поднял с ног и держал в воздухе перед собой. Пенн плакал. Он кричал. Он вопил. Но руки надавили с сокрушительной силой, сжимая Пенна в приступе агонии, пока его кишки не вывалились изо рта, как у жабы, на которую наступили. Одновременно раздробились кости, мышцы вырвались с корнем, затрещали сухожилия и связки, органы размозжились, легкие разорвались, сердце остановилось в пароксизме крови и мяса, а мозг вытек из ушей и глазниц в серо-розовый осадок.

Когда Пенна вывернули наизнанку, чтобы освободить захваченные им души, он, к счастью, умер.

Перевод: Грициан Андреев

Повелитель мух

Tim Curran, "King Of Flies", 2023

Страдания многообразны.

Убогость земли многообразна.

Эти слова написал По, и с тех пор, как упали бомбы, Спаркс жил ими. День за днем он прятался в затхлой темноте, как крыса, а его разум медленно распадался на мягкую, теплую массу. Хороших дней не было. Не было моментов оптимизма. Была только бесконечная ночь, которая обхватывала его руками и крепко держала, как возлюбленная.

По его собственным подсчетам, он был заперт в подвале уже более двух недель. Конечно, он не мог быть уверен, ведь день и ночь больше не разделялись. В результате взрывов в атмосферу было поднято столько мусора и сажи, что они закрыли солнце, превратив мир в серую пустоту.

Но это пройдет, — твердил он себе. — Это должно пройти.

Да, это было правдой. Так всегда говорили в их прогнозах конца света. Что рано или поздно обломки упадут обратно на землю в виде смертоносных осадков. И когда это произойдет, если это случится, многие из тех, кто выжил после первой атаки, умрут.

Когда над городом разорвалась первая бомба, Спаркс спускался по ступенькам в подвал, неся на хранение коробку с книгами. В его переполненной комнате на третьем этаже для них просто не было места. Ударная волна сбросила его с лестницы, и весь дом — один из тех больших старинных викторианских монстров рядом с университетом — рухнул, запечатав его в недрах подвала.

Выхода не было.

Бог свидетель, он дюжину раз пытался пробраться сквозь завалы, но между бревнами, кирпичами и осыпавшимися стенами просто не было пространства, достаточно большого, чтобы вместить человека. Он даже пробовал сдвинуть некоторые обломки с помощью ломика. Каждый раз, когда он это делал, то, что находилось над ним, начинало двигаться и стонать, угрожая обрушиться прямо на него и раздавить его.

Дом был большим, как и подвал под ним. Часть его была завалена обломками, но до большей части он мог добраться. Проблема заключалась в том, что всякий раз, когда он отправлялся на поиски, отчаянно пытаясь найти что-нибудь съестное, он с трудом находил дорогу обратно в свое маленькое убежище за печью. Там было безопасно. Из сломанной трубы над головой капала вода, которой хватало, чтобы не дать ему умереть от обезвоживания. Это было уже кое-что.

Но, о Боже, он был так голоден.

Так отчаянно голоден.

* * *

На второй день он обнаружил, что если ползти по полу, то можно протиснуться под тяжелыми упавшими бревнами и зазубренными кусками половиц. Это было немного нервно: над ним нависала тяжесть разрушенного дома, но примерно через двадцать футов он добрался до внешней стены из песчаника. Еще немного повозившись, он нашел окно. Оно было завалено свисающими воздуховодами и обломками стропил, но он смог просунуться между двумя досками и увидеть внешний мир сквозь разбитое стекло.

То, что он увидел, было ужасающим.

Окрестности были в основном сровнены с землей, и единственный свет исходил от все еще горевших костров. Они довольно подробно освещали разрушения. Но хуже всего было то, что небо, казалось, светилось. Он видел гигантское сияющее грибовидное облако, висевшее над городом, словно отвратительное лицо, плавающая злая кукла, которая с сардонической гримасой смотрела на кладбище цивилизации.

В его безумном воображении это была "Крепускулария" По, сфинкс с головой Смерти.

Сам вид этого сфинкса заставил его отпрыгнуть назад, он споткнулся об остатки старой книжной полки и с грохотом упал на пол. Он ударился головой, но боль была не слишком сильной. Он лежал там — потрепанный, безнадежный, молящий о смерти, и слезы текли по его щекам.

* * *

Поначалу ему немного повезло. В кладовке, где все жильцы хранили вещи, которые не помещались в их комнатах, — все, от велосипедов до туристического снаряжения и мебели, до рождественских украшений и оберточной бумаги, — он наткнулся на контейнер "Rubbermaid"[65] с батончиками "Power Bars". Он решил, что они принадлежали Келси Ноэль, симпатичной рыжей девушке со второго этажа. Келси училась на медицинском факультете, а в свободное время ходила в походы и собирала рюкзаки. Батончиков было всего шесть, и он сделал так, чтобы их хватило на неделю.

Прошло уже четыре дня с тех пор, как он ел… или пять? Он не мог точно сказать. Единственное, в чем он был уверен, так это в проклятых мухах. Они, казалось, были повсюду. Стоило ему проснуться, и они ползали по его лицу, вгрызаясь в горло. Очевидно, они хорошо питались.

Не так, как я, не так, как я…

Он всегда был довольно худым, а теперь превратился в истощенного. Он чувствовал, как выпирают ребра и кости на запястьях. Это было совсем нехорошо. Его кожа постоянно чесалась и шелушилась, как мел. Казалось, что он сделан из крошащегося папье-маше. У него болели десны. От сухости губы разошлись, и он кашлял кровью.

Лучевая болезнь, — твердил ему страшный голос в голове, но он отказывался слушать, просто отказывался.

* * *

Однажды он услышал голос.

Ты спишь. Ты сходишь с ума, — предупредил он себя.

Но нет, что интересно, он услышал голос снова. Женский голос, очень сухой и болезненный, но он, несомненно, был.

— …помогите мне… о, Боже… помогите мне…

Звук доносился из противоположного конца подвала. Он решил, что это не может быть слишком далеко от окна, из которого он выглянул в первую ночь.

Он решил пойти туда. Пробираться через обломки было опасно. Это было равносильно приближению катастрофы. Он прекрасно понимал, что в любой момент весь этот чертов дом может обрушиться прямо на него. Кто бы мог подумать, что удерживает его от этого.

Но тут раздался голос… человеческий голос.

Взволнованный, испуганный, отчаявшийся, он снова пустился в долгий ползучий путь, и казалось, что на этот раз проход, обрамленный выбитыми секциями шпунтованной доски и расколотыми балками, был еще теснее.

Наконец он увидел слабый свет и понял, что находится у окна. В его лучах виднелась взвешенная пыль. Был ли это дневной свет, лунный свет, свет костра или тот светящийся ужас в небе, он не мог сказать. Голос раздался снова, но уже значительно слабее, если это вообще было возможно.

— Там… там кто-то есть? — спросил он; в нем поднялся странный, необъяснимый страх, что ответит не кто-то, а что-то.

Это было иррационально и откровенно глупо, но он ничего не мог с собой поделать. Его мозг был настолько запрограммирован просмотром ужасных постапокалиптических фильмов в жанре "Б" в детстве по субботам с мамой — "День конца света", "Паника в нулевом году", "Последний человек на Земле", — что он вполне ожидал, что какая-то раболепная мутация будет прятаться в темноте, приманивая его.

Он услышал тихий, жалобный стон.

Он доносился откуда-то сзади. Ему придется пробираться к нему на ощупь. Стоя на четвереньках, он так и сделал. Он прополз под нависающими обломками и через груды мусора и скорее почувствовал, чем увидел, что приближается к тому, кто это был. Он почувствовал отвратительный запах паленых волос и вареной плоти, причем последняя пахла как подгоревшая курица. Это было тошнотворно и привлекательно одновременно.

— Помогите мне… кто-нибудь, помогите мне…

Этот голос. Тот голос. Он был очень знакомым, но в голове было столько паутины, что он никак не мог его определить. Но потом все-таки вспомнил: Эмили. Эмили Импири. Она владела этим зданием. Ее муж (так она сказала Спарксу) купил викторианский дом и переделал его под сдачу апартаментов в аренду. То же самое он проделал с пятью или шестью другими зданиями.

— Эмили? — сказал Спаркс. — Эмили? Где ты?

В этот момент зажегся свет. Он был не только ярким, но и ослепительным. Это было похоже на выход на солнечный свет после нескольких дней, проведенных в пещере.

Это была Эмили.

Она лежала на полу примерно в десяти футах от него, вокруг нее были разбросаны обломки. Огромный брус придавил ей ноги. В руке у нее был фонарик. Луч был слабым, но для него это был как дневной свет.

Он подбежал к ней, отмахиваясь от мух.

Она была в ужасном состоянии. Большая часть волос была сожжена. Ее лицо было обожжено. Ее обнаженные живот и грудь были обуглены и покрыты волдырями. Запах ее жареной плоти был почти невыносим. А еще ужаснее было то, что Эмили находилась на третьем триместре беременности, на седьмом месяце.

— …ребенок… о, мой ребенок…

Спаркс был вне себя от радости. Он застыл на месте. Он не знал, что делать. Она умирала, и он это знал. Скорее всего, ее ребенок уже мертв. О, Боже! О, Боже! У него не было медицинского образования. Он изучал английскую литературу в университете и был беззастенчивым фанатом Эдгара По, также был соредактором небольшого — очень маленького — литературного журнала на восточную тематику под названием "Овальные портреты". Он мог бы подробно рассказать вам о критике По, о его переосмыслении готики, о том, как личная трагедия, бедность и алкоголизм сформировали того человека (и писателя), которым он стал… но он ничего не знал о том, как заботиться о раненых.

Но он должен был взять себя в руки и понимал это.

— Все хорошо, Эмили, — сказал он голосом, который не убеждал даже самого себя.

Он боялся прикоснуться к ней. Отчасти потому, что думал, что причинит ей боль, а отчасти потому, что сам вид ее вызывал у него брезгливость.

Бревно не только зажало ее ноги своим огромным обхватом и весом, но и раздробило их. Повсюду была засохшая кровь, ноги распухли до пурпурного цвета. Из левой лодыжки торчал осколок кости. Он должен был снять с нее бревно. Он попробовал потянуть за него, но эта чертова штуковина должно быть весила гораздо больше пятисот фунтов[66]. Ладно. Это не сработает.

Пока она смотрела на него одним выпуклым, замазанным кровью глазом (второй был потерян в массе кожистых, обожженных тканей), он вытащил фонарик из ее пальцев и поморщился, когда с него слезли кусочки кожи.

Должно быть, ее выбросило взрывом, — подумал он. Каким-то образом она пробилась сюда, и потолок обрушился на нее.

Да, это было единственное объяснение.

Посветив фонариком, он стал искать, чем бы сдвинуть бревно. За печью, где лежало его грязное одеяло, у него имелся шуруповерт, но он не хотел возвращаться в ту сторону. Он должен был сделать это сейчас. Он нашел отрезок старой чугунной трубы. Она была тяжелой и прочной. Это было лучшее, что он мог сделать в сложившихся обстоятельствах.

— Эмили… Эмили? Ты должна прислушаться к моему голосу, — сказал он, задыхаясь не столько от усилий, сколько от напряжения. — Я попробую сдвинуть этот брус. Когда я это сделаю, ты должна будешь освободиться. Я знаю, что ты слаба, но ты должна попытаться. Сможешь?

Она пробормотала что-то, что он принял за утвердительный ответ. Ее голос звучал так, словно она говорила сквозь мокрые листья.

Он положил фонарик на пол и после нескольких стонов и ворчания просунул трубу под бревно на добрых пять дюймов. Труба слегка сдвинулась, и Эмили дернулась в агонии. Ее губы распухли и казались резиновыми, а язык, высунутый изо рта, напоминал распухшую иссиня-черную пиявку.

— Хорошо, — вздохнул он. — На счет раз… два… три!

Он был уверен, что сможет сдвинуть древесину. Остальное будет зависеть от Эмили, и именно об этом он беспокоился.

Напрягая руки и спину, он надавил на трубу, используя ее как рычаг. Брус сдвинулся на дюйм.

Два.

Три.

Эмили попыталась освободиться, издав при этом крик боли. Спаркс сдвинул ее еще на дюйм… и тут сверху раздался стон, скрежет и ужасный грохот. На него посыпались пыль и обрешетка. Доска ударила его по голове, и он выронил трубу, отскочив в сторону, когда обрушился потолок.

Эмили издала хрюкающий звук, как бы вынужденно выдохнув воздух. Он отодвинул от нее мусор, наконец-то высвободив фонарик. Луч был забит пылью.

— Я вытащу тебя, — сказал он ей. — Дай мне минутку.

Но когда он освободил ее, то увидел, что дело безнадежно. Еще одна труба покатилась вниз — должно быть, ее держало дерево — и врезалась ей прямо в лицо, аккуратно расколов голову надвое. Кровь и розово-серые мозговые сгустки растеклись вокруг нее.

Спаркс упал назад и качался из стороны в сторону, издавая истерические клокочущие звуки. Она была мертва. Она бы все равно умерла, но он ускорил процесс.

Он сидел и трясся.

— Эмили… О, Господи… Эмили…

* * *

Присев за печью, грязный, в потрепанной одежде, воняющей мочой, запахом тела и плесенью, он прислушивался к мухам. Казалось, они были повсюду. Он отмахивался от них, но они возвращались. Они любили виться вокруг его ушей.

Бзззззз! Бзззззз!

Это сводило его с ума. Боже, как он их ненавидел. Как они были ему противны. И все же, несмотря на разрушение мира, они процветали.

Процветали.

Он подумал о крысах. Он слышал их довольно часто. Поначалу он ужасался, опасаясь, что они могут попытаться съесть его, пока он спит, но через некоторое время начал думать, как их поймать. Они — еда. Мясо. Пухлое и сочное. Но они были быстрыми. Они выживали. Его ночное зрение стало лучше, чем было вначале, но он все равно не был достаточно быстр, чтобы поймать одну из них.

Всегда есть Эмили.

Нет-нет-нет. Он прижал руки к голове, чтобы отогнать эту мысль. Он не собирался становиться каннибалом. Сама эта мысль заставляла его чувствовать себя нечистым внутри, олицетворением человеческого зла.

Он прислушался к мухам.

* * *

Уже несколько дней он не слышал вдалеке ничего похожего на сирены или крики. Хорошо это или плохо?

У него был фонарик, но в нем садились батарейки, и он не решался им воспользоваться. Он предназначался только для особых случаев.

По мере того как шли дни, он стал понимать, что очень часто над его мыслящим мозгом довлеет что-то другое, что-то отчаянное и опасное, что, по его мнению, было инстинктом. Он прекрасно знал, как выжить. Это было единственное, что имело значение: продолжать дышать, продолжать бороться за новый день. Но для этого ему нужно было есть.

Крысы, — говорило оно ему. — Если они питаются телом Эмили, значит, это хорошее место для охоты на них.

Да-да, в этом есть смысл. Когда-то идея есть крыс вызывала отвращение, но теперь она не казалась такой уж отвратительной. Мясо есть мясо. Он должен был помнить об этом: умереть от медленной, мучительной голодной смерти или съесть крыс. Есть их было лучше, чем что-либо другое.

Он ждал в темноте подземелья, голодный, ужасно голодный. В его желудке скребли когти. Кусачие зубы. Огромные пустоты, которые никак не могли заполниться. Он просыпался от постоянных лихорадочных кошмаров, мокрый от пота, вонючий и грязный, уверенный, что его похоронили заживо.

Сколько еще? — спрашивал он себя. — Сколько еще я смогу выдержать?

Если бы только он мог выйти на улицу. Но нет, какой в этом смысл? Выйти в эту пропитанную радиацией адскую зону, чтобы умереть, как все остальные, свернувшись клубком, как дохлый червь.

Да, это было бы плохо… но разве не хуже было здесь, в этой черноте, в этом ужасном подвале, где воняло сыростью, темной землей и гниющими вещами? Это было похоже на медленное удушье в закопченном ящике, и чем больше он думал об этом, тем сильнее ему не хватало воздуха. Воздух выдавливался из его легких, и он беззвучно кричал, задыхаясь, катаясь по полу.

Один.

Один.

Один.

Затем на его лицо приземлилась большая мясная муха. Другая села ему на ухо, тихонько жужжа.

И тогда он понял, что вовсе не одинок.

* * *

Как долго Эмили была мертва?

Неделю?

Десять дней?

Спаркс уже ни в чем не был уверен. Казалось, его мозг не работает должным образом. Все, что было до взрыва, было смутным, как серая дымка, не имеющая смысла. Он спрятался за печью, размышляя, замышляя, планируя, но в основном мечтая.

Но о чем мечтать? Ради всего святого, о чем я мечтаю?

Он так ничего и не смог вспомнить, только то, что они были очень яркими и что он просыпался от них, дрожа и бормоча себе под нос ужасные вещи.

Он постепенно терял связь с реальностью, но единственное, что привязывало его к реальному миру, — это голод. По мере того как дни сменяли друг друга, медленное голодание превратилось из ужасных мук голода в физическую агонию, которая мучила его постоянно. Он не мог думать ни о чем, кроме еды, не мог представить себе ничего, кроме как впиться зубами во что-нибудь. Потребность в еде была непреодолимой и абсолютно неконтролируемой.

Что, конечно же, заставляло его думать об Эмили.

Он сказал себе, что ему нужно переползти к ней. Крысы наверняка питались ею, и мысль об этом вызывала отвращение. Он бы подошел и накрыл ее чем-нибудь, чтобы они не смогли до нее добраться. Может быть, спрячет ее где-нибудь, где они не смогут ее найти.

Но это все, что ты можешь сделать, — предупредил он себя.

Несмотря на сложившуюся ситуацию, он все еще оставался мужчиной и должен был вести себя соответственно. Он не был грязным, снующим животным. Он не должен был превращаться в ужасное существо, готовое съесть все, чтобы выжить. Может быть, цивилизация и подкосила его, но он не собирался превращаться в монстра.

* * *

После многих недель, проведенных в клаустрофобной темноте, голодая и дрожа от лихорадки, трудно было понять, бодрствует ли он, видит ли сон или застрял в каком-то промежуточном свинцовом мире. Единственной постоянной, не ослабевающей связью с реальностью был голод, который никогда не оставлял его в покое. Его разум превратился в серый туман. Образы друзей и родных, казалось, не имели точки опоры, и он не мог вспомнить их имена и вообще, были ли они на самом деле.

Единственными его спутниками стали мухи.

Они были единственной настоящей реальностью.

Мухи, — подумал он. — О да, мухи.

Удивительные существа. Они были здесь до нас, — размышлял Спаркс, — и они будут здесь еще долго после того, как мы уйдем. И это было правдой — цивилизация рухнула, но мухи все еще были здоровы, размножались, питались и выполняли свое прекрасное предназначение.

Они постоянно кусали его, ползали по волосам, жужжали в ушах. Они питались его грязью и телесными выделениями. Стоило ему проснуться, и они облепляли его лицо, щекотали губы и пытались исследовать ноздри. Однажды ночью — или это был день? — он услышал жужжание, только гораздо громче, оно становилось все громче и интенсивнее, пока он не закричал.

И тогда голос сказал:

Хочешь ли ты жить? Хочешь ли ты выжить?

— Да… о, пожалуйста, да… Я так голоден…

Тогда слушай…

В своей голове он слышал жужжание мух, тысяч мух. Они облепили его лицо и заполнили череп гудящей, отдающейся эхом массой, пока он больше не смог ни думать, ни рассуждать. Были только мухи и то, что они хотели, чтобы он сделал. Они залетали к нему в рот, в ноздри, заползали в уши, заселяли мозг, откладывали яйца в мягких складках серого вещества, пока все они не начинали вылупляться с жутким хлюпающим движением, грызя, питаясь и насыщаясь всем тем, чем он был и чем уже никогда не будет.

Если ты хочешь жить, если ты хочешь выжить, — шептал голос с ровным, всепоглощающим гулом, — то ты должен есть. Ты должен питаться. Только тогда ты сможешь стать сильным…

* * *

Запах разложения привел его прямо к Эмили. Он включил фонарик. О Боже, это было ужасно. Она была раздута и покрыта слизью, кишмя кишела личинками и тучами мух. Ее левая рука была обглодана до кости, а с горла и лица содрана большая часть плоти. Губы исчезли, и она ухмылялась, оскалив зубы и десны.

Крыс он не видел.

Но они должны были прийти.

О да, это был их банкет, и он привлечет их. Нужно только набраться терпения. Он выключил свет и стал ждать, слушая мух и наслаждаясь запахом собственных отходов и немытого тела. Он был довольно мерзким, но в то же время успокаивающим. Как и мухи. Доведя свой разум до определенного состояния, можно было оценить музыку их постоянного, непрекращающегося жужжания.

Сладкую музыку могилы, мелодию гробницы.

Ты голоден? — произнес голос его бога.

— Голоден… голоден… — бормотал он, изо рта у него обильно текла слюна.

Я могу предложить тебе сочное розовое филе, хорошо промаринованную вырезку, сочные груди и бедра, приправленные собственным пикантным соком…

Спаркса трясло, капли кислого пота размером с горошину скатывались по его покрытому гримасой лицу.

— Да, пожалуйста… пожалуйста… Я так чертовски голоден.

Редкие нежные отрубы, засахаренные сладости и нежные мясные морсы с богатым вкусом… Ты примешь участие? Ты будешь есть?

— Да-да, — сказал он, голод сверлил его желудок, пронзал его, колол мечами, которые выпотрошили его, положили его открытым и сырым.

Тогда прими меня как своего Верховного Повелителя, — сказал голос.

— Принимаю! Принимаю!

Стол был накрыт, перед ним расстилался пир. В зыбких, узких пределах своего разума он видел еду, и она манила его. Она существовала только для того, чтобы наполнить его и сделать сильным. Не в силах больше сопротивляться, он набросился на нее. Жареный цыпленок был хорошо прожарен и покрыт хрустящей корочкой, кожа отслаивалась и хрустела, когда он отрывал ее тонкими листами. Бедра были пухлыми, истекающими соком. Грудки были роскошными, с липкими нитями сыра. Он набил рот сочными фрикадельками и мягким козьим сыром. Он грыз соленые куски выдержанного бекона и слизывал подливу с нежных вырезок, посыпанных экзотическими приправами, всасывая между губами сливочный пудинг.

Он сходил с ума от всего этого, кусая и жуя, заглатывая пряную подливку и всасывая в рот жилистое мясо.

Вкусно. Восхитительно. О, как вкусно, как восхитительно…

И тут он увидел, по-настоящему увидел.

Его руки были черными от прогорклых выделений, рот измазан запекшейся кровью. Это было отвратительно и восхитительно, тошнотворно и прекрасно, когда он набивал себя, плавая в глубинах кариона вместе с личинками, червями в сточных водах разложения, питаясь, питаясь, питаясь…

А потом он начал кричать, завывая от муки и лихорадочного безумия, и не был уверен ни в чем, кроме полноты своего живота и жуткого жужжания мух в голове.

Его глаза смотрели вниз, на то, что было перед ним… почти жидкая масса отвратительной мерзости… и он начал хихикать, а потом закричал.

В этот момент Спаркс перестал существовать.

И голос Верховного Повелителя сказал ему:

Теперь о том, что принадлежит мне. Драгоценная вещь, которую я желаю. Положи ее к моим ногам. Сделай это так, чтобы мне было приятно.

Спаркс не колебался.

Когда Бог призвал тебя, ты откликнулся.

— Мы должны угодить нашему Повелителю, Эмили, — сказал он ей, глядя вниз на ее опустошенный, расчлененный труп.

Вредные мухи наполнили воздух, празднуя нездоровые ритуалы своего жреца. Они летали вокруг него, образуя тучи и черные потоки, жужжали, жужжали и жужжали, садились на его лицо, покрывали его руки и питались тем, что было намазано на его лице. Они были хорошо откормлены, сочны и полны, как спелая ежевика. Когда он уверенными пальцами копал вглубь, отделяя падаль от вещества, набухшие мешочки плоти лопались один за другим, выпуская на волю бешеный рой личинок. В умирающем, пораженном болезнями мире они были жирными и здоровыми.

И он был одним из них.

Потребовалось некоторое время, чтобы получить то, что хотел Повелитель, и представить это в надлежащем виде. Но когда он получил его, то продемонстрировал с должным почтением и понял, что его Верховный Повелитель и слизистая капля — одно и то же, а его руки, его драгоценные руки, теперь стали святыней, ибо они касались живого бога.

Эмили, опустошенная и погруженная в себя, ухмылялась, глядя на него с жутким сочувствием. Ведь она знала. Она всегда знала, что является хранительницей Повелителя мух.

* * *

Быть орудием Верховного Повелителя, конечно, имело свои преимущества. Повелитель знал многое, и он был рад научить своего аколита тому, что требовалось для жизни в новом мире. Как и его братья, сами мухи, Спаркс слушал и учился, удивляясь тому, что раньше не понимал, насколько все это просто.

Укрывшись в своем маленьком безопасном логове, пропахшем мочой, дерьмом и еще чем-то гораздо худшим, он думал о своем новом боге и только о нем.

По ночам Спаркс слышал, как Повелитель дышит с жутким хрипом, слышал страшное жужжание его крыльев. Он шептал ему во сне, обещая великие дела и роскошные, упадочные пиры. Его голос был очень похож на жужжание мухи-журчалки, и это приносило глубокий и неизменный покой.

Хорошо иметь друга.

Хорошо, что у него есть Повелитель и хозяин.

В нашем королевстве много крыс и мышей, — сказал голос. — Если человек осторожен и хитер, о, так ужасно хитер, из них получаются отличные маленькие закуски. Если их правильно состарить, они будут восхитительно мягкими и приятными для жевания.

— Я буду охотиться на них, — пообещал Спаркс.

Хорошо-хорошо. Теперь ты один из нас. Найди их и убей.

— Я поймаю! Я поймаю их! Я отрублю им головы!

Он усмехнулся в темноте. Он уже приготовил оружие, чтобы расправиться с ними: колья из расколотого дерева, которые он будет вбивать в их жирные тела. Но сначала их нужно было найти.

Терпение.

Всегда проявляй терпение.

Ждать было его специальностью. К тому времени он просидел в подвале уже два месяца. Ждал. Размышлял. Разрабатывал стратегию выживания с помощью своего Повелителя. Все было тщательно продумано.

Вооружившись единственным колом, он вылез из-за печи, двигаясь с бесшумной, звериной осторожностью. Он прокладывал себе путь среди обломков, зная каждый камешек на ощупь. Он прополз через кучи собственных экскрементов, некоторые из которых были сделаны недавно, а некоторые — очень давно. Как животное, он обнюхивал их в поисках кусочков непереваренной пищи. Они распадались под его руками, большинство из них кишечными паразитами, которыми он был заражен.

Скрытность и терпение окупились — он поймал трех мышей и не менее пяти крыс. Как и советовал Повелитель, он спрятал их за печью, чтобы они дозрели. О, Повелитель всегда знал. Он был богом нового мира выживания.

Погода стояла теплая, не по сезону теплая, и через несколько дней в его кладовой запахло амброзией. Он едва мог заснуть, так сильно у него текли слюнки. Его живот урчал, а пальцы просили разорвать маленькие размякшие тушки. Мухи собрались в огромную голодную массу. Это был сигнал, что мясо выдержано и приправлено должным образом. Он выбрал крысу, очистив ее от кожи с почти хирургической деликатностью. Ее мясо было кожистым и хорошо просоленным, как вяленая говядина, внутренности приятно мягкими на вкус, а кости восхитительно хрустели.

Когда он пировал ими, то воспринимал их не как крыс или мышей, а как шведский стол из тонких кусков редкого мяса, теплых ломтей хлеба с маслом, мисок с сочной лапшой и пирожных с кремовой начинкой.

Это был восторг.

Простой, блаженный восторг.

Спаркс не просто жил и процветал под опекой Верховного Повелителя, он жил в достатке.

* * *

Но крысы были простой пищей, закуской и не более того. Человек не мог выжить на таких продуктах. Ему требовалась более сытная трапеза, настоящий банкет, подобающий ученику Повелителя мух. Поэтому хозяин учил его, многословно объясняя, что его ждут гораздо более богатые блюда, но чтобы их получить, нужны смелость и уверенность. Он показал Спарксу, как осторожно проложить туннель, чтобы выбраться из подвала, разобрав завалы, загромождавшие лестницу. Спаркс всегда боялся делать это, но, начав, он с величайшей осторожностью и бдительностью открыл проход в мир.

Сажа и пыль в атмосфере постепенно рассеивались, так что можно было видеть при свете. Там было сумрачно, но после подвала было довольно светло.

Видишь? — сказал голос. — Все очень просто, если отбросить страх, не так ли?

Мясо было в изобилии. Повсюду валялись собаки, раздувшиеся от собственного прогорклого сока. Эти жалкие твари выползали из домов и умирали на улицах. Конечно, их обгладывали крысы и другие стаи собак, но ему удалось найти несколько аппетитных экземпляров для своей кладовой.

Но ты не должен довольствоваться собаками, — сказал ему голос. — Есть и другие твари. Прислушайся, и ты услышишь, как они кричат в своем безумии.

Совершенно верно.

После нескольких дней ожидания он действительно услышал крик одного из них. В куче обломков на соседней улице обитала женщина, кричавшая день и ночь.

Бедная, жалкая тварь, — сказал голос. — Как твой Верховный Повелитель, я требую прекратить ее страдания. Это гуманный поступок.

Поощряемый Повелителем и желая лишь обеспечить себе безопасность при его дворе, Спаркс преследовал женщину так же, как преследовал крыс и мышей. Он наблюдал за ней. Изучал ее повадки. Это было ужасное, оборванное существо неопределенного возраста, выкрикивающее свое горе. Казалось, она питалась всем, что могла поймать, хотя большую часть ее рациона составляли консервы, которые она где-то раздобыла. Запутавшаяся в паутине собственного безумия, она была безобидной тварью, но Повелителю она была нужна, и он получит ее, как и подобает его положению.

Избавиться от нее было довольно просто: Спаркс вышиб ей мозги монтировкой, а затем утащил ее тело в свое логово. Повелитель был доволен. Его братья, мухи, собрались в возбужденные стаи и, ползая по нему, издавали сладостную музыку, радуясь его существованию и членству в своей гильдии.

А теперь, — сказал голос, — пусть она размягчится и варится в собственном соку не менее пяти дней. Затем ты можешь представить ее, Богоматерь Червей, в том виде, который я сочту приятным. Я подарю тебе кулинарные изыски, превосходящие твои самые смелые мечты.

Наконец-то, наконец-то! Наконец-то Спаркс удостоился аудиенции у Повелителя. Он надеялся и мечтал об этом. Хотя он регулярно слышал голос своего Верховного Повелителя и часто воздавал ему почести, ему никогда не доводилось видеть его во плоти. Но все должно было измениться.

Последующие пять дней были почти невыносимы от напряжения и голода, от страха, что он каким-то образом вызовет неудовольствие Повелителя. За это время туша Богоматери Червей прекрасно протушилась, прожарившись в собственном нежном соку. Внизу, в подвале, было сыро и душно. Трупные мухи расплодились с диким остервенением, без устали жужжа в тесном помещении, словно пчелиные рои, пока безумная женщина превращалась в корчащуюся массу белых червей.

Наконец раздался голос Короля мух.

Время пришло. Принеси ко мне эту прекрасную тушу, чтобы я мог взглянуть на нее. Проследи, чтобы ее приготовили с должным почтением, и ты наденешь тайную корону.

* * *

Повелитель паразитов.

Король мух.

О, сколько восторженных снов видел Спаркс, представляя себе знаменательное событие, когда ученик встретит мастера, священник — бога, а преклоняющийся перед ним звездочет будет приглашен ко двору Верховного Повелителя Мух.

Королевские покои Повелителя были роскошными и хорошо обставленными, с подношениями из падали, кишащей гнилостными отбросами, пропитанными тонким запахом склепа. Присутствовали и его аколиты — мухи. Они перемещались в воздухе черными туманами и жужжащими волнами, все они были жирными и сочными от жизненной силы. Они питались шумными объедками и грязными кучками экскрементов на полу. Они покрыли Спаркса струящимся роскошным одеянием паразитов.

А когда он принес в жертву дряблые останки Богоматери Червей — угодно ли это Тебе, Господи? — они собрались в жужжащую толпу, вознося свои хвалы с такой сладкой, мелодичной громкостью, что Спаркс потерял сознание в экстазе.

Тело Богоматери представляло собой теплицу разложения. Какое великолепное подношение она сделала для взыскательного и образованного вкуса Повелителя мух. Она была изысканно растянута, сочилась сладким кремом разложения и источала тонкий, соблазнительный, мерзкий газ гниения. Пока Спаркс готовил ее, используя столовые приборы, которые он обнаружил в кладовой, ее кожа сходила нежными слоями, а ткани под ней разжижались до серого желеобразного состояния. Ее лицо было мягким, как зеленый сыр, одно глазное яблоко застыло в заполненной гноем глазнице. Она была изъедена колониями червей. Даже сейчас они тайно пульсировали под ее плотью.

Она была просто наслаждением для гурмана, и он знал, что его Верховный Повелитель не будет разочарован.

Наконец появился Повелитель мух, и Спаркс задохнулся от восторга. Каким царственным он был в своей золотой мантии, наброшенной на позолоченные кости! Распухшая человеческая муха со сверкающими алыми глазами, извивающимися черными частями рта и коричневым, морщинистым телом детского трупа.

Музыкально трепеща перепончатыми крыльями, он набросился на предложенные яства, оценивая их и с любопытством жужжа. Повелитель мух был эпикурейцем. Подача еды должна была радовать глаз и вкусовые рецепторы. Он ел не только ради пропитания, но и ради божественного удовольствия. Волосатыми черными пальцами, дрожащими от гастрономической эйфории, он вдыхал аромат еды в свои обонятельные рецепторы. Осторожно, почти чувственно, он протянул полый питательный хоботок, смакуя температуру и текстуру одного влажного кусочка. Насладившись, он с голодухи принялся слюнявить и всасывать в себя прелую человеческую кашу.

Молись, присоединяйся ко мне на этом грандиозном пиршестве, — искушал он Спаркса.

Вместе они предались обжорству. Губы Богоматери Червей были бархатистым тортом, ее вязкие глазные яблоки — сочными устрицами. Ее живот был щедро усыпан сочной лапшой и пухлыми сосисками, залитыми богатым, декадентским соусом. Мясо ребер было сочным и отваливалось от кости, легкие были пористыми от сладкого крема. Они слизывали ее помет, обгладывали приправленную вырезку, всасывали каждую каплю пряной подливки из ее живота, осторожно разгрызали нежные кости запястий, похожие на панцири фаршированных крабов, чтобы получить белую соленую нугу костного мозга. Ее мышцы были суши. Ее сухожилия — вяленой говядиной. Наконец, череп был вскрыт, обнажив фондюшницу мозга и все его маслянистые изгибы, которые таяли во рту, как заварной крем.

В тот день Спаркс стал единым целым с Повелителем. Он снизошел. Он воплотился. А потом, лежал на разбросанных остатках пиршества в бездумной, восторженной фуге, мухи легли на него мягким, шелковистым одеялом и усыпили.

* * *

Так могло продолжаться еще много месяцев, но всему хорошему приходит конец. Каким бы чарующим ни был макабрический симбиоз между его господином и величеством, почтенным и паразитирующим Повелителем Мух, постоянно увеличивающимся скоплением голодных, грызущих мясо мух и корчащихся личинок и дегенеративными услугами Спаркса, их верховного жреца, он закончился с появлением захватчиков.

О, как незаметно и бесшумно они спустились по лестнице в своих сверкающих оранжевых антирадиационных костюмах. Они несли винтовки. Они пробрались в личные покои Повелителя, не будучи должным образом объявленными. И там они нашли Повелителя мух и Спарка.

— Что это, черт возьми, такое? — спросил один из них; его лицо было непроницаемо из-за затемненного пластикового щитка капюшона.

Спаркс сердито покачал головой.

— Вам нельзя здесь находиться! Это святое место! Ваши нечистые глаза не смеют смотреть на Повелителя! Это запрещено! Только я ношу расколотую мантию Богоматери Червей! Только я говорю с его высочеством и ношу корону из костей!

Он был безумен. Грязный, деградировавший человек с багрово-красными кровянистыми пузырями вместо глаз, его одежда висела грязными лохмотьями, а длинная борода была перепачкана человеческим жиром и желтым костным мозгом. На нем была почерневшая, огрубевшая кожа трупа и сопутствующие ей мухи, а на голове — корона из костей пальцев, соединенных проволокой. Он пританцовывал, скалясь коричневыми, похожими на колышки зубами грызуна, человек-крыса прыгал и ползал по отвратительному лабиринту из костей, гнили, волос и остатков личинок.

Все это было отвратительно само по себе, но что было еще хуже, так это сморщенный, почерневший плод, уютно устроившийся в кресле. Он был завернут в оберточную бумагу из золотой фольги — жалкое, засиженное мухами существо, плоть которого сгнила, обнажив тонкие кости.

— Не смотрите! — завизжал Спаркс, пытаясь загородить им обзор вытянутыми руками, лохмотья его мантии свисали клочьями, как гнилая парусина. — Это не для ваших глаз! Вы оскверняете алтарь пресвятой…

Поскольку спасти его было уже невозможно, солдаты застрелили его, и от одного его вида и от того, что он сделал, стало до крайности тошнотворно.

Спракс дрожал несколько мгновений, проливая водянистую кровь, прежде чем свернуться калачиком на алтаре из бесчисленных крысиных тушек и хорошо обглоданных костей Эмили и Богоматери Червей.

Повелитель мух, глядя вниз со своего трона, с мрачным изумлением наблюдал, как мухи с жужжанием и любопытством набрасываются на него. В последующие недели, еще долго после того, как солдаты ушли, Спаркс стал питомником для поколений их личинок, которые питались им, и питались с удовольствием.

Перевод: Грициан Андреев

Крысоловка

Tim Curran, "Rat Trap", 2023

Джонни знал, что если вести себя тихо и очень осторожно, то иногда можно проскользнуть мимо них. Они были злобными и смертоносными, территориальными до пугающей степени, но они все еще были чертовыми монстрами, а он все еще был человеком. Он очень хорошо научился их перехитрять. Они знали это и ненавидели его за это.

Визгуны, подумал он. Проклятые визгуны.

Он выживал за счет воровства и разбоя. Пробирался на их территорию по ночам и брал то, что хотел. Они убили тысячи выживших за время своего восхождения на вершину пищевой цепочки, но он был здесь, активный, как всегда.

Скрытность — вот ключ к успеху.

Джонни носил с собой холщовую заплечную сумку военного образца. Все вещи в ней были приклеены скотчем или набиты, так что не издавали шума. На нем были кроссовки. Темная одежда. Он даже замазал лицо черной краской.

Если дело примет неприятный оборот, у него на спине висело помповое ружье в чехле и пистолет 45-го калибра с глушителем — оба оружия он выкрал из квартиры одного бандита на углу 23-й и Вайн. 45-й калибр всегда был его любимым оружием. Несколько метких выстрелов в голову могли свалить любого визгуна.

Эта мысль заставила его улыбнуться, когда он в очередной раз прорывался через их ряды. Только попробуйте остановить меня, паразиты. Только попробуйте. Он увидел, как несколько из них патрулируют тротуары — чудовищные громадные фигуры размером с собаку. Лунный свет освещал их жирные шкуры и оскал зубов.

Он знал, что они разорвут его на куски, если у них появится шанс, поэтому не стал его давать.

Он присел в развалинах, бесшумно, пригнувшись, перебрался к ним через дорогу. Они его не слышали и не чуяли. Радиация превратила их в совершенно новый вид. Как и люди, они обрели разум, но при этом утратили многие свои животные качества — обостренное обоняние, острый слух. Вот почему их было легче обмануть.

Джонни замер.

Вдалеке послышался звук бегущих ног. Не звуки лап визгунов, а шаги его братьев и сестер по сопротивлению.

Визгуны тоже это заметили.

Они встали на дыбы, мотая головами из стороны в сторону, все еще пытаясь уловить запах, возможно, как в старые добрые времена. Они издали несколько писклявых звуков и помчались прочь.

Джонни прошел остаток пути по кварталу, пересек улицу, двигаясь тенью среди теней. Он скользил по проспекту, цепляясь за фасады зданий, которых не касался лунный свет. Он прокрался по переулку и остановился в самом конце.

Теперь он был близок к цели.

Теперь ему придется быть очень осторожным.

Он надвинул на глаза очки ночного видения и осмотрел местность. В очках все было нереально зеленым, но каждая деталь была видна. Он увидел кошку, пробравшуюся между двумя зданиями. Мышь вылезла из канализационной решетки. В конце квартала находился склад Армии спасения. Он слышал о нем от старика по имени Прибс. Прибс (так его называли) нашел его и планировал совершить ночной набег на него. Это был последний раз, когда Джонни слышал о нем.

Должно быть, визгуны его достали.

Но меня они не достанут, подумал Джонни.

* * *

Прошли те времена, когда крысы были пугливыми, крадущимися тварями. Теперь они были высокомерны, уверены в своем господстве и знали, что ничто не смеет им противостоять. Это были огромные чудовища, их глаза сверкали в ночи, как шарикоподшипники. Они издавали стрекочущие звуки, возможно, это была какая-то извращенная форма речи.

Когда Джонни ждал своего часа, чтобы напасть на склад Армии спасения, он наблюдал, как стая этих тварей движется по улице, сканируя тени своими розовыми глазами-бусинками, их змеиные хвосты подергивались.

Визгуны.

Он называл их так, потому что, когда их убивали, они пищали, как младенцы. Этот звук отдавался в позвоночнике. Услышав его, вы уже никогда его не забудете.

Он жалел, что у него нет пулемета, потому что он мог бы перебить их всех. Но это было не в его духе. Он был бесшумен и смертоносен, как нож, перерезающий горло. Он видел себя коммандос, который пробирается внутрь, выполняет свою миссию, а затем ускользает, прежде чем они успевают понять, что он там был. Призрак.

Вдалеке раздалась стрельба. Крики. Возгласы. Его братья и сестры вступили в бой с врагом. Визгуны встали на дыбы, обеспокоенные, настороженные.

Они помчались прочь, и Джонни воспользовался этим. Он двигался по кварталу, пока не нашел депо. Он не снимал очки. Теперь он должен был быть очень осторожным. По словам Прибса, сбоку было открытое окно. Оставалось только задвинуть его.

Джонни снова осмотрел местность.

Все было тихо. Никакого движения. Хорошо и спокойно. Он на цыпочках обошел дом сбоку. Нашел три окна. Одно, в самом конце, открылось довольно легко. Стоя на дне перевернутого мусорного бака и стараясь не шуметь, он пролез через него и бесшумно приземлился на пол. Навигатор показал, что он находится в офисе. Стол. Стулья. Шкафы для бумаг. На стене висел вышитый крест, а под ним — надпись "УПОВАЙТЕ НА ГОСПОДА".

Джонни хихикнул. Да, удачи вам.

Он открыл дверь и вышел в коридор. Он бдительно огляделся по сторонам, ища любые маленькие ловушки, которые могли оставить для него визгуны. Большинство из них были несмертельными: разбросанные повсюду пустые банки, которые неосторожный человек может пнуть и задеть, или упаковочный арахис на полу, который будет хрустеть под ботинками, предупреждая о вашем присутствии.

Но ему попадались вещи и похуже.

Еда или выпивка использовались в качестве приманки с прикрепленными к ним путами, так что если вы схватитесь за них, то подпружиненная доска с вбитыми в нее гвоздями вылетит и поразит вас. Иногда они оставляли отравленную еду или воду. Джонни не раз находил выживших мертвыми в луже их собственной желтой, пенящейся рвоты.

О да, визгуны были умны.

Очень умны.

Постоянно развиваются.

Меняются с пугающей скоростью.

Но депо, похоже, было чистым. И что еще лучше, продовольственная кладовая была нетронута. Он набил свою сумку коробками с макаронами и сушеным картофелем, банками с консервами и всем, что попалось под руку. Всего было так много, что потребовалось бы десять или пятнадцать ходок, чтобы собрать все это.

Не стоит жадничать.

На первое время ему хватит.

Он снова высунулся в окно, захлопнул его, спустился в переулок и обнаружил, что смотрит на визгуна.

Тот поджидал его. Возможно, бродяга или солдат, высматривающий выживших.

Горячая волна страха взорвалась в его внутренностях. На мгновение он замер в бездействии, когда зверь увидел его, и он увидел его. Это было огромное чудовище с шипастой, маслянисто-серой шерстью и блестящими розовыми глазами. По шкуре прыгали кровососущие вши размером с пятак. Он сидел на задних лапах, ростом около пяти футов, когти вытянуты для захвата, челюсти открыты, с них свисают струйки слюны.

Он издал шипящий звук и прыгнул.

Плавно разгибая мускулы, он достал пистолет 45-го калибра и выпустил в него две пули. Пули попали в грудь и горло животного, достаточно сильно, чтобы вывести его из равновесия, так что тело пролетело мимо него и ударилось о землю. Раненое, оно перевернулось, пытаясь подняться, скрежеща зубами, из ран хлестала кровь. Он предпринял последнюю атаку, и он всадил ему пулю в голову, проломив череп и разбрызгав кровь и серое вещество по кирпичной стене.

Оно вздрогнуло, издав раздирающий уши предсмертный визг, и перестало двигаться.

Черт, черт, черт.

Теперь во всех направлениях раздавались визги. Они всегда отвечали на крики друг друга.

Джонни побежал, прокладывая обратный путь через весь город. Визгунов было много, они кружили, искали. Знали ли они, что он здесь? Знали ли они, что он убил одного из них? Он начал так думать. Ему потребовалось почти два часа, чтобы вернуться к себе домой.

* * *

При свете свечи Джонни лежал на раскладушке в своей подвальной берлоге, изучая запасы провизии, и поглощал миску консервированной лазаньи.

— У тебя все в порядке, — сказал он себе. — Да, все просто отлично.

Он решил затаиться на несколько дней. Может, визгуны искали его, а может, и нет. В любом случае, не мешало бы на время стать менее заметным. Успокоиться. Поесть. Поспать. Почитать. Отдохнуть.

Пока он ел лазанью, он думал о Диане. Она готовила отличную лазанью. Настоящую, а не эту консервированную блевотину. Да, она умела готовить. Он был так счастлив, когда взял ее в жены. Отлично готовила, хорошо выглядела, всегда говорила нужные вещи в нужное время и была умна. Боже, она была умна. Она была бухгалтером и вела свой бизнес из кабинета в свободной комнате, зарабатывая большие деньги на дюжине выгодных корпоративных счетов. Да, у старого Джонни было все.

А потом война.

Разрушения.

Полгорода превратилось в руины. Но он выжил, и она тоже. Им повезло, очень повезло. Брат Джонни, Деннис, тоже выжил. Старый добрый Деннис, этот грязный сукин сын. Они втроем были осторожны и смогли прокормиться. А потом наступил день, когда Деннис сказал, что чувствует себя неважно, и Джонни отправился на поиски пищи в одиночку. Крысы были повсюду. Он убил дюжину и едва спас свою жизнь. Вернувшись пораньше, он застал Денниса трахающимся с Дианой. Под дулом пистолета они признались, что это происходило еще до войны.

Все, во что Джонни верил, за что боролся, что ценил и чем дорожил, было у него отнято. Он всадил в Денниса шесть пуль. Затем он вывел Диану и привязал ее к столбу в поле. Ее плач и отчаянные мольбы не тронули его. Он оставил ее там.

Когда он вернулся на следующий день, крысы обглодали ее до костей. И даже те были хорошо обглоданы и разбросаны, как игральные кости.

Неверная сука.

Подлая дрянь.

Каждый день он прокручивал в голове все это: найти их, убить брата, выследить Диану. Это была его любимая фантазия. Конечно, чувство вины присутствовало, но его затмевала лютая ненависть.

Эта шлюха, эта грязная никчемная шлюха.

Он доел лазанью, но не получил удовольствия, потому что не мог перестать видеть лицо Дианы, особенно то, как она выглядела, когда его брат был на ней. Похоть в ее глазах, голод. Просто еще одно грязное, развратное животное.

Единственное, что вызывало у него улыбку, — это груда костей, в которую ее превратили крысы.

— Надеюсь, ты кричала, сука, — пробормотал он себе под нос.

* * *

Через четыре дня он снова отправился на склад Армии спасения и сделал еще одну хорошую покупку. На этот раз он не увидел ни одного визгуна. Но они там были. Он нашел в переулке их помет. Может, у них теперь и мозги получше, но они все равно были грязными паразитами.

Когда перед самым рассветом он, нервничая, но чувствуя в себе силы, пробирался обратно через город, то наткнулся на парня, попавшего в ловушку. Бедный ублюдок. Крысы приманили его едой — упаковкой раменской лапши, — и он набросился на нее. И тут ловушка сработала. По сути, это была большая крысоловка, которую они смастерили из старой двери и подпружиненной перекладины. Они замаскировали ее кустарником (хитрые ублюдки) и поймали себе крысу. Перекладина подмяла ноги парня, прижав его к земле.

Теперь крысы заманивают нас в ловушку, подумал Джонни, и его не покидала ирония.

Парень бился в агонии, корчась, забрызганный кровью.

— О, помогите мне, о, Иисус, вы должны мне помочь, — умолял он. — Вытащите меня отсюда! Пожалуйста, вытащите меня отсюда!

Стоя в лунном свете, Джонни размышлял об этом. С человеческой точки зрения, следовало бы помочь ему, но если бы он это сделал, что тогда? Он никогда не сможет ходить. А это означало, что Джонни придется нести его, отвести в безопасное место, заботиться о нем. Возможно, он никогда больше не сможет ходить без реальной медицинской помощи, а где ее взять в наше время?

Кроме того, Джонни он не нравился.

Когда солнце начало всходить, он увидел, что тот был одним из тех парней, как Деннис: крепкий и красивый, настоящая гребаная мечта. Такой парень добивался любой женщины. Джонни ненавидел таких мужчин, высокомерных, самоуверенных, мешков с дерьмом, которые при первой же возможности уведут у тебя жену.

— Если… если ты сможешь отодвинуть перекладину, думаю, я смогу освободить ноги, — вздохнул парень.

— Конечно, это может сработать, — сказал Джонни.

Но ему это было неинтересно. Работы было бы много, а он точно не хотел ухаживать за инвалидом. У него и так хватало проблем. Кроме того, визгуны в любой момент могут вернуться и проверить свои ловушки.

А я планирую к тому времени уйти.

Джонни забрал упаковку лапши, а бедного сукина сына оставил на произвол судьбы. Жизнь та еще сука, как говорится.

— НЕТ! ГОСПОДИ, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ? Ты не можешь бросить меня так! — кричал парень, задыхаясь и захлебываясь. — ПОЖАЛУЙСТА! ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ОНИ СО МНОЙ СДЕЛАЮТ! ТЫ ДОЛЖЕН МНЕ ПОМОЧЬ!

Джонни не тронулся с места. Жизнь в эти дни была дешевой, а человеческая жизнь — самой дешевой из всех. Он мог только представить, как будет выхаживать этого парня. Первое, что он сделает в благодарность, — ограбит его или всадит нож в спину. О да, он знал, как действуют эти засранцы. Очень хорошо знал.

— У всех свои проблемы, приятель, — сказал ему Джонни.

Парень все еще кричал, называя его всевозможными словами из своей хорошо зачитанной книги, когда Джонни скрылся из виду.

* * *

После войны жизнь выживших превратилась в одну трагедию за другой. Примерно через два года после падения бомб появились первые гигантские крысы-мутанты. Сначала они были просто злобными и хищными. Умные, но неорганизованные, одна стая охотилась на другую. Они не только обрели интеллект людей, но вместе с ним появился и древнейший порок человечества — война. Необходимость совершать набеги и завоевания, убивать и насиловать, подчинять и порабощать.

Это продолжалось годами, одна кровавая расправа за другой.

Потом они организовались.

Джонни понятия не имел как, но внезапно они словно оказались под каким-то центральным контролем, который координировал их действия. Все произошло быстро, и именно это делало ситуацию чертовски жуткой. Из бездумных, жестоких, племенных стай они превратились в единую, сплоченную силу.

И, похоже, за одну ночь.

И при этом они добились того, чего люди не смогли добиться за 5 000 лет цивилизации: они полностью сотрудничали ради всеобщего блага. Возможно, дело в их колониальной природе. Как бы то ни было, они стали единым целым, и их главной целью было уничтожить единственного настоящего конкурента — людей. Тех самых, которые устраивали им геноцид на протяжении многих-многих веков.

Роли поменялись местами.

В те времена истребление крыс стало многомиллиардной индустрией. Люди боролись с крысами с помощью науки, подпитываемой иррациональной слепой ненавистью и откровенным отвращением, истребляя их в огромных количествах, потому что мы были доминирующим, разумным видом, а они не имели права посягать на нас или разгребать наши остатки.

Теперь они были доминирующим, разумным видом. И, как водится, они посчитали, что это их право — уничтожать непокорных, доставляющих беспокойство паразитов. Они набросились на нас с яростью и чистой ненавистью.

И они не остановятся, знал Джонни, пока не погибнет последний представитель человеческой расы.

* * *

Его несказанно беспокоило то, что визгуны, с которыми он сталкивался на улицах, не выглядели очень уж умными. Они отнюдь не были простыми грызунами, от которых произошли. Но, перемещаясь среди них и прячась от них, он снова и снова изучал их — как они двигаются, какие простые тактические приемы используют, — и ему казалось, что ими управляют, как марионетками. Например, когда они ссорились из-за еды (любимое развлечение), это длилось всего несколько секунд, после чего они взвизгивали от боли, как будто их пинали. Они расходились, пьяно спотыкались, некоторые падали и дергались (напоминая ему лабораторных животных, которых били током, если они делали неправильный выбор).

Марионетки, часто думал он. Как будто кто-то дергает их за ниточки.

Он экспериментировал с ними снова и снова, оставляя им еду, чтобы посмотреть, как они на нее реагируют. Похоже, они предпочитали гниющее мясо и сладости. Он впрыскивал в приманки стрихнин, но они, казалось, не замечали его, и снова и снова шли на него. Он убивал десятки и десятки таким образом, наблюдая, как они переворачиваются и умирают в страшных конвульсиях.

Но они, похоже, так и не научились: если что-то было доступно, они это делали.

Вот вам и выученное поведение.

В итоге они были прожорливы и готовы были съесть практически все. Он носил отравленные гранулы — приманки в карманах своих брюк, засовывая их во все, что, по его мнению, они могли бы съесть. И они раз за разом это делали.

Он был уверен, что, предоставленные самим себе, они продолжали бы жить, как их предки, но что-то вмешалось, что-то делало их мысли за них.

И мысль об этом была более чем пугающей.

* * *

Оглядываясь назад, можно сказать, что он неплохо справлялся с этой задачей. В городе, переполненном высокоорганизованными силами мутантов, он выживал месяц за месяцем и год за годом. И делал он это, будучи одиноким волком. В то время как выжившие объединялись в группы и маленькие армии, полагая, что сила в количестве, и истреблялись в своих бункерах и крепостях назойливой, неумолимой армией визгунов, он жил и жил хорошо.

Он убивал их.

Он незаметно перемещался по их территории.

Он грабил их.

Он был призраком среди них: невидимым, неизвестным. Это была сила, которую они никогда не могли определить.

Но рано или поздно он должен был достичь переломного момента. Закон средних величин диктовал именно это. И как большая девочка (Диана) разрушила его веру в человечество, так и маленькая девочка поставила его на колени.

* * *

Он провел еще одну успешную ночь в поисках пищи. Он обходил патрули визгунов, находясь так близко от них, что иногда мог бы плюнуть на них. Он следовал за их группами, проскальзывая мимо дозорных. Он находил тайники с едой и оружием. Он даже обнаружил тщательно охраняемое гнездо, где можно было услышать крики их детенышей (он сделал мысленную заметку вернуться туда как-нибудь ночью, если ему попадется РПГ или миномет).

Затем он услышал детский плач.

Это остановило его в тени. Хотя к этому моменту он полностью признал, что был эгоистичным мудаком, презирающим себе подобных, отчаянный и жалкий плач ребенка задел что-то внутри него. От них у него сжалось горло, а челюсть плотно сомкнулась.

Ребенок. Плачущий ребенок. Ты не можешь игнорировать это.

О да, могу. Это не моя проблема.

Ты не можешь оставить ребенка умирать.

Присматривай за собой, блядь.

Нет, не можешь.

Я остаюсь в живых, будучи хладнокровным. Это моя сила. Это краеугольный камень выживания.

И все же, несмотря на то что здравый смысл подсказывал ему, он последовал на звук криков и незаметно двинулся в их сторону. Что-то внутри него содрогнулось от самой этой мысли, но он не мог остановиться. Бывают в жизни моменты, решил он, когда нужно поступить правильно. Это был один из таких случаев.

Насторожившись, он нашел девочку на небольшом заросшем сорняками участке между двумя зданиями, превратившимися в груду обломков. Она была совсем маленькой, в грязных джоггерах и футболке. Ее лодыжка была зажата в ловушке для животных — ловушке для ног, которую когда-то использовали для ловли рысей и тому подобных животных. Челюсти держали ее за лодыжку, но, к счастью, не были утыканы шипами.

Будь осторожен, сказал он себе. Очень, очень осторожен.

Он крался вперед с 45-м калибром в руке, с включенными очками ночного видения. В бледном лунном свете она сразу же увидела его. По ее щекам текли слезы. Она дрожала, протягивая к нему руки.

Инстинкт выживания велел ему бежать.

Его человечность подсказывала ему остаться и помочь.

Он убрал пистолет в кобуру и подошел к ней. По его мнению, ей было около десяти лет. Если бы все сложилось удачно, у них с Дианой могла бы быть такая же дочь, как она. Они безуспешно пытались это сделать в течение многих лет. С замиранием сердца он велел ей вести себя как можно тише. Он ухватился за челюсти капкана и с силой задвинул их назад, пока не щелкнул замок. Они были почти не натянуты.

Девушка отдернула ногу.

Он думал, что она упадет в его объятия и будет его благодарить… но этого не произошло. Она отстранилась от него, и он заметил, что она улыбается.

Что за чертовщина?

Она отряхнулась и встала. Лодыжка ничуть не болела. — Вот он! — воскликнула она. — ВЫ ХОТЕЛИ ЕГО, И ТЕПЕРЬ ОН У ВАС!

Рот Джонни приоткрылся, на языке вертелась дюжина ругательств. Но он не успел произнести ни одного из них, как визгуны бросились на него и схватили, повалив на землю и прижав к ней своими раздутыми, кишащими паразитами телами.

* * *

Когда через несколько часов он проснулся, то оказался в плену у крыс. От этой мысли его передернуло. Он поступил правильно, он помог девочке, и теперь ему придется за это расплачиваться. Коварная маленькая ведьма заманила его в плен.

Он никогда не узнает, почему.

Он никогда не сможет понять, почему.

Он оказался в ловушке отвратительного скопления визжащих, шипящих и рычащих монстров, излучающих чистое зло. Они сбивали его с ног, топтали ногами, когда он пытался подняться, тыкались в него рылами и кусали, если он осмеливался пошевелиться. Их было множество. Некоторые были огромными, как собаки, другие — почти такими же, как он сам. Они кишели вокруг него, обдавая его своей жаркой, отвратительной вонью и прижимаясь к нему своими жирными шкурами. Ему казалось, что они хотят разорвать его на куски, но почему-то не решались, и это приводило их в яростное бешенство.

Затем в стаю вклинились несколько ужасных мутантов. Они были другими, гротескными — их тела были огромными и искаженными, почти безволосыми, если не считать серых шипов, их плоть была розовой, дряблой и странно чешуйчатой. Остальные отступали с их пути, когда они приближались, чтобы оценить своего пленника. Они общались с помощью странного, пронзительного скуления, от которого у него заболела голова. Глаза у них были огромные и ярко-красные, казалось, что они горят в своих глазницах. Они грубо осматривали Джонни двупалыми когтистыми лапами, переворачивали его снова и снова, издавая между собой этот ужасный звук. Когда они направляли этот звук на других визгунов, те разбегались.

Они главные, подумал он с нарастающим ужасом. Ты всегда удивлялся, как они управляются и организуются. Вот они-то и делают это.

Ужасные мутанты, чьи умственные способности намного опережали остальные. Всякий раз, когда они смотрели на него своими горящими глазами, он вздрагивал, а в голове появлялась резкая боль, словно они пытались проникнуть в его разум. Так ли это? Так они управляли массами? Используя какую-то разрушительную телепатическую силу?

Невдалеке он услышал человеческий голос, вопивший на предельной громкости:

— Нет! Нет! Не надо… о, пожалуйста, Боже, не надо! НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ!

Голос становился все громче и громче, пока его не оборвал пронзительный, визгливый звук, похожий на предсмертный крик крыс, но превосходящий его до ужаса: это был звериный вопль. За ним последовал влажный, раздирающий звук, от которого у Джонни кишки подскочили к горлу.

Мутанты издали этот скулящий звук, и остальные бросились на него, обхватив его своими щетинистыми телами, сначала сбивая с ног и швыряя по сторонам, а затем толкая рылами вперед, туда, откуда доносились крики. Море визжащих расступилось, и он увидел гигантский стеклянный цилиндр, похожий на лабораторную банку из старого фильма. Его высота составляла около пятнадцати футов, а средняя окружность — примерно столько же.

В нем сидел человек в рваном антирадиационном костюме. Он был сломан, как выброшенная кукла, конечности согнуты под неестественными углами, из прорех в костюме сочится красная жидкость.

А над ним возвышалась гигантская черная крыса. Да, мутант, но не такой, как остальные. Это была огромная, одичавшая тварь, мерзкое чудовище со щелкающими челюстями и изогнутыми желтыми когтями. Оно было гораздо крупнее человека, которого терзало, и с его челюстей капала кровь, когда оно, подобно акуле, снова и снова набрасывалось на него. Мужчина был почти мертв, из его горла вырывались стоны и звуки, как будто рот был наполнен кровью и рвотой.

Джонни знал, что его привели сюда не просто так. Визгуны хотели, чтобы он увидел это, потому что скоро наступит его черед.

Как бы ни был он напуган, он не кричал и не пытался вырваться: это было неизбежно. Он давно знал, что его конец близок и что он будет ужасен, когда наступит. Пока гигантская крыса разрывала его на части, он думал о Диане, о том, как она умерла и как этого можно было бы избежать, если бы у него была ясная голова, не замутненная бушующими эмоциями и неизбывным чувством предательства.

И она действительно предала тебя, подумал он. От этого никуда не деться, как и от того, что ты убил ее. Ты можешь оправдывать это сколько угодно, но ты это сделал.

Человек в банке оказался в жаждущих крови челюстях чудовищной крысы. Она вгрызлась в него со всей силы, и его кости разлетелись с влажным треском, а кровь потекла с него реками. Крысу трясло из стороны в сторону, а затем с огромной силой отбросило к стенке банки, куда она ударилась с мокрым шлепком, оставив красное пятно, после чего сползла вниз, разорванная масса, едва похожая на человека.

Его смерть взволновала визгуна, и он топтал его снова и снова, обрушивая на него весь свой вес и силу, выталкивая кишки изо рта, как раздавленную полевку.

Теперь моя очередь, подумал Джонни.

* * *

Под руководством безволосых мутантов на Джонни надели быстросъемную кожаную упряжь и стянули его с ног веревкой, перекинутой через балку высоко вверху. Его подвесили над горлышком банки, как лакомство. Гигантская крыса сходила с ума, визжала, пищала и скрежетала зубами. Он думал, что она съест останки человека в антирадиационном костюме, но, похоже, он ее не интересовал.

Оно хотело только убивать.

Разорвать и растерзать.

Оно жаждало его.

Это был дикий зверь, который, вероятно, был слишком диким, чтобы мутанты могли его контролировать. Но в их мире у него была цель, как у голодных животных на римской арене. Джонни был спокоен. Возможно, они хотели, чтобы он кричал и умолял, но он не делал ни того, ни другого. Он просто висел, побежденный и безнадежный, в какой-то степени радуясь, что все уже почти закончилось и он может наконец закрыть глаза и отдохнуть.

Рывком его спустили вниз.

Он быстро проверил, что находится в его брюках. Большинство карманов были набиты отравленными приманками, но был и нож с лезвием, который он держал там на всякий случай. Возможно, если он порежет гигантскую крысу, она убьет его гораздо быстрее.

Этого было мало, но это было все, что у него было.

Интересно, что монстр не напал на него, пока он опускался. В этом не было никакого смысла, учитывая, какой это был ужас, но, возможно, мутанты сдерживали его. Когда его ноги коснулись дна банки, а ремни отпустили его, крыса настороженно обступила его. Она не то чтобы боялась его, просто насторожилась. Джонни чувствовал ее нерешительность. Он вел себя не так, как другие, которых они поместили в банку: не кричал и не пытался вскарабкаться на гладкие стеклянные стенки.

Нет, он просто стоял на месте.

Крысе это не понравилось.

Она склонила голову набок, словно в замешательстве, когда его рука открыла одну из липучек на штанах и вытащила лезвие ножа. В его мозгу на мгновение вспыхнула мучительная боль, и он едва не выронил его. Мутанты. Проклятые мутанты. Они снова пытались влезть в его череп. Он видел, как они прижимаются к стеклу, словно зрители, их перепончатая розовая плоть натянута на хребтовые скелеты, глаза огромные и алые, зубы торчат изо рта.

Джонни обнажил лезвие.

— Иди и возьми меня, — сказал он гигантской крысе.

Она, казалось, трусила от него мгновение или два, шипя во все горло, а затем сделала выпад. Джонни попытался отпрыгнуть в сторону, но крыса схватила его левую руку в челюсти, легко переломив кость со взрывом агонии. В этот момент Джонни трижды подряд вонзил нож в ее горло. Крыса отпрянула назад, издав низкое и болезненное рычание, и из нее потекла кровь.

Джонни попятился назад.

От боли ему захотелось упасть на колени и замереть, но он знал, что не может этого допустить. Ему нужно было продержаться достаточно долго, чтобы нанести зверю еще два-три удара. Он снова прислонился к стенке банки, сердце его бешено колотилось, а разум наполнялся теплыми мыслями. Стекло вибрировало от аппетита прижимающихся к нему визгунов.

Теперь гигантская крыса снова бросилась на него.

Она щелкнула зубами, и он отбил удар. Затем оно приблизилось, и он не смог увернуться — оно схватило его за правую ногу, навалилось сверху и сломало бедро, когда он вонзил нож в один из его глаз, расколов его, как сочную сливу, и жидкость хлынула из глазницы кровавым потоком.

Обезумевший, ненавидящий, разъяренный зверь сбил его с ног и в бешенстве бросился на него. Теперь он дрался не просто ради развлечения, он боролся за свою жизнь. Он топтал его, кусал, разрывал когтями. Пока он кричал, нож вспорол ему живот, а затем и горло. Ножа не было. Рука, державшая его, лежала в нескольких футах от Джонни, и тот, обессиленный жгучей болью и нарастающим онемением, больше не сопротивлялся.

Он был у него в руках.

Он действительно был у него.

Когда его мочевой пузырь опорожнился, а кишечник освободился, резкая боль, казалось, уменьшилась, когда гигантская крыса набросилась на него с жадностью, вырывая внутренности и разрывая горло. Она подбросила его в воздух и ударила о стенки банки.

Затем оно съело его.

И в конце концов, когда его разум погас, как пламя свечи, он понял, что именно этого и ждал. Сначала оно взяло его за ноги, освободив их и раздробив в своих челюстях. Затем оно принялось за туловище, разрывая и кромсая все, что попадалось.

И тут оно остановилось.

Оно задрожало.

Из его рта капала слюна. С ним что-то происходило, и оно мычало от боли. В карманах брюк Джонни лежало около тридцати отравленных крысиных приманок. Пять из них, как он узнал, достаточно, чтобы убить визгуна. Гигантская крыса была крепче их, прочнее почти во всех отношениях, но вряд ли неуязвимой.

Мутанты заскулили, а визгуны зашипели, когда гигант упал, его массивное тело исказилось в стремительных конвульсиях, а из пасти вырвалась желтая пена. Он бился, корчился и наконец затих.

Хотя Джонни этого не видел, последний выстрел был сделан в его пользу.

Перевод: Грициан Андреев

Части куклы

Tim Curran, "Doll Parts", 2023

Это был одинокий мужчина в рваном чёрном пальто и запылённой походной одежде. Он брёл сквозь летящую пыль; лицо скрывал противогаз, руки — тяжёлые перчатки. На самом деле его звали Вудтон, но сколько он себя помнил, все называли его Вуди.

Дождя не было уже много недель, и земля лежала серая, изувеченная, иссохшая, рассечённая рваными трещинами, точно плоть мумифицированного трупа.

Он шёл по этой одинокой, трудной дороге с тех самых пор, как упали бомбы. Ни один день не давался легко. Он рылся в развалинах. Прятался. Надеялся. Иногда дрался и убивал, когда другие пытались отнять то, что принадлежало ему. Каждое утро он просыпался под вой сухого ветра, и на глаза наворачивались слёзы: наступил ещё один день. А значит, впереди его ждали долгие часы мучительной борьбы за жизнь и страшные поступки, прежде чем он снова сможет уснуть и забыться.

Будь он один в подземном убежище, которое теперь служило ему логовом, он спал бы круглые сутки — до того славного дня, когда уже не проснулся бы вовсе.

Но Аделия такого не позволяла.

— Вставай, — говорила она. — Выбирайся наружу. Найди еду. Оружие. Воду. Иначе не выживешь. Спящему волку мяса не достаётся.

Она не давала ему покоя — точно так же, как и до последней войны, перерезавшей человечеству глотку. Он всё делал ради неё. Уже много месяцев она не могла выйти из дома и была не в состоянии позаботиться о себе, поэтому он стал её сиделкой, слугой, её глазами и ушами во внешнем мире. В иные дни он ненавидел её так сильно, что любил. А в другие любил так сильно, что ненавидел.

Аделия.

Аделия.

Аделия.

Как бы ужасно всё ни было, она не давала ему остановиться. Вытаскивала из постели, следила, чтобы он набил желудок, и не позволяла натворить глупостей — например, съесть какого-нибудь облучённого зверя или напиться из колодца, отравленного ядовитыми стоками. Она заставляла его работать. Заставляла думать. И, Господи, да, она заставляла его двигаться. Он был заводной игрушкой, а ключ находился у неё. Каждое утро она вставляла его, туго заводила пружину — и он отправлялся исполнять её волю.

— Слава Господу, но, кажется, сегодня будет хороший день, — сказала она ему тем утром. — Если будешь делать, как я велю, случится что-нибудь хорошее, Вуди. А теперь ступай и сделай то, что должен. — Затем она криво ухмыльнулась иссохшим ртом и добавила: — И принеси мне девочку. Ты ведь знаешь, что мне нравится.

И, Господи ему помоги, он так и делал.

Найдя разрушенный дом, Вуди постоял перед ним, прислушиваясь к ощущениям, мысленно прощупывая окрестности в поисках опасности. Ничего. Пальто хлопало вокруг него, словно плащ, а визжащий ветер хлестал пылью. Он шагнул внутрь. Приятно было укрыться от бури. Казалось, она никогда не переставала носиться сквозь скелет города. Он оказался в наполовину обвалившемся холле. Вокруг косо нависали балки. В ушах всё ещё стоял стон ветра.

Сняв маску и перчатки, он сверился с маленькой потрёпанной записной книжкой. Нет, в этом доме он ещё не был. До войны в городе жило тридцать тысяч человек; теперь осталось несколько сотен. Домов предстояло обыскать ещё множество, хотя большинство из них ударная волна первой бомбы превратила в труху.

Засунув перчатки и маску в кожаную сумку, он достал фонарик и начал поиски. Большая часть дома ещё стояла, хотя под напором ветра зловеще скрипела и, казалось, шевелилась вокруг него. Аделия снова и снова предупреждала, чтобы он не угодил где-нибудь в ловушку.

Провалишься сквозь пол, переломаешь свои дурацкие ноги — и что тогда будет со мной? Я останусь совсем одна. Без твоей помощи мне уже никогда не стать целой.

Не то чтобы сейчас она была особенно целой. Она всегда была немного не в себе, немного невротичной. Семейное. И уж точно не стоило вставать ей поперёк дороги…

Чёрт. Гремучник.

Свободная рука тут же метнулась к револьверу тридцать восьмого калибра у пояса.

Снаружи раздалось низкое, жуткое шипение — мимо дома двигалось нечто большое. Оно гремело, как ромбический гремучник, но Вуди был уверен: это не змея. Что именно это было, он сказать не мог, потому что, слава богу, никогда не видел его во плоти. Оно скользило там, снаружи, с шорохом, от которого холод пробегал вдоль позвоночника. Гремя в буре, точно какой-то диковинный ударный инструмент — может, вибраслэп, — оно удалилось и исчезло.

Убрав револьвер в кобуру, Вуди дрожащей рукой вытер пот с лица. Там, снаружи, рыскало немало кошмарных тварей, вынюхивая добычу, но больше всех его пугал гремучник.

И правильно, да-да, правильно — он ищет тебя.

Вуди выбросил эту мысль из головы.

Наверху почти всё было разгромлено, и рыться там не имело смысла. Слишком опасно. Но удача ему улыбнулась: он нашёл дверь в подвал. Спускаться в темноту подвалов было рискованно, однако именно там ему попадались лучшие находки. До войны люди нередко устраивали в подвалах кладовые.

Сглотнув, он начал спускаться, водя лучом фонаря из стороны в сторону. Всё внутри напряглось в ожидании, что на него вот-вот что-нибудь бросится. Такое уже случалось. На теле остались шрамы от собачьих клыков. Однажды на него напала целая колония огромных крыс. Но существовали вещи куда страшнее, и он это знал.

Спустившись, он осмотрелся, водя лучом фонаря по сторонам.

В луче плавали пылинки. Он обнаружил комнату отдыха с затянутой паутиной мебелью и телевизором под толстым слоем осевшей пыли. Ветер занёс сюда сухие бурые листья, и те хрустели под его тяжёлыми ботинками. В глубине была спальня. Ещё задолго до того, как войти, он понял, что там кто-то живёт. Сжимая в кулаке револьвер тридцать восьмого калибра и чувствуя, как в груди колотится сердце, он шагнул внутрь. За креслом-качалкой пряталась девушка в грязном спортивном костюме.

— Я тебя не трону, — сказал он. — Просто зашёл переждать бурю. Сегодня там особенно сильно дует.

Обыскивая развалины города, он встречал множество людей. Теперь всё было не так, как прежде, когда в большинстве случаев никто никому не причинял вреда. Теперь почти каждый был хищником, и приходилось соблюдать осторожность. Поэтому он не делал резких движений. Сел на кровать, прямо на грязное покрывало. Девушка — на вид ей было лет восемнадцать — смотрела на него ярко-голубыми кукольными глазами с лица, в которое въелась грязь. Он продолжал говорить тихим, неопасным голосом, рассказывал, что ему довелось повидать и как он сумел выжить.

Наконец она произнесла:

— Я неделю ничего не ела.

Голос у неё был сиплый, ломкий, словно горло выстлали растрескавшейся кожей.

— У меня есть еда. Там, где я живу, целые запасы. Пойдём со мной, выберешься из этой крысиной норы, — сказал он. — У меня чисто. Есть еда и вода. Мягкие кровати. Всё, что нам нужно.

— С какой стати мне идти с тобой?

— Потому что ты голодна, а мне нужна компания. Мы оба люди. Разве этого недостаточно?

Она насторожённо прищурилась.

— И что ты захочешь взамен?

Он коротко рассмеялся.

— У меня пистолет. Если бы я хотел тебя изнасиловать, уже сделал бы это. Мне не нужна любовница — только человек, с которым можно поговорить и который мог бы мне помочь. Разве это так уж плохо?

— Наверное, нет.

— Как тебя зовут?

— Эбби.

Вуди улыбнулся.

— Эбби. Мне нравится.

— Меня назвали в честь бабушки.

— Тогда пойдём. Со мной ты в безопасности. Придётся немного пройтись, так что найди пальто и чем-нибудь закрой лицо, иначе пыль ослепит.

Она поднялась. Штаны спортивного костюма были порваны, и он увидел длинные, стройные ноги.

Аделии она точно понравится.

Аделия ждала.

Ждала, как Дьявол в преисподней ждёт души, чтобы насадить на вертел и поджарить. Ждала так, как ждут кирпичи, палки и камни. Её гнездо находилось в углу убежища, высоко под потолком, во мраке и паутине, — логово, тихое, как пауки, оплетавшие её нитями гробового шёлка. Она была тощей погребальной скульптурой из кожистой плоти, пожелтевших костей и шуршащих лохмотьев, похожих на грязные простыни, наброшенные на угловатую крестовину; иссохшие губы ухмылялись, наружу торчали обломанные зубы. Она неотрывно смотрела вниз, словно сова с мёртвого дерева, единственным глазом из ярко-жёлтого стекла.

Скоро.

Уже совсем скоро.

В безсолнечных глубинах убежища она ждала, хихикая скребущим, тонким смешком.

Бедная, бедная Эбби. Как же она была голодна. Как искалечена жизнью, смертью и ежедневной борьбой за существование. Подобно зверю, она знала лишь отчаяние и поиски объедков. Всё, что помогло бы протянуть ещё день, хотя она и сама не понимала, зачем вообще старается.

Вуди считал, что всё это чертовски печально.

Когда они добрались до убежища, он наблюдал, как Эбби с изумлением оглядывается по сторонам. Здесь действительно было чисто, уютно и тепло — всё, как он и обещал. Снаружи выл ветер, но внутрь он не проникал. Она потрогала диванные подушки — они оказались мягкими.

Потом она села, и он принёс ей свежей воды. Она выпила её залпом, с жадностью. Съела банку свинины с фасолью и несколько крекеров «Ритц» — лишь слегка отсыревших. За много недель ей не доводилось есть ничего вкуснее.

— Не торопись, а то тебя стошнит, — предупредил он. — Оставь место для сладкого. У меня кое-что есть.

Бедняжка. Она пожирала еду, как изголодавшаяся собака. Вот до чего, чёрт возьми, дошла жизнь большинства выживших — если не всех.

— Давно ты одна? — спросил он.

— Несколько месяцев.

— Друзей нет?

Она часто заморгала, и он почти услышал, как колёсики у неё в голове закрутились вспять.

— Нет… Я… Забавно, но всё труднее вспоминать.

— Это правда.

— Моя прежняя жизнь будто выцвела. Со мной был мой парень. Его звали Рич. Он умер от радиации. Ему было очень больно. У него выпали зубы. Кровь шла отовсюду. — Она сглотнула. — И сестра. Она тоже была с нами. Но умерла почти сразу.

— Тебе и правда пришлось несладко.

— Да.

— Но теперь ты в безопасности.

Она отпила ещё воды.

— И что дальше?

— Сначала помоешься. Переоденешься в чистое.

— Мне бы хотелось.

— Потом отдохнёшь.

— Это было бы хорошо.

— Но сперва я хочу познакомить тебя с Аделией.

— А кто это?

— Моя жена. Ты ей понравишься.

Он повёл её в дальнюю часть убежища, мимо штабелей ящиков со снаряжением, запасов воды в бутылках и еды, затем через дверной проём. Там было темно, и он зажёг лампу, но даже при её мерцающем жёлтом свете тени оставались густыми и словно ползали по стенам. В воздухе стоял неприятный запах, и Эбби поморщилась: запах старья и консервантов, выделанных шкур и едва заметного разложения.

— Что это за место? — спросила она.

Её взгляд скользнул по полкам с инструментами и бутылочками, по приколотым к стенам анатомическим рисункам. Со стен свисали предметы, похожие на руки и ноги манекенов, каркасы и кукольные лица с пружинными челюстями. На верстаке лежали шестерёнки, зубчатые колёса, шарниры и банки со стеклянными глазами.

— Здесь была моя мастерская. Я делал кукол для коллекционеров — тщательно проработанных, единственных в своём роде, очень реалистичных. До войны я сумел сделать себе имя.

Он поставил лампу среди скопления деревянных кукольных рук. В дрожащем свете казалось, будто все они тянутся вперёд, пытаясь за что-нибудь ухватиться.

— Мои куклы были особенными. По-настоящему особенными.

Эбби явно стало не по себе. По её глазам, в которых блеснул испуг загнанного зверька, было видно: это место ей не нравится.

Дрожащими пальцами Вуди закурил.

— Понимаешь, Эбби, — сказал он, выпуская изо рта клуб дыма, похожий на нарисованное облачко из комикса, — у меня есть дар. Другие кукольники тоже утверждали, будто обладают даром, но на самом деле он был только у меня. Мои куклы были особенными, потому что я мог заставить их двигаться. Моя жизненная сила наполняла их, оживляла. Это было вроде… ну, вроде переливания. Я мог передавать им то, что находилось во мне.

Эбби обхватила себя руками. Её трясло. Она чувствовала, как от стен сочится могильный холод, и от этого всё внутри кричало: здесь что-то чудовищно неправильно.

— Я слишком много говорю, да? — произнёс Вуди. — Это всегда было моим недостатком. Ну да неважно.

Он взял её за руку, очень осторожно.

— Тебе нужно познакомиться с Аделией. Ради этого мы сюда и пришли.

Он зажёг ещё одну лампу и повёл Эбби дальше, в глубины длинной комнаты, где тени метались по стенам, пока она наконец не увидела то, что висело в углу на стенном штыре.

Эбби издала безумный вопль, вырвалась и рухнула на пол.

— Не бойся. Это всего лишь Аделия.

В свете лампы предстала жуткая, потусторонняя фигура — кукла-труп в серых изорванных саванах и лоскутах растрескавшейся кожи. Она была собрана из обломков кукол и того материала, каким щедра могила. Вместо суставов служили шарниры и петли; иссохшие руки-когти крепились к костлявым деревянным стержням; из полого туловища, заполненного шестернями и блоками, торчали белые, как мел, рёбра.

Эбби закричала и судорожно поползла прочь из комнаты.

Аделия облизнула кожистые губы чёрным языком. Её челюсть на шарнирах распахнулась, осыпавшись дождём пыли.

Не дай ей уйти. Она — та самая.

Вуди бросился следом, схватив молоток.

Идиот, неужели ты ничего не можешь сделать как следует? Я не хочу, чтобы она пострадала! Её нужно взять под контроль, обуздать.

Вуди не хотел этого. Он знал, какие чудовищные вещи Аделия сотворит с девушкой. Но также знал: вмешиваться нельзя.

Когда Эбби, точно краб, боком выскользнула за дверь, он почувствовал, как Аделия сосредоточила на ней свою злобную ярость.

Вернись. Сюда.

Эбби вскочила на ноги, будто собираясь бежать, но вдруг остановилась. Всё её тело окаменело. Руки и ноги не двигались. Она едва дышала. Потом медленно, скованно повернулась. Глаза были полны слёз, рот застыл в беззвучном крике. Словно автомат, она механически вернулась в мастерскую и замерла там с пустым лицом, точно игрушечный солдатик.

Аделия захихикала. Голова её была вывернута на тонкой, как трубка, шее, словно у повешенного. Сквозь шелушащуюся, растрескавшуюся кожу проступал череп. В копне сухих, как солома, волос пауки плели паутину.

Девчонка будет стоять наготове, пока я не прикажу иначе, — сказала она, скрипнув челюстью на шарнирах. — Она моя игрушка, и я буду с ней играть.

Эбби тихонько заскулила.

Вуди трясло. У Аделии появилась новая игрушка. Она будет играть с ней, пока не наскучит, а потом выбросит. К тому времени Эбби и сама превратится почти в куклу… бездумную, сломанную, лишённую души.

Лицо Аделии было рассечено, будто ударом топора. Оно злобно ухмылялось; стянутая швами плоть натягивалась на черепе, разорванные губы обнажали пожелтевшие зубы.

— Теперь она должна танцевать! — пронзительно взвизгнула Аделия. — Должна двигаться и развлекать!

Вуди стоял, холодный как лёд, обливаясь потом. Его знобило, голова кружилась, сердце бешено колотилось, но это случилось: Эбби затанцевала. Она раскачивалась и подпрыгивала, выбрасывала ноги, держала руки над головой, словно балерина, и кружилась по комнате. Делала пируэты, вертелась как жалкая пляшущая марионетка.

Смех Аделии разносился по убежищу.

Так продолжалось довольно долго, пока Эбби окончательно не выбилась из сил и не рухнула на пол, тяжело дыша. Глаза её были остекленевшими и невидящими, как у собаки, попавшей под машину.

Шли дни, и Аделия вынашивала планы, которые, как знал Вуди, будут чудовищными до предела. В ней таились холод и ледяная жестокость, способная превратить любое тепло в лёд. В клетке её рёбер билось чёрное сердце, полное дьявольской злобы и разврата. Когда она закончит с бедняжкой Эбби, от той не останется и столько, чтобы набить подушку.

А ведь такая славная девушка, думал он, пробираясь сквозь вечную пыльную бурю, которая дула и дула, завывая, как призрак, среди выпотрошенного города. Всё вокруг скрипело и дрожало, раскачивалось и стонало. Город походил на смертельно раненого зверя, бьющегося в предсмертных судорогах.

Улица была завалена обломками: опрокинутыми автобусами и фургонами, автомобилями, почерневшими от чудовищного жара взрыва. Здания обрушились сами в себя; столбы телефонных линий и тянувшиеся от них провода спутались на улицах, словно силки. Вуди знал, что забрёл в гиблую часть города. Остаточная радиация здесь, должно быть, всё ещё была очень высокой.

Ты нарочно подставляешься? — подумал он. — Надеешься умереть, потому что не хватает духу покончить с собой? Тогда сними противогаз и дыши. Просто дыши.

Нет, нельзя было думать о таком. Аделии это не понравится. Даже за много миль она слышала его мысли.

На тротуарах и уцелевших кирпичных стенах ему попадались жуткие тени — чёрные силуэты мужчин, женщин и детей. Их тела заслонили ослепительный свет и жар бомбы, на долю секунды приняли на себя вырвавшуюся энергию, а затем испарились. Их последний миг на земле был выжжен вспышкой и запечатлён навечно.

Сквозь бурю он пробрался на следующую улицу. Среди развалин белели сотни костей. Казалось, в тот день люди собрались здесь специально, чтобы умереть.

Пробираясь между ними, он снова подумал об Эбби.

Вуди знал, что время от времени Аделии приходилось отдыхать: даже режущее лезвие её разума, острое, как хирургический скальпель, требовало заточки. В такие часы она впадала в оцепенение и становилась почти беспомощной. Он с трудом сглотнул, замышляя неповиновение, обдумывая открытый мятеж. Тогда он мог бы уничтожить её. Разбить на составные части. Сжечь останки. И Эбби стала бы свободна. Он дал бы ей еды и припасов, велел бы бежать, бежать, бежать отсюда как можно быстрее и никогда не оглядываться. Спасти её было в его силах…

Вуди напрягся.

Что-то происходило. Воздух вокруг словно ожил, и ветер тут был ни при чём. Лежавшие вокруг кости зашевелились. Перекатывались грудные клетки. Стучали бедренные и локтевые кости. Позвонки с костяным перестуком перекатывались, словно игральные кости. Черепа клацали зубами.

— Прекрати, Аделия! Прекрати!

Среди развалин раздался её истерический смех. Он метался вокруг, отражаясь отовсюду.

Я слышу твои мысли, жалкий червяк! — взвизгнула она у него в голове. — После всего, что я для тебя сделала, ты ещё смеешь мне не повиноваться!

Кости собирались вокруг него. Разрозненные скелеты вновь становились целыми. Они поднимались со всех сторон, тянулись к нему фалан6ами пальцев, а из распахнутых челюстей рвались крики. Вуди закричал и бросился сквозь них, разметая скелеты обратно в груды костей.

Думаешь, всё так просто? Я могу сделать хуже. Гораздо хуже, — прошептала Аделия у него в голове. — Есть ещё страшные твари, которых я могу призвать.

— Пожалуйста, — задыхаясь, вымолвил он, спотыкаясь прочь. — Пожалуйста… пожалуйста.

Её смех гремел у него в черепе. Предупреждение было получено. Он не посмеет помочь Эбби. Если посмеет… о Господи, если посмеет, расплата окажется ужаснее всего, что можно вообразить. Сила была у Аделии. Она могла творить самые чудовищные вещи.

В стонущей глубине бури послышался приближающийся грохот гремучника. Аделия призвала его, и теперь он шёл сюда.

— Если бы только она умерла, когда я её убил, — услышал Вуди собственный голос. — Если бы только осталась лежать неподвижно.

Эбби не знала, сколько времени провела в заточении в убежище. Возможно, дни. Возможно, недели. Голова раскалывалась на части. Она открыла глаза. Тело била крупная дрожь. Эбби не сомневалась, что Аделия снова сделает с ней что-нибудь ужасное, снова накажет, как наказывала каждый час каждого дня.

Она не шевелилась.

Почти не дышала.

В убежище стояла тишина, нарушаемая лишь воем ветра снаружи. Эбби знала, что Вуди ушёл. Когда его не было рядом и он не раздражал Аделию, всё порой затихало. А стоило Аделии разозлиться, как Эбби становилась её любимой грушей для битья.

Она лежала на полу у дивана, и только глаза её оставались живыми, беспокойно двигаясь из стороны в сторону. Вуди заставил её вымыться. Наполнил ванну горячей водой, велел вымыть волосы шампунем и оттереть с тела въевшуюся грязь. Было приятно снова пахнуть чистотой. Потом, по приказу Аделии, он нарядил её в расшитое бисером шифоновое платье для вечеринок — одежду, менее пригодную для нынешнего мира, трудно было представить.

Даже если бы ей удалось сбежать, далеко ли она ушла бы в таком платье? Она была босиком. Болел каждый дюйм тела. Аделия заставляла её танцевать. А когда Эбби танцевала недостаточно быстро или не унижалась как следует, её пронзали невидимые иглы. Её обжигали. Избивали. Подвешивали в воздухе за ноги; Аделия полностью ею владела. Она могла заставить её ходить, говорить, кричать и плакать. Могла заставить содрогаться в припадке безумного смеха. Бить себя. Кусать себя. И уже несколько раз, пока Вуди смотрел блестящими глазами, заставляла Эбби трогать себя, мастурбировать с таким исступлением, что та причиняла себе боль.

Аделия наслаждалась её болью, унижением и растаптыванием. Заставляла Эбби задирать платье и дразнить Вуди. Ставила перед ним на колени, принуждала брать его член в рот… и неизменно останавливаться за мгновение до того, как он достигал разрядки.

Ты не получишь удовольствия от этой шлюхи! Я не позволю! — визжала Аделия. — Ах, как тебе хочется взобраться на неё и наполнить своим мужским семенем! Но не бывать этому! Никакого удовлетворения! Ты плохой человек и должен быть наказан! Не смей играть с моей игрушкой без моего разрешения!

К тому времени Эбби уже не была уверена, что сохранила рассудок. Последние месяцы он понемногу угасал, а теперь балансировал на краю огромной чёрной бездны. Аделия сломает её. Это лишь вопрос времени.

Когда она снова начала проваливаться в беспамятство, в голове прозвучал голос, которого она давно не слышала:

Это не Аделия. Ты ведь знаешь.

Вуди проснулся со страхом в животе. Он лежал, вытянувшись на диване, неподалёку распласталась Эбби. В голове он слышал, как Аделия бранит его, критикует, унижает. Но это было воспоминание о том, что случилось сразу после бомбардировки. Как раз перед тем, как он взял топор и…

Слушай.

Разбудил его не кошмар, а нечто совсем другое. Снаружи что-то кружило вокруг дома. Звук был такой, словно одновременно трясли десятки детских погремушек, да с оглушительной силой. Господи, Господи — гремучник. Да, он был там и ждал его. Знал, что рано или поздно Аделия пошлёт Вуди прямо ему в объятия, и тогда он схватит его, сделает частью себя или разорвёт на куски.

Ступай к нему, — насмехался голос Аделии. — Выйди и взгляни на ужас, который сам сотворил; отдай себя ему, пади к его ногам. Он видит тебя во сне. Жаждет обглодать твои кости. Он вопит голосами многих…

Вуди вытолкнул её голос из головы. Он не станет слушать. Не хочет знать. Но перед мысленным взором, как всегда, возникли лица многочисленных жертв Аделии — её игрушек, с которыми она играла до смерти, мучила до безумия, а потом давила, словно насекомых сапогом. Скольких он вытащил в бурю и бросил на улице, как мешки с мусором, — искалеченные, разорванные существа, к тому времени уже едва похожие на людей?

Эбби, подумал он. Её она тоже сломает. Это лишь вопрос времени.

Он не смел шевельнуться, опасаясь, что гремучник услышит даже самый тихий звук. Через некоторое время грохот удалился и растворился в буре. Вуди выдохнул и вытер пот с лица.

Но он вернётся, плохой мальчик, и ты это знаешь, — пообещала Аделия.

А потом принялась хохотать, снова и снова, наполняя его череп безумным хохотом, пока он не закричал.

В тесных пределах угасающего сознания Эбби управлял главным образом звериный инстинкт. Она делала всё, что требовалось, чтобы остаться в живых. Но какая-то разумная часть мозга всё ещё работала. Она наблюдала. Училась. И наконец поняла.

Здесь была закономерность.

Всякий раз, когда Вуди возвращался из очередной вылазки за припасами, Аделия пробуждалась от оцепенения и приходила в возбуждение.

И тогда начинались пытки.

Эбби заставляли танцевать, ползать и разыгрывать представления.

Всегда именно тогда.

Но потом, когда она лежала на полу, задыхаясь и избитая, Аделии приходилось отдыхать. Копить силы для следующего круга унижений. Её безумные забавы требовали энергии — огромного количества энергии. Беда была в том, что к тому времени, когда Аделия наконец отдыхала, у самой Эбби уже не оставалось сил на побег.

Как сейчас, например.

Избитая, в синяках и порезах, Эбби лежала в разорванном, залитом кровью платье. Разум хотел провалиться в небытие, но нужно было сосредоточиться. Собрать остатки сил. Вуди ушёл. Сейчас был единственный шанс. Ещё один сеанс истязаний Аделией мог непоправимо искалечить её.

Стиснув зубы от боли в содранной коже и измученных мышцах, она поползла на животе к двери, словно змея. Через каждые несколько футов останавливалась. Прислушивалась. Ждала. Потом двигалась дальше. Через десять минут такого мучительного, бесшумного продвижения она добралась до двери.

И оказалась на свободе.

Аделия впала в ярость.

В кровавое исступление беспредельного гнева. Вися на своём штыре, она содрогалась и тряслась, скребла пальцами, скрежетала зубами, а саваны вокруг неё шуршали, как занавеси в покойницкой. Чем сильнее становилась её ярость, тем страшнее бушевала буря внутри убежища: бутылки разлетались вдребезги, полки рушились, коробки с сухими припасами взрывались, крышки сундуков распахивались и с грохотом захлопывались. Кукольные руки и ноги срывались со стен и летели в Вуди, словно снаряды. Оторванные кукольные кисти жестикулировали в воздухе.

Моя игрушка! Моя маленькая шлюха! Она исчезла! Ты дал ей сбежать, мерзкий ползучий червяк! Найди её! Приведи ко мне связанной, с кляпом во рту! — вопила Аделия. — Я хочу её! Хочу сейчас же! Ступай и приведи её, не то я сама за ней отправлюсь!

Вуди надел противогаз, пальто и перчатки. Выбежал в пыльную бурю, кружившую с невероятной скоростью. Приходилось всем телом подаваться вперёд, иначе ветер сбил бы его с ног. Раскалённые потоки били со всех сторон, сталкиваясь друг с другом. Пыль стояла густая, как гусиный пух.

— ЭББИ! — закричал он. — ЭББИ! ТЕБЕ НЕ УЙТИ! ОНА СРАВНЯЕТ ВЕСЬ ГОРОД С ЗЕМЛЁЙ!

Здания вокруг дрожали, осыпались и рушились, разбрасывая обломки во все стороны. В воздух взлетали кости. Машины переворачивались. Деревья раскалывались надвое. Земля содрогалась, в ней разверзались огромные рваные трещины, поглощавшие развалины.

Вуди понимал: теперь всё идёт к концу.

Аделия уничтожит мир.

Расшатает его до самого основания.

Разобьёт, как стеклянный шар со снегом.

Эбби станет концом всему. Вся потенциальная энергия, накопившаяся в пожелтевших костях Аделии, высвобождалась постепенно, приближаясь к критической массе. Когда плотина рухнет и эта сила вырвется наружу шквалом всеобщего разрушения, даже ядерные взрывы померкнут в сравнении с ней.

Он брёл вперёд, спотыкаясь и падая, но неуклонно приближаясь к цели. Да, она была близко. Он чувствовал её там, впереди, чувствовал, как нарастает её ужас, как остатки разума рассыпаются под сокрушительной силой апокалиптической ярости Аделии.

Вот она.

Он увидел её. Эбби вцепилась в погнутый столб со знаком «СТОП». Она кричала, а остатки платья развевались вокруг неё лентами и лохмотьями.

— Ты и правда думала, что сможешь сбежать? — спросил он, подойдя достаточно близко, чтобы она услышала. — Она никогда тебя не отпустит!

Лицо Эбби было выбелено пылью. Она стёрла её рукой, закашлявшись.

— Нет… нет, но ты можешь! Ты можешь меня отпустить! Я никогда не вернусь! Уйду далеко-далеко!

— Всё не так просто!

— Именно так!

— Нет!

— Станет так, если ты позволишь!

Он покачал головой. Зачем она говорит загадками, требует невозможного? Разве не видит, что творится вокруг? Не чувствует яростного раздражения, ненависти и извращённой враждебности Аделии? Не понимает, что Аделия — разгневанный бог, которому невозможно противиться? С каждой секундой, потраченной на эту бессмысленную болтовню, она приходила во всё большую ярость.

— Просто отпусти меня! — закричала Эбби, умоляя его. — Освободи!

Вуди покачал головой. У него не было времени объяснять ей, как всё устроено и как было всегда. Как Аделия бесчисленные годы издевалась над ним, оскорбляла, унижала, ломала по кусочку, расколола его скорлупу и вытягивала внутренности петлю за петлёй, пока от мужчины в нём ничего не осталось. Лишь выхолощенный прихлебатель, лишённый собственной воли.

Кукла, да, именно кукла. День за днём она дёргала за твои ниточки, пока ты не потерял над собой власть и не взял топор, чтобы разделаться с этой мерзкой старой каргой.

Да, уж это-то он помнил.

Кровь — сколько же было крови, она брызгала и капала, воняла гнилью и болезнью, как сама ведьма, из которой вытекала.

Но даже тогда Аделия оказалась слишком порочной, чтобы умереть. То, что жило внутри неё, — больной, злобный разум, дьявольская воля к жизни — отвергло смерть. Разрубленная на куски, словно насосавшийся крови червь, она всё ещё жила отдельными частями: они извивались и ползали. Отсечённая голова всё ещё смеялась над ним.

Жалкая, ничтожная жаба! Даже этого ты не сумел сделать как следует! — гоготала она, выплёвывая яд, словно плюющаяся кобра. — Никогда, никогда тебе от меня не избавиться! Я навеки поселюсь призраком в твоих костях!

Изрубленные, окровавленные части тела двигались вокруг него, подступая всё ближе.

Теперь, кукольник, посмотрим, кто здесь настоящая кукла, а кто кукловод! Ты воссоздашь меня! Заставишь снова жить, дышать и ходить!

Обезумев от всего этого, пуская слюни и захлёбываясь воспоминаниями об ужасе, который он сотворил и выпустил в мир, Вуди схватил Эбби и яростно встряхнул.

— Нет времени! Если я сейчас же не приведу тебя обратно, она явится за нами обоими! Неужели ты не понимаешь? — закричал он ей в лицо. — Накажут не только тебя, но и меня…

— Нет, — сказала Эбби. — Она мертва! Она живёт лишь благодаря тому, что находится внутри тебя! Это ты даёшь ей жизнь! Твоя вина наделяет её силой!

Вуди отшатнулся, сорвал противогаз и зажал уши, отказываясь это слушать.

— ЭТО НЕПРАВДА! ЭТО ОНА! ВСЕГДА ОНА ТВОРИЛА УЖАСНЫЕ ВЕЩИ! НЕ Я! ЭТО НЕ Я!

И тут он понял, что уже слишком поздно.

Слишком, чертовски поздно.

Он почувствовал, как энергия бури сосредотачивается, точно луч света. Температура резко упала, изо рта пошёл пар. Холодные пальцы поползли по позвоночнику. Глаза едва не вылезли из орбит. Вокруг него будто расхаживали безымянные тени.

О, пожалуйста! Я вёл её к тебе! Клянусь!

Из клубящихся облаков пыли и мельчайших частиц возникла фигура. Она ковыляла вперёд неровной, скачущей походкой. Эбби увидела её и издала пронзительный, надломленный крик. А когда Вуди взглянул на неё, то разрыдался и обмочился.

Аделия вышла из бури. Заметив их, она ускорилась и почти изящно засеменила на длинных ногах, словно насекомое — палочник или, быть может, богомол. Но ничего изящного в ней не было. Она представляла собой гротескный, перекошенный ужасный манекен, слияние разнородных частей, двигавшихся в щёлкающем, скрипучем симбиозе. Чудовищный сплав дерева и мёртвой плоти, шарниров и шаровых суставов, костей цвета слоновой кости и оживших палок.

Она остановилась в десяти футах от них. Изорванные остатки посеревшего савана хлопали вокруг неё, словно простыня на бельевой верёвке, открывая внутреннее устройство: шестерни, зубчатые колёса и механизмы с жужжанием вращались в выдолбленном туловище. Голова поворачивалась на искривлённой шее, скрученные проволокой кости дрожали, кукольные конечности мезко тряслись. Единственным стеклянным глазом, жёлтым, как моча, она оглядела Эбби и Вуди.

Значит, вы теперь заодно? Моя маленькая кукла и моя любимая игрушка объединились?

Она с треском запрокинула голову. Длинные волосы зашевелились на пятнистом черепе, словно серые черви. Аделия расхохоталась с непристойным восторгом.

Ну, это мы ещё посмотрим! Мой кукольник не станет водиться с такой дешёвой шлюхой, как ты, милочка! Теперь вы оба мои игрушки!

Эбби закричала, вскочила, собираясь бежать… но кровь словно отхлынула от конечностей. Ноги онемели, колени заклинило. Она рухнула.

— Вуди! — закричала она. — Останови её! Пожалуйста, останови!

Но он был бессилен и дрожал. Аделия снова выдернула из него все кости, превратив в обмякшую лужу плоти, в визжащего мальчишку со слезами на глазах.

Аделия должна была наказать его, и он это знал. Она приближалась с убийством в сердце. Пока Вуди рыдал, как и полагается плохому мальчику, она возложила на него костлявые руки, дымившиеся на ветру, словно раскалённые клейма. При их прикосновении его плоть зашипела, как жир на сковороде.

Он закричал от невыносимой боли.

Боль ослепила его, лишила сил, превратила в ревущего ребёнка — именно этого Аделия и добивалась. Только пронзительный голос Эбби сумел выдернуть его из этого состояния.

— Останови её! Останови! — кричала она. — Забери у неё жизнь, Вуди! Останови её! Позволь ей умереть!

И на мгновение Аделия действительно остановилась. Застыла, словно дешёвый манекен в нарочитой позе. Но затем механизмы внутри неё пришли в движение: ремни зашипели, зубчатые колёса завертелись. Нервные окончания налились электричеством. Мышцы дёрнулись. Конечности откликнулись. Лоскутная туша ожила.

Она двинулась к Эбби, скребя воздух когтистыми пальцами. Лицо стянулось в перекошенную предсмертную гримасу. Челюсть на шарнирах открывалась и закрывалась, грохоча, как крышка на кипящей кастрюле.

Её починят и воссоздадут, — завизжала Аделия у Вуди в голове. — Я повешу её на стену, и уже она будет смотреть, какие ужасные вещи я стану делать с тобой!

Её голос гремел в мозгу, словно жертвенный барабан, и Вуди наконец не выдержал. Одно дело — причинять боль ему: его вина требовала наказания. Но он не мог позволить Аделии мучить Эбби так же, как она мучила остальных. Её нужно было остановить. Обожжённый, измученный болью, он поднялся на ноги и преградил ей дорогу.

Как ты смеешь! Как ты смеешь мешать моему веселью! — зашипела Аделия у него в голове, словно вода, превращающаяся в пар.

В ответ он беззвучно произнёс одно слово:

— Нет.

Аделия снова остановилась.

Но на этот раз всё внутри неё заклинило. Механизмы больше не запустились. Шестерни со скрежетом замерли. Ремни загорелись. Зубчатые колёса посыпали искрами. Из ржавеющих внутренностей повалили клубы синего дыма. С последним мучительным визгом, когда голос её растворился в небытии, Аделия вспыхнула. Мумифицированная плоть расплавилась. Волосы загорелись. Соединения сплавились. Проволока, державшая её воедино, лопнула, и она рухнула на землю — дымящаяся груда человеческих останков и грубых кукольных деталей.

Вуди опустился на колени, задыхаясь. Голова раскалывалась, из ноздрей текла кровь. Он был оглушён, опустошён и впервые остался один в собственном сознании.

Эбби смотрела широко раскрытыми немигающими глазами и медленно качала головой. Она знала, чувствовала: что-то было чудовищно не так. С Аделией было покончено, но энергия, исходившая от Вуди, ещё не иссякла.

Из бури донеслись странные звуки: грохот детских погремушек, треск маракасов, торопливый щёлк кастаньет и треск гремучих змей.

Гремучник пришёл.

Эбби услышала шёпот и шипение, скользящий шорох и сухой, как кость, скрип. Буря перестала стонать, словно затаила дыхание. И из клубов пыли, сгустившихся туманом, явился гремучник. Вуди обезумел от страха — скулил, трясся, выплёвывал слова, лишённые всякого смысла.

Гремучник был материальным воплощением тайных ужасов, инкарнацией сплошного зла, обитавшего в сыром подвале его подсознания, высшим проявлением страшной, смертоносной мощи его извращённого телекинетического разума.

Рой кукол.

Скопище жутких сломанных кукол и расчленённых витринных манекенов, сваренных в единое существо, — ходячий кошмар из марширующих распухших пластиковых ног и вздувшихся термоформованных животов, забрызганных завитками засохшей крови. У одних не было ступней. У других — рук. Большинство были безголовыми. Те же, у кого головы сохранились, были лысыми, растрескавшимися и безглазыми.

Рой двинулся мимо Эбби, шепча и шипя высокими, надломленными детскими голосами.

Кукловод. Кукловод. Тот, кто создаёт и разрушает. С нами. Соединён с нами. Становится нами.

Вуди кричал, а они обрушились на него и погребли под своими извивающимися телами. Это было живое и одновременно мёртвое воплощение всех жизней, которые он погубил ради злобной пиявки по имени Аделия, питавшейся его страхом остаться одному и уязвимостью его израненной психики. Вся эта сила перелилась в то, что он знал и понимал лучше всего: в кукол.

На глазах у Эбби, чей ужас всё нарастал, они в буквальном смысле разорвали его на части: оторвали руки и ноги, сорвали голову с шеи, вскрыли тело и вытащили наружу все внутренности.

А когда он умер, вместе с ним умерли и они.

Почти сразу буря прекратилась. Ветер выдохся. Пыль осела. И впервые за долгие, страшные месяцы выглянуло солнце, и Эбби ощутила его тепло на коже.

Мир всё ещё оставался тяжело израненным войной, но его больше не населяли призраки. Он обрёл свободу начать всё заново.

Как и Эбби.

Перевод: Sansa

Черная Вдова

Tim Curran, "Black Widow", 2023

О, как они кричат и вопят, — подумал Мейер, приседая в темноте и прислушиваясь к бумажному шелесту собственного сердца. Он дрожал. Он потел. Он купался в резком запахе собственных желез. Это было совершенно ненормально, как и все остальное, но он заметил, что иногда его мысли имеют запах. Когда он испытывал сильную эмоциональную реакцию, будь то страх, удивление или восторг, запах, исходивший из его пор, отражал его.

Снова раздался крик, и он зажмурил глаза, зажав уши руками. Он гадал, кто это был на этот раз. Боб Мохолик? Кенни Дюшейн? Джимми Канг? Может быть, Денни Фрешал и кто-то из его подручных? Это мог быть любой из них. Их число уменьшалось с каждым днем, так как Вдова забирала их одного за другим, ее прожорливый аппетит никогда не был удовлетворен.

Но не я, — подумал Мейер. — Нет, сэр, не я. Я слишком умен, и эта сучка это знает.

Все было кончено?

На сегодня с убийствами покончено?

— Тихо, — прошептал он себе. — Не искушай ее: она может подслушать твои мысли.

Абсурдная мысль… но иногда, когда он прятался в пыльных тенях своей квартиры, он был почти уверен, что чувствует, как она думает о нем, как ее собственные злые мысли царапают его череп, словно ногти.

Скрип, скрип, скрип…

Осторожно, с бесконечной медлительностью, он убрал горячие, потные руки от ушей. Он прислушался к вентиляционному отверстию. Крики стихли. На смену ему пришло нечто еще более ужасное: детский плач, пронзительные, визгливые голоса, как у голодающих младенцев. Он становился все громче и громче, превращаясь в какофонический визг, от которого у него сдали нервы.

Прекрати это! Прекрати это! Боже милостивый, сделай так, чтобы это прекратилось!

Он затих, как и всегда… как будто… как будто им дали необходимую пищу. Теперь он слышал другие звуки, доносящиеся из вентиляционных отверстий — чавкающие звуки, как будто котята лакают из мисок теплое молоко, как будто голодные рты сосут соски. Наконец, раздался совершенно ужасный, от которого мурашки побежали по коже, мурлыкающий звук, от которого у него скрутило живот.

Через некоторое время он тоже прекратился.

Внизу воцарилась тишина, прекрасная тишина.

Мейер вздохнул. Как же он любил эту сладкую тишину: ничто не движется, ничто не дышит, ничто не ест.

Хотя в квартире было темно, он прекрасно видел. Выживая ночь за ночью, он научился это делать, как житель пещеры. У этой стены лежали его скудные, иссякающие припасы. Рядом — забаррикадированная дверь. Через всю комнату — заколоченные окна, сквозь которые пробивалось несколько молочных пальцев лунного света.

Время от времени он зажигал свечу или пользовался фонариком, но очень редко, потому что запасы свечей и батареек подходили к концу. Как правило, только когда он был в отчаянии. Или напуган. В таких состояниях он пребывал постоянно.

* * *

Он не выходил из здания уже почти три месяца. С тех пор как пропала Марлин. Изредка, только в светлое время суток, он снимал баррикаду на двери и выглядывал в коридор. Он часто находил там вещи: консервы, воду в бутылках, одеяла, свечи. Все, что нужно для выживания. Но кто их оставил? Почему они беспокоились о нем? И если это были друзья, то почему они не пришли сами? Конечно, это была великая загадка. Он прокручивал ее в голове и никак не мог найти адекватный ответ.

Марлин, — подсказывал ему внутренний голос, такой неистовый от одиночества. — Она в здании. Она заботится о тебе. Она демонстрирует свою любовь к тебе.

Но это было нелепо, и он знал это. Если бы она была жива, она бы постучала в дверь. Она не стала бы оставлять вещи, а потом убегать. Какой в этом смысл?

Он мысленно видел, как она стоит у двери в тот роковой день, когда навсегда ушла из его жизни.

— Я так больше не могу, Дэвид, — сказала она. — Я не могу больше находиться в этом проклятом месте.

— У нас нет выбора. Мы не можем выйти на улицу. Пока не можем. Может быть, через несколько месяцев, но не сейчас.

— Мне все равно. Я должна увидеть солнце.

Он пытался предупредить ее о затяжном радиационном фоне, о бандах сумасшедших, которые волчьими стаями бродят по улицам, но все было бесполезно. Она всегда была такой свободной душой, дитя природы, спортивной, независимой и очень авантюрной. Он не мог остановить или сдержать ее так же, как не может остановить ветер.

— Но подумай о ребенке. Пожалуйста, Марлин.

— И в чем он родится, Дэвид? Какая жизнь может быть у нашего ребенка?

— Ты не можешь рисковать, подвергая его воздействию радиации.

— Он уже облучен. Мы все облучены.

На тот момент она была на третьем месяце беременности, и это только начинало проявляться. Она была уверена, что ребенок родится мертвым. Или, если он выживет, его гены будут искажены радиоактивностью. Через некоторое время он уговорил ее не уезжать. Но в ту ночь, когда он спал, она ускользнула.

Он не мог представить ее здесь, живущей в собственной грязи, как и он. Везде царила антисанитария. Это было не место и не жизнь для ребенка, которого она носила. Больше всего он боялся, что она ушла и покончила с собой.

Он, конечно, искал ее, но так и не нашел ни следа.

Вдова добралась до нее.

Он был уверен в этом. Она была одной из первых, но, конечно, не последней.

* * *

Задолго до того, как Вдова начала чистку мужчин, она жестоко расправилась со всеми женщинами. Она появилась из ночи — бесформенная, бессонная, безымянная, незаметный живой ужас, который ненавидел женщин, всех женщин. Она нападала на них безжалостно, ломая кости, раздавливая их, как ореховую скорлупу, полностью обездвиживая. Она лишала их глаз, чтобы они не смели смотреть на нее, вылизывала их из глазниц, вырывала языки с кровавыми корнями, чтобы они не могли кричать. Потом и только потом она убивала их… медленно, садистски, отрывая груди и разрывая то, что было между ног. То самое, что оскорбляло ее больше всего, что делало их женщинами: органы размножения и кормления. Она терпеть не могла других женщин.

Они бросали ей вызов.

Они могли размножаться.

И только она имела право на отпрысков.

Среди мужчин (задолго до того, как ее стали называть Вдовой) велись споры о том, что она собой представляет, как она может наносить такие бесшумные и хирургические удары, и кто она — мужчина или женщина.

Но Мейер знал.

Он знал, потому что слушал.

По ночам он слышал ее через вентиляцию… пение. Пение с ужасным, диссонирующим жужжанием, как у саранчи. И он не сомневался, что голос у нее женский.

* * *

Слушай.

Просто послушай.

Лестница. Лестница скрипела. Квартира Мейера находилась как раз напротив лестницы, ведущей на второй этаж. Он хорошо знал, как она звучит, как скрипят ее древние ступени. Сейчас он слышал их так, словно на них давил какой-то огромный груз. Она приближалась. Боже правый, Вдова приближалась.

Он услышал, как огромное, покрытое щетиной тело движется по коридору, шурша по стенам. Оно остановилось за его дверью, и он даже не осмелился вздохнуть. Он задрожал, мышцы напряглись, рассудок грозил вырваться из зыбких пут.

Контролируй свой страх.

Ты должен контролировать его.

Она может его почувствовать.

Он привлечет ее.

Теперь она стучала в дверь, но без особой силы. Это было безумием, но она стучала так, словно хотела проверить, получит ли она ответ. Идея была нелепой. Конечно, она могла бы пробить ее насквозь, если бы действительно захотела. Теперь раздалось легкое постукивание множества пальцев, а затем звук, похожий на облизывание… как будто она пробовала дверь на вкус. Это продолжалось некоторое время, пока он трясся от страха, потом прекратилось.

Но она все еще была там.

Он слышал ее дыхание, которое постепенно переходило в жидкое бульканье, словно рот был наполнен слюной и переполнен ею. Он почувствовал пронизывающий тошнотворно-сладкий запах, похожий на запах перезрелых фруктов, гниющих до состояния кашицы.

Она хочет войти, — подумал он, — но не пробивает себе дорогу… Как будто хочет, чтобы ее пригласили. Что это значит? Что это значит?

Внезапно раздался истошный вопль, пронзивший его уши, и ему пришлось зажать рот рукой, чтобы не закричать. Это был определенно женский голос, отдававшийся эхом и заставлявший его покрываться мурашками. Он затихал, переходя в низкое, меланхоличное всхлипывание, похожее на горестный плач женщины над могилами своих детей.

Через некоторое время он услышал, как она зашевелилась, скрываясь в тени, и вздохнул. Долгое-долгое время он не смел пошевелиться. Он ждал. Он прислушивался. Тишина была почти непреодолимой. Опасность заключалась в том, что теперь она точно знала, где он находится. Как скоро она устанет от игр и ворвется в квартиру? Потому что она это сделает, и он это знал.

Что, если он был последним?

Эта мысль была разрушительной. Всегда были другие, и они служили ему защитой от нее. Много дичи. Но теперь, да, если он был последним, это был лишь вопрос времени, когда она придет за ним.

— Тебе нужно выбраться, — прошептал он. — Теперь у тебя нет выбора.

Он жалел, что не сделал этого месяц назад, но не сделал, потому что был уверен, что Марлин вернется. Он ждал ее. Иногда он был уверен, что слышал ее шаги на лестнице, и не раз просыпался, думая, что она позвала его по имени.

В другие ночи он слышал малышей. Их непрекращающийся, голодный, жалобный писк. Казалось, это продолжалось часами, постепенно переходя в некое гортанное воркование, как у голубей, но неприятно влажное, словно изо рта, набитого мокрыми листьями.

Это все в твоем воображении. Ты воображаешь это. Никаких младенцев нет. Это просто твое чувство вины, вот и все. Твоя вина перед Марлин и ребенком.

Он говорил себе это снова и снова. Но каждый раз, когда ему казалось, что он изгнал его, оно снова приходило ночью: плач, ужасный плач.

* * *

Это была долгая ночь, но наконец он увидел несколько пальцев света, пробивающихся сквозь щели в досках над окном. Он схватил свою холщовую сумку и запихнул в нее все, что могло понадобиться: фонарик, батарейки, свечи, воду в бутылках, банки с едой и крекеры — все самое необходимое для выживания.

Время пришло.

Он взял свой дробовик, в котором оставалось всего несколько патронов. Осторожно разобрал баррикаду, расшатывая молотком отколовшиеся доски и отбрасывая их в сторону, все время думая о Марлин, о том, как много она для него значила, как она была ему нужна, а без нее он был домом без фундамента, который трещал на ветру, грозясь упасть. Эти мысли были мучительны, но это было лучше, чем признаться в нарастающей паранойе, которая заставляла его внутренности сжиматься, как кулак. Страх подсказывал ему, что Вдова может ждать его снаружи.

Дойдя до последних досок, он приостановился.

Это было необходимо.

— Либо ты сделаешь это, — сказал он себе, — либо спрячешься в свой угол и будешь ждать вечера, когда она снова проголодается.

Он убрал доски, и они с грохотом упали на пол. Шум был удивительно громким. Если бы она была где-то поблизости, то услышала бы его. Он отодвинул засов и отпер замок. Вот и все. Здесь он либо становился мужчиной и встречал опасность как мужчина, либо уползал прочь и дрожал, как побитая собака.

Взявшись дрожащей рукой за ручку, он повернул ее и распахнул дверь. В коридоре было тускло. Сладковатый запах, который издавала Вдова, еще оставался там, тошнотворный, горячий, бродильный, воняющий обглоданной добычей. Он увидел пыль и пустоту. Больше ничего. Он шагнул туда, тяжело дыша. В горле заскребло, как вилкой.

Внутри он дрожал. Его кишки превратились в желе. Казалось, что его кровь остыла и заменена чем-то, что движется по венам, как осадок.

Казалось, здание вокруг него ожило, насторожившись. Он почти слышал, как оно дышит вокруг него, как изнутри стен доносится негромкий шум. Мысленно он ощущал приглушенное гудение нервных окончаний, далекое и вялое биение сердца. Его взгляд устремился к потолку. Над третьим этажом находился чердак. Вот где может находиться ее логово.

Он выкинул эту мысль из головы. Он не мог позволить себе тратить душевную энергию на мрачные фантазии. Окна в обоих концах коридора были настолько заляпаны грязью, что в них почти не проникал свет. А тот, что был, был грязно-желтым. Он включил фонарик, чтобы прогнать тени. Луч раздвинул темноту. Он увидел несколько сморщенных крысиных тушек, которые выглядели так, будто лежали здесь уже давно.

Когда он осторожно двинулся к лестнице, сердце заколотилось в горле. Он стоял на лестничной площадке. В луче фонаря кружились клубы потревоженной пыли. Лестничная клетка была настолько темной, настолько загроможденной эльдрическими тенями, что напоминала пещеру. Тьма была угрожающей. Казалось, она пытается его отпугнуть. В его воображении она была навеяна злобными духами и древними богами. Он не решался войти в нее. Он пошарил светом в проходе. Смотреть было не на что. Ничего опасного. Угроза, которую он почувствовал, была в его сознании, играя за гранью реальности. Его звериный инстинкт пробудился. Он поднялся, как гончая.

Дыша сквозь стиснутые зубы, Мейер начал спускаться. Ему нужно было не упустить приз: первый этаж и дверь, ведущую на солнечный свет.

Он услышал, как на чердаке что-то зашевелилось. Оно то появлялось, то исчезало. Сердце заколотилось от страха, потому что он подумал, не там ли находится Вдова… на чердаке. Не там ли она пряталась все это время? Там, в пыльной, паутинной черноте? Сама мысль заставила его бежать вниз по лестнице, он понимал, что поступает глупо, безрассудно, но ничего не мог с собой поделать. Страх, который он испытывал, превосходил все, что он когда-либо знал. Он владел им. Нажимал на кнопки, дергал за струны.

Сверху послышался стук, удары.

Там что-то двигалось.

Она идет.

Она услышала тебя и теперь идет.

Теперь пути назад не было. Либо он вырвется на свет, либо она найдет его и заставит кричать, разрывая на части.

* * *

Он спотыкался в коридоре второго этажа, понимая, что теперь нет смысла скрываться. Она придет за ним. Это здание было ее охотничьими угодьями, ее загоном, и она не собиралась позволять никому из своей живности ускользнуть. Он услышал скрип лестницы. Она двигалась быстро.

Он подошел к проходу на второй этаж, и то, что он увидел в луче фонарика, остановило его так же уверенно, как рука, толкнувшая его назад.

Он увидел человека.

Что-то похожее на человека.

Оно плыло в темноте перед ним, туманная фигура, похожая на призрака. И тогда он понял. Тогда он понял. Откровение заставило его вскрикнуть, оно обнажило нервные окончания, как оголенные провода. Человек был окутан паутиной, завернут, как мумия. Он свисал с потолка лестничной клетки на одной эластичной нити, как труп на виселице. Нити этого вещества опутывали коридор, как стекловолокна. Стены были покрыты его сетями.

Паутина, — подумал он, наполненный ползучим, неотвратимым ужасом. — Это паутина.

Его свет выхватил еще не менее пяти таких мумий. Это были сморщенные существа. Высушенные, — о, Господи! — высушенные до последней капли. Он видел их лица, выступающие из тонкой паутины, — серые и морщинистые, кожи на них едва хватало, чтобы прикрыть ухмыляющиеся черепа под ними.

Мейер спускался по ступенькам осторожно, но быстро. Он делал это потому, что у него не было другого выбора. Это было логово Вдовы, ее гнездо, и он был заперт в нем, как муха. Либо он совершит побег сейчас, либо… в общем, его разум отказывался рассматривать такую возможность. Мир был полон ужасов, но реальность происходящего была хуже всего, что он видел или мог себе представить: это было безумие. Другого слова для этого не находилось.

Спускаясь на площадку, он отчаянно старался не задеть пряди. Он знал, как это важно. Спустившись, он в ужасе отпрянул, потому что коридор первого этажа был похож на тоннель. Здесь был узкий канал, по которому можно было пройти, и все.

Вдова была уже на втором этаже.

Он слышал деловитое постукивание ее многочисленных лап, пока двигался по каналу, потея и задыхаясь. Сердце колотилось так сильно, что он думал, что в любой момент у него случится обширная коронарная недостаточность. В голове он слышал свой голос, который кричал. Он не прекращался. Он звучал с такой громкостью, что казалось, череп расколется на части.

Ты должен двигаться! Иди к двери!

Да, он знал это, но его мозг… с его мозгом было что-то не так. Хотя он призывал свое тело двигаться, свои конечности идти, ничего не происходило. Слезы катились из глаз, зубы стучали.

И тут он понял, в чем дело: это была Вдова.

Она владела им так же уверенно, как одной из туш, обмотанных шелком. Хотя ему нужно было двигаться, он безнадежно сопротивлялся, как жирная, сочная муха в паутине.

Мысленно он видел, как она приближается к нему: медленно, смертельно, ползучий черный ужас, который свяжет его в шелковые узы. Она прижмется к нему своим вздыбленным телом, тонкие волоски на нем словно шипы, плоть горячая, лихорадочная и отвратительная. А потом она оскалится, обнажив желтые клыки. Ты не можешь двигаться, потому что я этого не желаю, — произнесет ее шипящий голос. — Ты не должен уходить. Ты должен ждать меня, потому что я так долго хотела тебя, и у тебя есть обязанности. Ты должен их выполнить.

Нет!

Он вырвался из мгновенного паралича, его конечности были плотными и тяжелыми, но двигались, продвигая его по переплетенному проходу. Там были еще тела в коконах, много тел. На его лице выступил холодный пот, когда он увидел, что они шевелятся, что они еще не совсем мертвы. Они медленно, вяло извивались в своих липких сетчатых оболочках.

Он увидел знакомые лица — Джимми Канга, Джорджа Холка, доктора Гупты со второго этажа — трупные, морщинистые, истощенные маски, которые улыбались ему, пьяно закатывая глаза. Они не казались страдающими или обезумевшими от ужаса… напротив, они выглядели так, словно находились в муках страсти, тайного восторга, охваченные сладостным вожделением, как мужчины на грани оргазма. Их уста говорили, задыхаясь, о том, что он должен дождаться ее, о восхитительном поцелуе ее прекрасного рта.

Мейер попятился назад, запутавшись в нитях паутины, которая, казалось, ползла по нему, перебираясь на лицо и щекоча шею. Паутина была живой. Она двигалась. Она пыталась сделать его частью себя. Он боролся за свободу, пряди трещали. Они издавали звуки, как струны арфы, вибрировали, пели, пока звук не распространялся по всей сети, резонируя от одного конца здания до другого.

Теперь Вдова точно знала, где он находится.

Из паутинного туннеля вышло несколько пауков, не похожих на тех, что он видел раньше. У них были луковицеобразные тела размером с теннисный мяч, иссиня-серые и блестящие, передвигающиеся на черных ножках, похожих на иголки. Они неслись прямо на него. Мейер не стал медлить и выстрелил в обоих из дробовика. Они взорвались, как водяные шары, выбросив в сеть корчащиеся паучьи кишки, которые болтались, не двигая лапками. Появились еще трое, и он убил их так же быстро. Самое ужасное, что они кричали от боли, как ошпаренные дети, когда он это делал.

Здравомыслие скакало у него в голове, разлетаясь на куски, разрываясь на все возможные части.

— Я УБЬЮ ИХ, ШЛЮХА! — кричал он с такой громкостью, что даже сам испугался. — Я РАЗДАВЛЮ ИХ! НО ТЫ МЕНЯ НЕ ДОСТАНЕШЬ! ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ? ТЫ МЕНЯ НЕ ДОСТАНЕШЬ!

Пауков становилось все больше и больше.

В этом было что-то зловещее и дьявольское — в том, как они вылезали из вентиляционных отверстий, заползали в стены и ползали по трубам. Армия, абсолютная армия, рожденная из паутины, порожденная в отвратительном тепличном изобилии Вдовьего гнезда, в паутинный мир которого превратилось здание. Каждая нить шелка — как один нерв, заканчивающийся в гигантской сенсорной сети.

Он все еще слышал голоса запертых в коконе, слышал их похотливые крики и стоны в своей голове, и все это кружилось в безумных образах. Он упал на одно колено, обезумев от всего этого, видя… да, видя Марлин в своем воображении, милую, прекрасную Марлин, и она сияла, как всегда сияют матери, впервые ставшие матерями. Она стояла и улыбалась ему. Ее губы приоткрылись, обнажив ровные белые зубы. В ее руках корчился розовый ребенок, такой полный, такой толстый, извивающийся комок с восемью ногами.

— ЭТО НЕПРАВДА! ЭТО НЕПРАВДА! Я НИЧЕГО ЭТОГО НЕ ВИЖУ!

Но когда его голос разнесся по коридору, он услышал в своем черепе певучий, скребущий голос Вдовы, жужжащий, гудящий, как голос сирены, доносящийся сквозь морской туман. Он был потерянным и меланхоличным, влекущим его к себе, голос страдания и уныния.

Это был голос Марлен.

Когда ее песня стихла, она заговорила с ним: О, Дэвид, только не дети, пожалуйста, только не наши дети!

Когда его разум, казалось, растаял в черепе в теплый жир, а он хныкал и дрожал, он снова почувствовал этот сладкий запах. Он поглотил его. Такой сладкий, такой тошнотворный, словно он сунул голову в гниющий улей.

Дробовик выпал у него из рук.

Из тени выскочила Вдова — огромная кошмарная фигура, черный паук размером с корову, со вздутым брюхом и сверкающими, как рубины, глазами, рот которой открывался и закрывался, выплескивая черную слизь. Ее тело было покрыто молодыми особями. Они цеплялись за нее, как откормленные клещи… раздутые серые ужасы с идеально круглыми телами, похожими на мягкие мячи, трепещущие и пульсирующие от непристойной жизни. Они издавали пронзительные пищащие звуки, от которых у Мейера заныло в позвоночнике. Бросив ее и помчавшись в его сторону, они стали издавать гортанные квакающие звуки, как огромные жабы.

Они быстро сходились, их веретенообразные ноги вечно маршировали — тук-тук-тук-тук-тук — как металлические штыри, стучащие по полу. Тук-тук-тук-тук-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК…

И в те последние мгновения, когда его воля испарилась и судьба обхватила его холодными, костлявыми руками, он понял, что Вдова — это Марлин, что каким-то образом, в радиоактивном котле города, она соединилась с пауком, образовав единую гибридную сущность. И именно ее он слышал в ночи, когда она рыдала за дверью, ее разбитое сердце, женщина на грани отчаяния, протягивающая руки к отцу своих детей.

И именно она оставила подарки у его двери.

— Моя дорогая, — рыдал он. — О, моя бедная, милая, заблудшая дорогая…

Дети рассыпались веером, рассредоточиваясь по всей сети, и не без удовольствия опутали его шелковыми нитями, натянутыми, как рыболовная леска. Из них они сплели сети и жгуты паутины в сложные геометрические узоры, сплетая их, как старухи за ткацкими станками.

Трудолюбивые. Фанатичные.

Истерический смех клокотал в его горле, в голове крутился вихрь ужаса, Мейер слушал их плач, все они были очень голодны. Они сгрудились над его телом, сотни их, их жадные маленькие рты пронзали его плоть и сосали сладкую, теплую кровь, которая вытекала наружу. Издавая довольные воркующие звуки, Мейер кормил своих детей, слушая, как они прихлебывают из него, ощущая особую, тайную радость отцовства.

Перевод: Грициан Андреев

Червячий помёт

Tim Curran, "Worm Cast", 2023

Если во всём этом и было что-то смешное — хотя что, чёрт возьми, может быть смешного в смерти миллионов людей? — так это то, что Господь с его свихнувшимся представлением о справедливости, свёл, так сказать, дебет с кредитом: всех работящих, трудолюбивых сгрёб лопатой в одну большую братскую могилу, а никчёмных пропойц вроде меня оставил топтать землю… Я знал одно: выпивки кругом осталось навалом, и я собирался надраться вволю.

Когда бомбы разнесли город в пух и прах, мы с Черничным Томом отсыпались после попойки в подвале заброшенной пивоварни на углу Двенадцатой улицы и Элм. Грохот мы услышали, ещё как — город аж до самых корней тряхнуло, — а потом началась вся эта кутерьма. Крики, сирены. Мир спустил штаны, а мы наложили в них от страха, так что засели в подвале с четырьмя бутылками крепкого и парой банок тушёнки «Спэм». Когда три дня спустя мы наконец выбрались на воздух, знакомого мира уже не было. Куда ни глянь — развалины. Дым. Здания ещё тлели. Повсюду обугленные трупы.

Ну, сами понимаете.

Вот такой мир достался нам в наследство. Но рассказать я хочу о том, что случилось месяца через четыре, а может, через пять. Со временем и сменой дней я не особо дружу. Если бы вы лет двадцать сидели на бутылке — или всё-таки тридцать? — у вас тоже было бы не лучше. Так вот, в тот самый день — нравится мне это выражение, помню его из суда, когда легавые загребли меня за бродяжничество и мелкое воровство, — короче, в тот день мы с Черничным Томом сидели на сухую. Ни капли во рту не было уже почти сутки, прикиньте, и тут является старая Глэдис, а за ней Цинциннатский Бык.

— Мальчики, — сказала она. — Ох, мальчики, да вы меня залюбите до смерти, когда узнаете, что мне известно! Верно, Бык?

Он кивнул.

— Оно так и будет.

В лучшие годы Бык выступал на ринге, и с головой у него было не очень — слишком долго его голову использовали как боксёрскую грушу. Но сердце у него было доброе. Уж этого никто бы не отрицал. Конечно, временами на него находило, но на людях он никогда не срывался — просто пробивал кулаками стены, вот и всё. Господи, ну и кулачищи были у этого парня. Клянусь, каждый размером с окорок.

Стоило Черничному Тому увидеть Глэдис, как он сразу понял: сегодня нам перепадёт выпивка. Глотки у нас забило пылью, и требовалось чем-нибудь их промыть.

— Ну что, налетай, честной народ! — закричал он и, как всегда, запел. — Подходи, друзья-соседи, угощаю, всё за мой счёт! Есть фасоль с сосисками и солонина с картошкой! Да-сэр, макароны с чили и венские сосиски — свеженькие, прямо из банки! «Спагетти-Ос», свиные рульки и острый ветчинный паштет! Не забудьте «Бифарони» и пудинг консервированный! А на десерт — сы-ы-ырные равио-о-оли, и почувствуешь себя мужчи-и-иной!

Глэдис и Цинциннатский Бык подошли, улыбаясь, и прихватили несколько банок из наших запасов. Мы поделились с радостью. Люди могли говорить о нас что угодно — а в прежние времена, скажу я вам, ещё как говорили! — но мы всегда были щедрыми. Настоящее братство, которое всем этим семейным обывателям, надутым важным шишкам и наёмным рабам из респектабельных контор не вместить в свои лилейно-белые, штампованные и туго накрахмаленные мозжечки.

Пока Бык пожирал банку чили, не переставая стонать из-за язвы, Глэдис от консервов отказалась и принялась грызть залежалые «Доритос».

— Ну, я весь — внимание, — сказал Черничный Том, потирая мозолистые ладони так быстро, что я ждал, когда из них посыплются искры. — Теперь, выкладывай всё и ни одной подробности не упускай.

Глэдис расплылась в улыбке.

— Винный магазин на углу Двадцать восьмой улицы и Пайпер. Целёхонький. Никто не тронул. Только руку протяни. Там столько горючего, что мы полгода сможем в нём мариноваться. Верно, Бык?

— Оно точно так и будет, — сказал Бык.

Старая добрая Глэдис. На Сладкую Люси у неё был настоящий нюх: если где-нибудь завалялась бутылка, можете не сомневаться — эта девчонка её отыщет. Та ещё была штучка. Умела себя подать. В прежние времена, когда какой-нибудь добросердечный самаритянин заводил с ней разговор о пьянстве, она либо смеялась ему в лицо, либо, если чуяла, что слезливой историей можно выклянчить пару баксов, начинала плести такую трагедию, что вместе со слезами выжимала из слушателя и пятицентовики. Настоящий скорбный номер, будто прямиком с ирландских поминок: что-нибудь о том, будто мать у неё была проституткой, отец-наркоман умер с иглой в руке, а сама она с тринадцати лет ничего, кроме улицы, не знала, Господи помоги.

Пока мы слушали, Глэдис изложила план.

Нужны были всего лишь тележки из супермаркета, которых в нашем загончике имелось предостаточно — нижайше благодарим «Дуэйн Рид», — немного скрытности и целая прорва куража. Последней у нас, разумеется, всегда хватало. Не будь её, чёрта с два мы продержались бы так долго: лежали бы уже много лет кверху пятками, а обглоданные крысами кости белели бы на солнце.

Всё это невероятно меня воодушевило, потому что ничто, чёрт побери, не заводило меня так, как припрятанные запасы выпивки. Я давно так жил и всё ещё держался, несмотря на обморожения, воспаления лёгких, хромую ногу, артрит и больную печень.

Жизнь, конечно, была нелёгкая. Даже до бомб приходилось туго.

В те времена случались дни, когда я приходил в себя, понятия не имея, где нахожусь и как меня туда занесло. Просыпался, щурясь от грязного солнечного света, чуя то мусор, то собачье дерьмо, то свежескошенную траву, проводил заскорузлыми пальцами по лицу и пытался во всём разобраться. Вспомнить.

Но память моя — даже в лучшие дни — была дырявее «Титаника», и чем сильнее я пытался за неё ухватиться, тем быстрее она тонула в чёрной бездне где-то к югу от моих мозгов. Кое-что, конечно, всплывало… обрывки и кусочки, пожелтевшие и зернистые, словно старые фотографии, приколотые к стене сарая. Как мы прикончили несколько бутылок с Тощим Джонсоном и Бобби Каппсом; как клянчили мелочь с Королём Бродяг или Глэдис; как стреляли сигареты у какого-нибудь приезжего или уговаривали простака одолжить на гамбургер.

Но больше я обычно ничего не помнил.

Как сухой лист, меня носило из одной канавы в другую. Ветер заносил в самые чёртовы места — то в мусорный контейнер, то под погрузочную платформу какого-нибудь склада, то на чей-нибудь задний двор. Время от времени я обнаруживал себя где-нибудь поэкзотичнее: в собачьей будке или забившимся в нишу у ресторанной паровой отдушины.

Но такова была моя жизнь, и я слишком далеко зашёл по этой дороге, чтобы пытаться начать другую.

Большинство бродяг, насколько я знал, долго на улицах не протягивали — лет десять, от силы двадцать. Жизнь была тяжёлая, и уж я-то это знал лучше многих. В прежние времена меня периодически подбирали и отправляли на больничную просушку, где сообщали, что жилец я недолгий, что органы у меня распухли и вообще удивительно, как я ещё хожу. Но стоило меня выпустить, как я тут же брался за старое. Иными утрами меня трясло так, что виски приходилось хлебать прямо из суповой миски, а чаще всего после ночёвки под каким-нибудь сараем или на холодном бетоне я просыпался таким одеревеневшим, что часа два-три уходило лишь на то, чтобы размять затёкшее тело.

И после войны, сами понимаете, легче не стало.

Но хватит моей печальной истории. У Глэдис был план, и нам он понравился. Отправляясь в подобную вылазку, следовало соблюдать осторожность. Очень, очень большую осторожность.

Мир вообще и город в особенности изменились самым скверным образом после того, как наши русские братья засеяли страну смертью и от моря до сияющего моря взрастили в голубых небесах ядерные грибы. Те, кто пережил первый удар, радиоактивные осадки и последовавший за ними мор, превратились в настоящих хищников. Злобные звери на двух ногах, готовые перегрызть тебе глотку за буханку чёрствого хлеба. Некоторые просто повредились рассудком — или, если угодно, спятили к чертям: искалеченные души, потерявшие близких, дома и всякую связь с реальностью, превратились в зверей в человеческом обличьи. Любой человек и любая вещь казались им угрозой. Опасные, будто им на колени высыпали целый клубок гремучих змей. За такими следовало смотреть в оба.

Но ещё хуже были организованные шайки — банды, крысиные стаи и религиозные психи. Они сбивались вместе, словно змеи в расщелине, разделяли одни и те же горячечные видения и вели полномасштабные кровавые войны с другими такими же кланами. Они перерезали бы тебе горло ради еды в карманах или одежды на теле.

Вот вам пример: когда Глэдис и Цинциннатский Бык обнаружили нетронутый винный магазин, откопав его из-под завала, точно археологи на раскопках последнего пристанища Тутанхамона, кое-кто из местных оказался этому не слишком рад.

Как выразилась Глэдис:

— Если бы не Бык, мне бы пришёл пиздец вернее, чем лисе в лесном пожаре. Правда ведь, Бык?

Громила хмыкнул.

— Чистая правда.

Случилось вот что: им преградили дорогу трое местных — торчки с мозгами, разваренными, как помидоры, — вооружённые ножами и разбитыми бутылками. По их мнению, мои добрые друзья охотились на чужой территории. Тогда Бык врезал первому в лицо своим кулаком-тараном и преспокойно отправил его в страну сладких грёз. Второй замахнулся бутылкой, но Бык перехватил его за запястье и переломил, как зелёную ветку. Затем добавил два могучих джеба, раздробив ему челюсть и освободив по меньшей мере от пяти зубов.

Третий местный убежал.

И правильно сделал: я уже видел Быка в деле и знал, что следующим, как водится, пошёл бы левый хук. Тот самый, которым он вырубил Бешеного Пса Капински на «Арене». Если бы не русский псих Василев, погасивший Быку свет в «Гардене» — причём некоторые лампочки так до конца и не зажглись, — он бы добрался до самой вершины.

Так или иначе, толкая перед собой тележки, мы углублялись в город, на неизведанную территорию, вытаращив глаза, как зелёные виноградины. Избавлю вас от путевых заметок. Достаточно сказать, что город, который я знал всю жизнь, полностью перекроили. Ориентиры превратились в груды камня. Улицы были перегорожены обломками. Кости валялись повсюду.

Наконец мы добрались.

Бык осмотрелся и дал добро. Взволнованные, как ребятня на Хэллоуин, мы протолкнули тележки через разбитый дверной проём магазина «У Макси: алкоголь со скидкой и всё для вечеринок». Магазину крепко досталось: стены покосились, потолок местами провис. Пол под ногами скрипел и стонал… Но, Господи, какое же нас ждало богатство! Водка, джин, скотч, вермут, ржаной виски, обычный виски, бренди — выбирай яд по вкусу, дружище, и всё имелось в изобилии. Причём не только дешёвая бурда, к которой мы привыкли, но и товар с верхней полки: «Бушмиллс» и «Бумбу», «Грей Гус» и «Бомбей».

— Гляньте, сколько тут бухла, шеф, — сказал мне Бык. — Теперь-то мы заживём.

Уж можете не сомневаться, мы себя не обделили. Забили тележки доверху — и верхние корзины, и нижние полки. А потом, чтобы отпраздновать, пропустили по стаканчику-другому на дорожку. Чёрт возьми, заведение угощало.

Да, всё было как в старые времена: смех, веселье и отличная компания.

И закончись всё на этом, осталось бы сладкое воспоминание, с которым приятно засыпать по ночам. Но на этом ничего не закончилось. Господи помоги, нет, не закончилось.

Всё началось с бутылки, стоявшей на прилавке возле давно мёртвой кассы. Когда полки ломились от выпивки, кто обратил бы внимание на одинокую бутылку на прилавке?

Черничный Том — вот кто.

В прежние времена, когда мы ночевали в какой-нибудь ночлежке при благотворительной миссии или перехватывали еду в бесплатной церковной столовой, там непременно находился какой-нибудь тип — старый пропойца, завязавший и решивший теперь прочесть нам проповедь. Рассказать, как он узрел свет, бросил пить и воздал хвалу Господу. Иногда Черничный Том смеялся ему в лицо и говорил:

— Я пропил больше, чем ты за всю жизнь выпил, Тощий.

Ветераны бутылки обычно смеялись, но ведь это была чистая правда. Может, клопов в его штанах водилось больше, чем в матрасах большинства ночлежек, а грязь покрывала его так густо, что никто не мог с уверенностью сказать, белый он или чёрный. Может, здравого смысла ему недоставало. Но если что-нибудь продавалось в бутылке и успело перебродить — это было как раз по его части.

— Ну-ка, что это у нас тут? — сказал он, ухватив открытую бутылку за горлышко и подняв её к солнечным лучам, пробивавшимся через дверной проём. — Что же это такое? Редкостное пойло в зелёной бутылке!

— Да выбрось ты её, — сказала Глэдис. — На кой тебе чужие объедки, когда у нас своего добра навалом? Мало ли какая зараза теперь кругом ходит. Верно, Бык?

— Оно так, — ответил Бык, не отрывая глаз от бутылок «Уидоу Джейн», которые держал в руках.

С тех пор как Василев отделал его на ринге, Бык никак не мог оторваться от выпивки. Она вошла ему в кровь. И спроси его какой-нибудь бродяга, когда он начал пить, Бык ответил бы:

— Чёрт, шеф, а какой нынче год?

Последним, что он помнил сколько-нибудь ясно, был тот бой в «Гардене». А потом вдруг обнаружил, что уже несколько месяцев как оказался на самом дне с бутылкой сладкого пойла в лапах. Вот, собственно, и вся история.

Черничный Том пропустил совет Глэдис мимо ушей. Понюхал содержимое зелёной бутылки, и глаза у него полезли на лоб.

— Ух ты! Вот это букет, так букет!

Он снова поднял бутылку к свету. Та была наполовину полна, этикетка была сорвана. Там мог оказаться хоть лак для гробов — Том всё равно бы попробовал.

— Вы только поглядите, друзья мои: внутри червяк. Должно быть, какой-то редкий мескаль.

Я забрал у него бутылку и пригляделся к плававшему внутри существу. Червяков в текиле я уже видел, и этот на них совсем не походил. Те были короткими, сморщенными дохляками. Этот же был дюйма три длиной, был пухлым посередине и сужался к обоим концам. Правда, сквозь зелёное стекло толком его было не разглядеть.

Черничный Том решил, что наткнулся на настоящую редкость, и выхватил бутылку обратно. Прежде чем мы успели его остановить, он сделал глоток.

— Вроде фруктовое. Сладкое, — сказал он. — Хорошая штука! Высший сорт!

И, задрав бутылку, осушил её до дна.

— Телу на пользу! И зашло как надо! Улёт! Завтра к этому времени буду срать голубым пропановым пламенем, но до чего же вкусно!

Он снова опрокинул бутылку и всосал толстого червя между губ.

— От одного вида блевать тянет, — сказала Глэдис.

И тут я заметил, что толстый червяк у него во рту шевелится. Черничный Том поперхнулся и попытался его выплюнуть… но проклятая тварь юркнула ему в левую ноздрю.

Мы все это увидели.

Всё произошло в одно мгновение. Что бы это ни было, обычным червяком из мескаля оно точно не являлось. Это было нечто особенное. Нечто ужасное, плававшее в бутылке и, возможно, только и ждавшее такого дурака, как Черничный Том.

Он задыхался, давился, выплёвывал комья розовой пены. Он кинулся на прилавок, ударился о него и рухнул на пол. Тело его бешено извивалось. Мочевой пузырь не выдержал, и я почувствовал запах.

— О Господи! Иисусе милосердный! Вытащите, вытащите, вытащите это из меня! Оно внутри! Оно у меня в грёбаной голове! Оно прогрызает мне грёбаную голову!

Мы попытались схватить его и удержать. Что собирались делать дальше, понятия не имею. Но удержать не смогли. Плоть у него была горячая и жирно-скользкая, глаза закатывались. Из ушей и ноздрей текла кровь. Даже Бык не мог с ним совладать. Том бился и кувыркался. От него повеяло приторным, тошнотворным запахом, словно от сладкого ванильного бисквита, а затем его сменил странный запах рыбы.

Наконец он застыл как камень.

Я посмотрел на Глэдис. Она — на Быка. А потом мы втроём уставились на беднягу Черничного Тома. Я знал, о чём они думают, потому что у меня в голове крутилась та же мысль: он заразился. Его заразил какой-то мутировавший червь. И мы гадали, нет ли поблизости других и не подхватим ли это мы тоже.

— Надо отвезти его обратно, — сказала Глэдис, разом пресекши любые мысли о том, чтобы бросить старого друга.

Мы выложили всё из тележки Черничного Тома, и Бык осторожно, словно ребёнка, поднял его и уложил внутрь. На лице Тома начали вздуваться ярко-красные узелки — размером и цветом примерно со спелую клюкву.

Примерно тогда, как мне помнится, пол издал стон — всем стонам стон, и рухнул под нами, сбросив нас футов на пятнадцать вниз. Как мы не переломали себе руки и ноги — одному Богу известно.

— Все целы? Все в порядке? — спросила Глэдис. — Не дёргайтесь, сейчас свет устрою.

Внизу стояла кромешная тьма. Глэдис всегда носила привязанный к поясу пластиковый мусорный пакет «Хефти». Она называла его мешком с нужностями. Чего там только не бывало: пластыри, запасные носки, средство от насекомых. Она чиркнула спичкой, зажгла свечу, и мы смогли оценить, в какую передрягу угодили.

Мы оказались в чём-то вроде подвала или тесного подполья. Над головой громоздились обломки: балки и лаги, зажатые между секциями перекрытия. Со всех сторон нас окружал завал. Пространство было футов десять на пятнадцать, самое большее. Ноги вытянуть можно, но не более того.

При свете свечи лица у нас были мрачнее некуда. Спасатели за нами не придут. Но больнее всего было смотреть на всю ту прекрасную выпивку, разбившуюся об пол.

Итак, всё у нас ныло, мы кашляли и ждали, пока осядет пыль. Что теперь? Предприимчивости нам было не занимать, и мы с Цинциннатским Быком принялись тщательно изучать положение.

А положение было дрянь.

Через стены нам не выбраться. За разбитым гипсокартоном тянулось месиво из бетона и извивающейся арматуры. Даже будь у нас кувалды и кирки, провозились бы неделями. Бык попытался сдвинуть одно из стропил над головой, но сверху посыпалось ещё больше обломков.

Мы влипли по-настоящему.

Погребены заживо — вот подходящие слова.

К тому времени Глэдис уже вытащила Черничного Тома из упавшей вместе с нами тележки. Он всё ещё не приходил в сознание. Я начал думать, что уже никогда и не придёт.

Не стану тянуть: оказавшись в ловушке, мы хлопотали вокруг него, как наседки вокруг цыплёнка. Привести в чувство не могли, заставить съесть хоть что-нибудь из оставшегося у нас в карманах или сделать глоток — тоже. Он просто лежал, обливаясь потом и источая какой-то перебродивший смрад. Стоило нам осмелиться ткнуть один из узелков на его лице, как тот начинал дрожать, словно желе. Кожа у Тома к тому времени стала желтушной, а когда Глэдис раздвинула ему веки, оказалось, что глаза залиты кровью.

— Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное? — не раз спрашивала она меня.

По правде говоря, не видел. Я долго жил на улице и навидался всяких ужасов, поневоле набрался вполне сносных познаний в простейшей медицине… но то, что завладело Черничным Томом, лежало за пределами моего понимания — да и вообще чьего-либо, как мне казалось.

Радиация натворила немало странного. Я видел несколько мутаций, и смотреть на них было неприятно. Слышал и слухи о других тварях, которые выползали по ночам и охотились на неосторожных.

Раньше я всему этому не особенно верил.

Теперь уже не был так уверен.

Но позвольте рассказать, что случилось дальше.

Итак, прежде всего: мы и вправду оказались в ловушке. У нас было несколько уцелевших бутылок водки. У Цинциннатского Быка — пара банок сардин. У меня — две упаковки сыра с крекерами. А у Глэдис в мешке с нужностями нашлись банка яблочного сока, коробка макарон с сыром «Крафт», пять свечей и коробок спичек.

Вот и все наши запасы.

Еды, пожалуй, хватило бы дней на пять, если растянуть: регулярно питаться мы не привыкли, предпочитая обедать из бутылки.

Следующий вопрос: надолго ли хватит пригодного для дыхания воздуха? Я поджёг от свечи сухую щепку дранки. Как и предполагал, наглухо нас не закупорило. Дым утянуло вверх, в щель между балкой и нависшим куском перекрытия, который так и норовил рухнуть.

Значит, воздух у нас был.

А теперь вернёмся к Черничному Тому. С ним явно творилось неладное. Ему было не выкарабкаться, и мы это понимали. Его заливало потом, он заметно распух, а время от времени его колотил озноб. Что сотворил с ним этот проклятый червь, мы даже представить не могли.

Все мы были напуганы, и, как выяснилось, то, что нас заживо замуровало под землёй, было наименьшей из наших бед.

Бык вбил себе в голову, что, если сдвинуть одну из балок над нами, откроется проход, куда мы сумеем протиснуться. Я попытался объяснить ему, что сверху на нас давит не только магазин, но, вполне возможно, ещё и два этажа над ним. Насколько мы знали, рухнуть могло всё здание целиком. Но Бык… грубую силу он понимал, а вот думать головой было ему не по части. Впрочем, попытаться что-нибудь мы всё равно были должны.

Он налёг на балку всем весом, и я присоединился.

Нам удалось сдвинуть эту здоровенную деревяшку примерно на фут — и тут, как я и опасался, началось форменное дерьмо. Беспорядочное нагромождение проломленных половиц, стоек, досок, отопительных воздуховодов и чёрт знает чего ещё издало протяжный стон, после чего вниз хлынуло несколько сотен фунтов обломков, едва не похоронив меня. Кусок железной трубы качнулся сверху и врезал Быку по голове. Он рухнул точь-в-точь как тогда, когда Василев осыпал его серией левых джебов, а затем уложил правым кроссом, которым можно было расколоть шлакоблок.

Спокойной ночи, милый принц, как говорится.

Пожалуй, наблюдай вы за нами со стороны, всё могло бы показаться смешным — словно в старой короткометражке студии «Коламбия»: я с ног до головы в кирпичной пыли, будто меня обваляли в муке, и бедняга Бык без сознания. Будь это один из мультиков, которые я смотрел в детстве, глаза у него закатились бы белками и на них высветилось бы «НЕ ДЛЯ ПРОДАЖИ», как на старом кассовом аппарате.

Очнулся он почти через час — перепуганный и готовый махать кулаками.

— Что за хрень? — потребовал он объяснений. — Где, к чёрту, я?

Понадобилось время, чтобы втолковать ему, что произошло. С тех пор как русский основательно его отделал, а Бык пристрастился к бутылке, с головой у него было совсем плохо. Даже в хороший день память напоминала решето. Как и следовало ожидать, последних двенадцати часов он не помнил вовсе.

— Значит, мы в ловушке, шеф? Совсем мне это не нравится.

Глэдис удалось его успокоить, и после этого он угрюмо засел в углу с бутылкой «Грей Гус».

— Как-нибудь выберемся, — пообещал я.

— Конечно, шеф, конечно. Только не пойму, о чём ты думал, когда вообще притащил нас сюда.

Ну и ну.

Но главным поводом для беспокойства оставался Черничный Том. Лучше ему определённо не становилось. Наконец Глэдис предложила всем поспать и не тратить свечи. Она была права: может, отдых прочистит нам головы и мы придумаем, как выбраться.

После нескольких лечебных глотков водки я отключился почти сразу. Свернувшись на полу, проспал, должно быть, несколько часов, пока кто-то не начал меня трясти. Я решил, что это Бык ищет ещё сладкой водички, но это оказалась Глэдис.

— Тихо, — прошептала она мне на ухо. — С Черничным что-то происходит.

Я прислушался. Сначала слышал только храп Быка, но потом — да, появились и другие звуки… треск, будто ломали ветки. Или кости. Следом раздалось приглушённое скрежетание. Звуки были чего-то влажного и резинового

Глэдис чиркнула спичкой и зажгла свечу. Бык отсыпался в углу, положив голову на те самые обломки, которые едва меня не погребли. А футах в четырёх от него лежал Черничный Том.

За те часы, что мы спали, его раздуло, как проклятый воздушный шар. Прямо у нас на глазах пуговицы его пальто одна за другой отлетели прочь. Я услышал, как затрещали швы.

— Не может быть, — сказал я. — Просто не может.

Но могло. Господи помоги, ещё как могло. Том дёргался, по телу пробегали странные судороги. Узелки на лице кровоточили. Но хуже всего выглядело само лицо: жёлтое, как сыр, глаза выпученные и розовые, а рот вытянулся в подобие овала, словно Том пытался закричать. Рыбная вонь стала ещё сильнее. Ноздри выедала начисто.

А потом произошло кое-что ещё. Мы оба это услышали и сперва, кажется, решили, что нам мерещится: изо рта Черничного донёсся шёпот — нежный, тихий, певучий голосок, словно у ребёнка.

— Да-ди-да, — пропел голосок. — Да-да-ди-ди-да…

У меня по коже поползли мурашки. Глэдис стиснула мою руку. Её ладонь была горячей, потной и дрожащей. В колеблющемся свете свечи мы увидели, что губы Тома не двигались. Рот всё так же был растянут в овал, раскрытый до предела.

Голос шёл изнутри него.

— Да-да-да, ди-да-да…

Мы с Глэдис продолжали за ним наблюдать. Отвести глаза не решались — вдруг из него что-нибудь выползет. Того жуткого голоса мы больше не слышали, но и звуков, доносившихся изнутри, хватало, чтобы желудок сводило. Что бы тот червь с ним ни сотворил, судя по всему, он ещё не закончил.

Минут через десять или пятнадцать всё стихло, и Том просто лежал с открытым ртом и неподвижным взглядом. Наверное, следовало подойти, проверить, нельзя ли чем-нибудь помочь, но к тому времени мы слишком перепугались. Что бы там ни происходило, хорошего в этом не было ни черта.

Прошёл по меньшей мере час, прежде чем мы решились задуть свечу.

Хотелось бы сказать, что после этого всё пошло на лад, но ничего подобного. Мы с Глэдис выдули бутылку водки, чтобы расслабиться и перестать трястись. Похоже, помогло: так вместе и уснули. Проснулись много часов спустя в пьяном отупении — состоянии, обоим нам хорошо знакомом. Мы слышали, как Бык расхаживает вокруг своей тяжёлой поступью.

— Что-то тут есть, — повторял он. — Должно быть что-то. Не у меня в голове. Нет, не в голове. Я больше не больной.

Глэдис чиркнула новой спичкой и зажгла свечу. Бык стоял и смотрел на нависший потолок, без конца мотая головой. Черничный Том снова двигался — резко дёргался, словно машину с восьмицилиндровым мотором мотало на проскальзывающей передаче.

— Что такое, Бык? — спросила Глэдис.

— Голос, — ответил он. — Слышал, как мне пел маленький ребёнок. Во сне слышал. И когда проснулся — тоже.

Мы не стали пытаться объяснить, что голос шёл из Черничного Тома. Быку и простые вещи втолковать было нелегко — например, что время от времени нужно что-нибудь есть или что в штаны ходить нельзя, — куда уж тут до такого. В конце концов Глэдис усадила его, взяла за руку и заговорила своим спокойным голосом, как с перепуганным ребёнком, который не понимает большого и страшного мира вокруг.

А я? Я просто сидел и смотрел на Черничного Тома, пока в голове одна за другой прокручивались страшные истории. Вспоминал всех врачей, которых повидал за эти годы, когда суд отправлял меня на просушку в психушку. Они осматривали меня снаружи и изнутри, привязывали к койке, тыкали иглами и всё говорили, говорили этими своими бледными, стерильно-клиническими голосами. Спрашивали, зачем я пытаюсь себя убить, ковырялись отмычками в моей голове, стараясь добраться до детства и понять, с чего это я так развалился. Интересно, что бы они сказали о Черничном Томе?

Не успела Глэдис успокоить Быка — он свернулся, положив голову ей на колени, как сонный щенок, — как из Черничного снова послышались звуки. Только теперь они стали куда яростнее: звуки, как что-то рвали и раздирали, будто собаки, влажно чавкая, грызли кости. Тело его подпрыгивало, словно карп на крючке. Бык от всего этого заскулил.

С тех пор как червь юркнул ему в ноздрю, прошло уже далеко за сутки. Может, и все двое. В темноте без солнца и луны время ничего не значило. Я до смерти перепугался. Глэдис тоже. Что бы ни случилось, разбираться с этим пришлось бы нам. Как бы жестоко это ни звучало, я уже думал, что Тома, возможно, стоит убить. Перерезать горло осколком бутылки или проломить череп. А когда червь выползет — размозжить его в кашу.

В нашем состоянии мы не решались даже задуть свечу. Оказаться в темноте рядом с тем, во что превращался старина Черничный, было выше человеческих сил.

Не знаю, сколько ещё прошло времени, но, кажется, мы уже жгли третью свечу. И тут он сел.

При виде этого у меня внутри всё сжалось в кулак: Черничного Тома больше не было. На его месте сидело обмякшее, дряблое нечто, будто совершенно лишённое костей. Оно двигалось по-змеиному — извивалось, сворачивалось кольцами, словно губчатый человеческий головастик. Рот по-прежнему был широко открыт… настолько широко, что уголки разорвались от напряжения. Внутри что-то шевельнулось. Я увидел лишь мельком: блестящее, тёмное, похожее на плоть пиявки. Правый глаз превратился в кровавый струп, а левого не было вовсе. Глазница была разорвана, словно взорвалась, — называйте как хотите, — и стала размером с мяч для софтбола. В глубине её виднелся другой глаз, чёрный, как чёрная патока.

Вот что мы увидели.

Глэдис вскрикнула. Может, и я тоже — не знаю. Помню только, как кишки медленно поползли вверх по горлу.

Черничный продолжал извиваться, шевелясь этими вялыми волнами. Плоть на горле лопнула, и внутри я увидел не мясо и сухожилия, а раздутые белые сегменты, как у личинки.

Это был червь.

Он распух, вырос внутри Тома и теперь толщиной почти не уступал его шее.

И я понял почему.

Господи помоги, но я понял.

Он пожирал Тома. Все те звуки были звуками кормёжки — червь ел его изнутри, набивал брюхо его плотью. Теперь он стал огромным и носил кожу Тома, словно обёртку.

Он посмотрел на нас… или оно посмотрело.

А затем произошло нечто, превосходившее всё, что я мог вообразить. Из зияющей ямы рта показалась та самая блестящая штука, которую я уже видел. Не знаю, что это было в точности… что-то вроде трубки для кормления или, наверное, хоботка. Это был длинный и толстый, мягкий и рыхлый отросток толщиной с раскрытый рот Тома, с присоской на конце. Он маслянисто блестел, был усеян мелкими бугорками и сочился слизью, похожей на сопли.

Он просто свисал изо рта, пульсируя, словно хобот слона, только сделанный из мягкой, студенистой плоти.

Сказать «мерзость» — значит не сказать ничего.

Я снова почувствовал тот сладкий запах ванильного бисквита. От него хотелось вывернуть наружу все внутренности. Но стоило мне вдохнуть поглубже, как голова закружилась и поплыла, словно от веселящего газа. На одно короткое мгновение, пока запах заполнял мне череп, я вовсе не ненавидел червя… Более того, мне хотелось стать следующим. Звучит безумно, но, должно быть, дело было в каких-то гормонах — химическом оружии, которым он подавлял страх и снимал запреты, заставляя тебя желать стать его частью. И в голове, клянусь, звучал тот детский певучий голосок: да-ди-да… да-да-ди-ди-да… Он разливался эхом, согревая меня и наполняя уютной истомой.

А потом всё это разом исчезло: червь исторг мерзкую рыбную вонь, и меня затошнило. Запах становился сильнее по мере того, как тварь приходила в движение, извиваясь, словно питон. Пока мы втроём сидели, парализованные и беспомощные, хоботообразный отросток принялся пожирать Черничного Тома. С влажным чмоканьем он высасывал плоть с его лица… сожрал губы, обглодал нос, разрывая хрящ на мясистые волокна и всасывая их внутрь. За считаные секунды лицо Черничного Тома было содрано и проглочено, и теперь он походил на нечто с анатомического стола.

Напоследок отросток с чавкающим звуком высосал оставшийся глаз.

Мы втроём дрожали от ужаса и отвращения, но не двигались. Возможно, просто не смели. И тут Бык сорвался. Он издал дикий крик, в котором смешались чистый ужас и чистая ярость, вырвался от нас, вскочил и бросился на Черничного Тома. Он двигался быстро — слишком быстро, чтобы мы успели его остановить. Мы с Глэдис попытались схватить его, крича по имени, но он выскользнул.

Он набросился на хоботок и на то, к чему тот крепился, словно снова оказался на ринге. Обрушил град сокрушительных правых и левых, мотая тварь из стороны в сторону. Каждый раз, когда Бык отдёргивал кулак, за ним тянулись нити липкой слизи. Потом, поняв, что эта дрянь приклеила его намертво, хобот раскрылся и брызнул ему в лицо чем-то вроде игрушечной липкой паутины из баллончика. Быка опутало. Он попытался содрать нити с глаз, но лишь приклеил руки к собственному лицу. Затем рухнул на колени.

Не знаю, чего я ожидал, но раздался треск разрываемой плоти, и червь вырвался из останков Черничного Тома, словно кот из мешка. Его хобот поглотил голову Быка. Теперь, освободившись, тварь оказалась гигантской опарышеобразной тварью из раздутых белых сегментов и источавшей мерзкий серый студень. К ней всё ещё тянулись лоскуты тканей Черничного Тома, но от него самого осталось не больше, чем червячий помёт — пустая оболочка, вычищенная изнутри.

Червь взялся за Быка и расправился с ним быстро. Как змея размыкает челюсти, чтобы проглотить мышь или крупное яйцо, его эластичная плоть растянулась вокруг головы Быка, затем вокруг плеч, втягивая его внутрь до самого живота. К тому времени он уже не шевелился. Мы ничего не могли сделать. Глэдис билась в истерике, и мне пришлось удерживать её изо всех сил: Бык был ей почти как сын.

Переваривая его, червь издавал те же скрежещущие и хрустящие звуки. Примерно за десять минут — десять минут живого кошмара — Бык исчез. От него осталась лишь огромная выпуклость внутри червя, которую тот медленно и деловито перерабатывал. И я понимал: когда он закончит, станет вдвое больше.

А потом по очереди примется за нас.

Иначе и быть не могло.

Мы с Глэдис просто сидели, вцепившись друг в друга, пока тварь пожирала Быка, сокращаясь странными дряблыми волнами и издавая чудовищное чавканье и хлюпанье. Как и подобало таким, как мы, мы открыли последнюю бутылку «Грей Гус». Выпили её целиком, пока бесформенный червь продолжал кормиться, похожий на раздутую семенную коробочку.

Что произошло дальше, помню смутно. Сколько бы мы ни пили, опьянеть не удавалось. Это факт. Мы тянулись к алкогольному забвению, благодаря которому наша жалкая жизнь становилась терпимой, но не могли до него добраться. Возможно, меня всё-таки накрыло сильнее, чем я думал. Наверное, я отключился. Может, выпивка вместе с напряжением погасила мне свет. Но когда я снова открыл глаза, Глэдис кричала.

По ней ползали черви.

Я сам видел. Они были повсюду — на лице, в волосах. Она срывала их руками, но это не помешало одному юркнуть ей в ноздрю, а другому — с сочным звуком забраться в ухо, словно ребёнок втягивает губами нитку спагетти.

Они ползали и по мне.

Я сорвал с себя штук пять или шесть и тут увидел, что гигантский червь лопнул, обнажив розовые мясистые внутренности. Белые кости Быка были разбросаны вокруг, словно тварь их изрыгнула. Из разорванного тела вытекало нечто вроде лужи желе — жёлтого, как бульон из куриного супа. В нём клубился спутанный ком из сотен и сотен макаронин — незрелых червей.

Один за другим они выплывали наружу и устремлялись к нам, чтобы завершить свой чудовищный жизненный цикл. Тут я окончательно сорвался. Это было уже слишком. Я метнулся через помещение, подпрыгнул и ухватился за самую толстую балку, до которой смог дотянуться. Вниз рухнула гора обломков, кирпичей и кусков перекрытия. Я выбрался из-под обвала, а червя завалило.

Я увидел свет.

Снаружи был день.

Я подпрыгнул, ухватился за трубу и подтянулся, отчаянно ползя и пробивая себе дорогу наверх, пока наконец не выбрался из руин.

Вот и всё.

Вот какую историю я хотел вам рассказать. Вы, наверное, думаете, что я всё выдумал, что это был всего лишь пьяный бред — результат того, что я столько лет медленно варил собственные мозги в алкоголе. Может быть. А может, и нет. Могу сказать лишь одно: всё произошло именно так, как я рассказал. С тех пор как я выбрался из того подвала или подполья — чем бы оно ни было, — прошло три дня. Я просто пытаюсь предупредить: под этим городом живут, можно сказать, черви-мутанты, и однажды они поднимутся, чтобы выследить последних из нас.

Да-да, валяйте.

Уходите.

Я предупредил. Больше я ничего не могу. Всех моих друзей теперь нет, и теперь я один на улицах. Зато у меня полно еды — свинина с фасолью, тушёнка «Спэм» — и достаточно хорошего пойла, чтобы заглушить боль. Но я один. Господи, до чего же я одинок.

А может, вовсе и не один.

Иногда мне кажется, будто внутри меня что-то ползает. А прошлой ночью мне почудилось, будто внутри что-то скрежещет. И эта боль… О Господи, какая же боль.

Чувствуете запах?

Чуете?

Сладкий, как ванильный бисквит. Приятный, правда? Очень приятный. Напоминает о днях рождения в детстве. От него хочется есть, хочется вернуться в лучшие времена.

Да-ди-да, да-да-ди-ди-да.

Этот прекрасный голос. От него так тепло и спокойно, словно я стал частью чего-то гораздо большего, чем я сам, — большего, чем весь мир.

Да-ди-да.

Да-да-ди-ди-да…

Спокойной ночи, милый принц, как говорится.

Перевод: Sansa

Радиоактивные осадки

Tim Curran, "Fallout", 2023

Через две недели после того, как оно забрало Нила Штрохайма, оно вернулось. Оно зависло над поросшей травой вершиной холма на окраине Портерфилда — клубящееся бело-жёлтое облако, которое, стоило солнечному свету упасть под нужным углом, начинало поблёскивать, словно слюда. Было в нём нечто такое, что заставляло людей смотреть. Оно притягивало взгляд, подчиняло себе воображение и вселяло почти безотчётный страх.

— Не может быть, — сказала Молли, удерживая Кейтлин на одном округлом бедре. — Не могло оно вернуться так скоро. Ещё и месяца не прошло.

Билли К., стоявший вместе со всеми на Фуллер-авеню, которая обвивала Портерфилд, точно верёвка, лишь покачал головой.

— Может, у него время течёт совсем не так, как у нас. Как думаешь, Джордж?

Джордж пожал плечами.

— Вернуться оно могло только по одной причине — проголодалось, — сказал Гас. — А вы знаете, что это значит.

Кто-то велел ему заткнуться, а кто-то другой пригрозил, что, если он не прекратит свои мрачные пророчества, то недосчитается зубов. Здесь собрались почти все жители Портерфилда, пережившие войну, — человек шестьдесят. Они боялись. Ворчали. Вспыхивали ссоры. Пара молодых парней сцепилась и принялась толкаться. Билли К. их растащил.

— А ну прекратите, — сказал он. — Хватит вести себя как зверьё. Джордж не для того сюда пришёл, чтобы слушать весь этот балаган. Правда, Джордж?

Джордж вздохнул.

Задолго до того, как упали бомбы, он был никем и ничем. И скучал по тем временам. От природы он был замкнутым человеком — из тех, кто мог скоротать послеобеденные часы под деревом, с книжкой в мягкой обложке или за угольными набросками в альбоме, предаваясь мечтам. Но теперь всё изменилось. Он оказался в центре внимания. Впервые в жизни он что-то значил. Все хотели знать, что он думает, что чувствует и не нужно ли ему чего-нибудь — чего угодно, чёрт побери, — чтобы именно они могли ему это дать. Не потому, что он им нравился. Просто они до смерти его боялись.

Оглядывая собравшихся, чьи мышиные глазки-бусинки блестели от ужаса, он подумал — и далеко не впервые:

А ведь я мог бы этим воспользоваться. Стать королём. Да я мог бы быть для них грёбаным богом, если бы захотел.

Но он не хотел. Он хотел лишь, чтобы его оставили в покое. Не хотел, чтобы ему лизали задницу, оказывали услуги, униженно ползали перед ним и тёрлись о ноги, точно голодные кошки. Они вели себя так только из-за Рэда.

И вот к нему подошла Молли — как он и знал, что подойдёт. Она передала ребёнка сестре и придвинулась совсем близко, так что её пышная грудь прижалась к его руке. Молли была привлекательной девушкой. После рождения ребёнка она упорно возвращала себе прежнюю форму и теперь снова стала подтянутой, какой была в девятнадцать. У неё были дымчато-голубые глаза и полные чувственные губы.

— Эй, Джордж, — сказала она, обдавая его ухо горячим дыханием. — Почему бы тебе не зайти ко мне сегодня вечером? Повеселимся.

Билли К. услышал — он стоял всего в паре футов.

— Отличная мысль, Джордж. Я принесу одну из своих курочек — есть у меня жирная наседка, тебе понравится, — а Молли зажарит её для тебя на углях, как ты любишь.

— Только не сегодня.

— Пожалуйста, Джордж, ну пожалуйста, — прошептала она почти умоляюще.

И он знал: не будь рядом остальных, она именно так бы и поступила — стала бы умолять. Молли облизнула губы, убедившись, что он это заметил. Она была готова на всё, лишь бы спасти себя и дочь.

Если ты думаешь, Молли, что мне всё это нравится, то ошибаешься.

— Не могу.

— Почему эту проклятую штуку просто не унесёт ветром? — спросила Уинни Роуз.

Она была стара, и память у неё уже подводила. Каждый раз, когда появлялось облако, она задавала один и тот же вопрос.

Впрочем, вопрос был вполне разумным, понимал Джордж, потому что ветер действительно дул. Не ураган, конечно, но достаточно сильный, чтобы гнать листья по улице и пускать волны по высокой траве на холме. Чёрт, даже ветви деревьев раскачивались. Так что облако он уж точно должен был унести… Почему же не уносил?

Потому что оно здесь не случайно, а намеренно. Оно здесь, потому что хочет здесь быть.

Джордж неотрывно смотрел на него. Облако походило на огромный туманный шар плазмы футов двести в поперечнике — сияющий, слегка фосфоресцирующий. Он не мог отвести глаз. Внутри начали проступать какие-то формы, намёки на движение. Словно смотришь на помехи в телевизоре: если глядеть достаточно долго, начинаешь различать узоры и смутные изображения.

— Что мы будем делать, Джордж? — спросила Молли с придыханием.

— Ты и сама знаешь, что он сделает, — сказал Гас Пиплз.

Джордж едва не рассмеялся. Как человек Гас был почти полным ничтожеством. До того как упали бомбы, он мало чем отличался от городского пьяницы. Гнал самогон на кислой браге в хижине посреди леса, напивался до беспамятства, подолгу сидел в окружной тюрьме и крал всё, что не было приколочено. Но он был реалистом. Понимал, что к чему. Остальные могли притворяться, будто всё как-нибудь образуется, но Гас знал правду. И именно поэтому никогда не пытался подольститься к Джорджу.

Презирая сам факт собственного существования, Джордж отстранился от Молли.

— Пойду приведу Рэда, — только и сказал он.

И несколько человек в толпе заскулили.

Жители Портерфилда достигли немалого мастерства в самообмане. В городке это превратилось почти в искусство. Они открыто твердили друг другу, что большинство из них выжило благодаря горам. Те высились со всех сторон, преграждая путь смертоносному радиоактивному излучению, уничтожившему другие поселения. Горы, утверждали они, поворачивали ветры вспять, и потому Портерфилд, укрывшийся в глубокой долине, остался невредим. В самом городе радиационный фон был почти нормальным, зато за горами всё ещё пекло насмерть.

Вот в это они и заставляли себя верить, знал Джордж.

И будто бы всё благодаря тем же горам колодезная вода оставалась свежей и чистой, ручьи в долине были прозрачны и полны жирной форели, урожаи — обильны, а скот — почти неестественно здоров.

Но причина, разумеется, заключалась не в этом.

Горы, несомненно, помогали, однако не могли остановить падающие с неба радиоактивные осадки, смертоносные чёрные дожди и радиоактивные вещества, просачивавшиеся в почву. Всё это сдерживала другая сила — и теперь она вернулась, через две недели после того, как приняла в жертву Нила Штрохайма.

Добравшись домой, Джордж остановился на дорожке перед домом. Его мутило, он устал — Господи, как же чудовищно устал. Дом окружал белый штакетник, живые изгороди были аккуратно подстрижены, трава росла густая, зелёная и ровно скошенная. Цвели фруктовые деревья, а под окном гостиной распускались красные тюльпаны и кусты диких роз. Очень мило. Настолько мило, что всё выглядело как фотография из журнала «Better Homes & Gardens».

Ещё несколько лет назад хозяйство постепенно приходило в запустение, потому что Джордж совершенно ничего не умел делать руками. Он не разбирался ни в водопроводе, ни в электрике, ни в гипсокартоне, ни в кладке, ни в уходе за газоном. Теперь дом выглядел так хорошо лишь потому, что за ним присматривал Билли К. Билли К. был готов ради Джорджа на всё. Возможно, в школе он его избивал и терпеть не мог одного его вида, зато теперь едва ли не ластился у его ног.

В доме его ждала Дарлин. На ней были шорты, открывавшие длинные загорелые ноги, и короткий топ, чтобы он мог любоваться плоским животом.

— Я слышала, оно вернулось, — сказала она. — Это правда, Джордж?

— Да.

Она взяла его за руку и подвела к креслу. Когда он уселся, принялась массировать ему плечи. Хорошо, что она стояла сзади и ему не приходилось смотреть в её пустые глаза. Когда-то она без конца критиковала его за всё, что он собой представлял, и говорила, как жалеет, что вышла за него. Теперь она превратилась в степфордскую жену. Жила в постоянном страхе перед ним, вечно съёживалась и пресмыкалась. Она без конца убирала дом, готовила его любимые блюда и старалась угодить ему всеми возможными способами — всё ей было мало.

Лучше было, когда она меня ненавидела и изменяла мне, подумал он. По крайней мере, тогда она была настоящей.

— Хочешь лимонада, Джордж? Тебе сейчас как раз нужен большой стакан прохладного лимонада. Ты отдыхай, а я принесу.

Говорить, что он ничего не хочет и что ей пора перестать вокруг него суетиться, было бессмысленно. Она вернулась с лимонадом.

— Вкусно, Джордж? Тебе нравится?

— Да.

— Хочешь перекусить? Я могу принести сыр с крекерами, сделать сырный соус или быстренько приготовить те вонтоны, которые ты любишь.

— Нет, спасибо.

— Допей лимонад, Джордж. Я уже приготовила постель, чтобы ты мог вздремнуть. На ужин пожарю стейки — те самые филе-миньоны, обёрнутые беконом, которые ты любишь. И испекла тебе пирог с голубикой, — тараторила она без остановки, и чем дольше говорила, тем выше становился её голос, пока не зазвучал почти истерически. — Ты бы видел, как уродилась голубика! Ягоды размером с виноград, такие сочные и сладкие…

— Дарлин, просто успокойся, ладно?

— Ох, ты весь на нервах.

Она обошла кресло и опустилась перед ним на колени.

— Джордж, ты не виноват, что кому-то приходится входить в облако. Просто так всё устроено. Когда всё закончится, я буду ждать тебя здесь.

Разумеется, она имела в виду: раз уж она его преданная жена, в облако отправится не она.

— Позволь мне помочь тебе расслабиться.

Она завела руку за спину, развязала топ и отбросила его в сторону. Потом положила его ладони себе на грудь.

— Приятно, правда, Джордж? Ох, ты же знаешь, как сильно меня возбуждаешь.

— Дарлин, подожди, я…

Но она не стала ждать.

— Позволь мне сделать тебе хорошо, Джордж. Так поступает хорошая жена.

Она расстегнула ему брюки, обхватила член и принялась поглаживать, пока он не начал твердеть.

— Тебе понравится, Джордж.

Затем взяла его в рот и заскользила губами вверх и вниз по стволу, пока он не затвердел полностью, блестя от её слюны.

— Теперь тебе станет лучше, — сказала она, ненадолго отстранившись, а потом снова вобрала его в рот и лихорадочно задвигала головой вверх-вниз. Наконец отпустила его с громким чмоканьем. — А потом поспишь до ужина.

И снова принялась за дело, пока он не напрягся всем телом и не кончил ей в рот. Тогда она вобрала его так глубоко, как только смогла, давясь и содрогаясь, но стараясь, чтобы ему было как можно приятнее.

Актриса она была хорошая, но глаза оставались мёртвыми. Страсти в них было не больше, чем если бы она сосала холодную колбаску-братвурст.

— Ну вот. Теперь тебе лучше, Джордж? — спросила она.

Он ответил, что лучше, и она засеменила на кухню, даже не надев топ обратно — на случай, если ему захочется поглазеть на её грудь.

Наверняка её сейчас выворачивает над раковиной, подумал он.

Вздохнув, Джордж застегнул брюки и вышел на задний двор. Пришло время повидаться с Рэдом. От одной этой мысли сердце забилось быстрее. В животе свернулся горячий червь страха.

— Неужели всё обязательно должно быть именно так, Джордж?

Он обернулся. Дарлин стояла в дверях; её обнажённые острые груди торчали, точно ракеты из пусковых шахт.

— Ты знаешь, что да.

Она сглотнула.

— А разве… разве всё уже никогда не станет как прежде?

Он не ответил. Она напоминала маленькую девочку, спрашивающую, почему Санта-Клаус не может существовать на самом деле.

Под яблоней-дичкой, усыпанной прекрасными розовыми цветами, ждал Рэд. Рэд был рыжевато-коричневым лабрадором. Ему было четыре года. Когда-то старина Рэд мчался к нему со всех ног, прыгал, ставил лапы ему на грудь, безумно радуясь возвращению хозяина.

Но теперь Рэд так не делал.

Теперь он лишь смотрел на Джорджа огромными тёмными глазами, стеклянными, как у чучела лося. В них отражалось пустое зло, от которого Джордж невольно съёжился.

— Снова пора, — сказал ему Джордж.

Рэд дважды коротко вильнул хвостом.

— Но ты ведь и сам это знал, правда?

Рэд смерил его взглядом. Глаза у него были совсем не собачьи — изучающие, пугающе разумные и невыносимо хладнокровные, как у рептилии. Стоило ему посмотреть на тебя, и внутри начинало что-то извиваться.

Джорджу от этого становилось не по себе. Очень не по себе.

Рэд поднялся. С опаской покосился на дом, откуда доносилось весёлое пение Дарлин, хлопотавшей на кухне, затем посмотрел на Джорджа, будто говоря: «Меня она тоже раздражает. Хочешь, сегодня будет она?» Он подбежал к Джорджу трусцой и позволил себя погладить, но лишь исполнял положенное, и Джордж это понимал. Под мягкой, роскошной шерстью ощущалась лишь масса холодного мяса. Нечто омерзительное — будто в нём уже не осталось ничего из того, из чего сделаны собаки. Джордж с отвращением отдёрнул руку.

Рэд смотрел на него без тени жалости или тепла. От него исходил кислый запах старости.

Джордж помнил, каким Рэд был до того, как вошёл в облако: добрым, ласковым существом, какими обычно бывают собаки этой породы. Теперь он больше не был общительным, привязчивым и жаждущим угодить. Не любимый питомец, а существо, которое само держало питомцев.

Рэд был единственной собакой в городе. Раньше были и другие, были и кошки. Но Рэду не нравилось, как они повизгивали и скулили в его присутствии, поэтому он от них избавился.

— Пожалуй, нам лучше пойти и сделать это, дружище, — сказал Джордж, чувствуя себя жалким и грязным.

Рэд пошёл впереди, Джордж последовал за ним. Пёс заставлял его чувствовать себя прислужником. Хуже того — игрушкой, с которой тот забавлялся, когда ему вздумается. Но с этим приходилось жить.

Не дойдя нескольких футов до задней двери, Рэд остановился. Пение Дарлин оборвалось на полуслове, словно ей перерезали горло. Дверь открылась, и она шаркающей походкой вышла наружу — пустоглазая, как зомби. В глазах стояли слёзы.

— Я… я обязательно должна идти, Джордж? — спросила она.

— Ты знаешь, что да. Мы все должны там быть.

Они оба последовали за Рэдом. К тому времени человеческого в них оставалось не больше, чем собачьего в нём.

До появления облака дела шли плохо. Две трети жителей умерли от радиационного отравления. Вода была заражена. Вспышки гриппа и инфекционных заболеваний ежедневно уносили десятки жизней. В атмосфере скопилось столько сажи и пыли, что солнце неделями почти не показывалось. Наступили холода. Старики и люди с ослабленным иммунитетом умирали с пугающей быстротой. Посевы увяли. Деревья сбросили листву в разгар лета.

Выжившие держались из последних сил: питались консервами и пили воду из бутылок. Но запасы скоро иссякли.

И тогда, в самый последний миг, пришло облако.

Появление облака стало ещё одним поводом для ужаса. Джордж увидел его одним из первых. Рэд был с ним. Облако ему не понравилось. Он лаял на него, щёлкал зубами и рычал. Добродушный от природы пёс вёл себя так, словно взбесился: из пасти шла пена, он стал свирепым, диким и совершенно неуправляемым. Когда Джордж попытался его удержать, Рэд укусил его.

А потом бросился к облаку.

Прежде чем Джордж успел его остановить, Рэда втянуло внутрь. Джордж попытался последовать за ним, но нечто похожее на силовую волну швырнуло его на задницу. Облако не позволяло ему войти, сколько бы раз он ни пытался. Его старый, дорогой друг просто… исчез.

После этого никто не осмеливался приближаться к облаку. Два дня спустя Рэд вернулся. Его возвращение словно стало катализатором: выглянуло солнце, за одну ночь зазеленела трава, распустились цветы и зацвели деревья. Всё снова ожило. На пастбищах появился скот. Это было жутко, странно, тревожно, но дарёному коню в зубы не смотрят.

Облако исчезло.

А через месяц вернулось. К тому времени все были сыты, здоровы и благоденствовали. И сомнений уже не оставалось: Рэд изменился. Собака, вошедшая в облако, и та, что вышла обратно, были не одним и тем же существом. Он больше не был дружелюбным псом, которого все знали и любили. В нём появилось нечто совершенно чуждое. Глаза стали похожи на скользкую, засасывающую чёрную жижу на дне холодного пруда.

Он наблюдал.

Ждал.

Изучал.

А потом начал общаться с Джорджем. Не словами — посылая ему в голову образы. Он предельно ясно показал, чего хочет облако. Джордж рассказал остальным на городском собрании. За такие слова его едва не избили.

— Ты хочешь сказать, твоя собака с тобой разговаривает? — спросил тогда Билли К., нахмурившись точно так же, как в десятом классе, перед тем как ударить Джорджа. — Ты совсем чокнулся, Джордж. Это просто пёс. Тупая грёбаная псина.

Раздался нервный смех.

— Нет, он не то чтобы разговаривает, — попытался объяснить Джордж, краснея от смущения, когда увидел, как лица людей, которых он знал столько лет, смотрят на него с жалостью или откровенной насмешкой. — Скорее… вкладывает мне в голову картинки.

Один из фермеров — кажется, Чарли Хоуп — кашлянул и сказал:

— Господи Иисусе, дайте кто-нибудь этому парню таблетки. Собака, подумать только.

Но он гораздо, гораздо больше, чем собака, хотел сказать им Джордж, однако ему не хватило ни духу, ни слов. Что бы ни произошло в облаке, Рэд больше не был Рэдом. Саму сущность, делавшую собаку собакой, у него отняли, заменив чем-то холодным, расчётливым и откровенно злобным. Все это понимали, хотя и не желали признавать. Видели, как он постоянно наблюдал за ними, словно кот, прикидывающий, как выпотрошить мышь. Он пугал их. Больше никто не гладил Рэда — к нему боялись прикасаться.

Уинни Роуз в своей неподражаемой манере однажды выразилась точнее всех. По старой привычке она погладила пса, но тут же отдёрнула руку, словно коснулась падали, кишащей личинками.

— Как холодная глина, — сказала она дрожащими губами. — Господи милосердный, словно кто-то вылепил из холодной глины собаку.

Они принялись оскорблять Джорджа, высмеивать его и поливать дерьмом по полной программе. Он не сердился: знал, что ими двигало не презрение, а страх — к тому времени Рэда боялись все.

Всё могло закончиться тем, что Джорджа вышвырнули бы на улицу, но тут появился Рэд. Он прошёл между рядами людей, сидевших на складных стульях. От него исходила чудовищная вонь, напоминавшая Джорджу запах рвоты при желудочном расстройстве — кислая, тошнотворная. Когда Рэд посылал ему в голову образы, вонь становилась особенно сильной, будто пёс выделял какой-то мерзостный гормон.

Люди шарахались в стороны.

Они чувствовали его силу, тьму, затаившуюся внутри. Рэд двигался решительной, крадущейся, совершенно чуждой походкой. Подошёл прямо к Джорджу и потёрся о него — горячий и омерзительный.

Затем повернулся к собравшимся и уставился на них огромными страшными глазами. Губы оттянулись, обнажая зубы. Из пасти упала капля чёрной слюны. За стенами зала тоскливо застонал ветер, небо потемнело и пошёл снег.

Люди закричали.

Они пытались подняться со стульев, но не могли пошевелиться. Их парализовало. Рэд держал их в своей власти, и они это понимали. Он переходил от одного к другому, обнюхивая каждого. А потом остановился перед Мими Лакасс. По её щекам катились слёзы, рот был раскрыт в мучительном беззвучном крике. Она была учительницей на пенсии и за долгие годы успела преподавать почти у всех, кто находился в зале. Никто не мог ей помочь. Рэд лизнул её руку. После этого она поднялась и вышла наружу, совершенно пустая глазами.

Она вошла в облако, и солнце снова выглянуло.

Это было шесть месяцев назад. С тех пор Рэд выбрал ещё десятерых, и все они последовали за ней.

Теперь снова пришло время.

Когда они вышли на Фуллер-авеню, откуда облако было видно как на ладони, там уже собрался весь город. Никто не осмеливался отказаться от приглашения Рэда. Раньше несколько человек пытались, но после того, как Рэд заставил их войти в облако, остальные больше не перечили.

Вцепившись в руку Джорджа, Дарлин захныкала:

— Пожалуйста, Джордж. Только не я. Не я. Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю и как хорошо о тебе забочусь.

Да уж, он знал.

Когда он проходил сквозь толпу, все наперебой рассыпались перед ним в любезностях, едва не теряя голову от одного его присутствия. К нему прикасались, словно это могло принести удачу. Фермеры обещали копчёные окорока и бекон, свежие яйца и откормленных кур, помидоры, капусту и картофель. Мастера напрашивались поработать у него в доме. Хозяйки хотели печь ему пироги и свежий хлеб. Тлеющие отчаянием глаза одиноких женщин — и некоторых не таких уж одиноких — предлагали совсем иное. Казалось, все разом лезут к нему, точно щенки, выпрашивающие лакомство.

От этого у него кружилась голова. Неужели они не знали, неужели не могли понять, что он ничего не решает? Всё дело в псе, в этом проклятом псе. Власть принадлежала ему — или тому, что разрослось внутри него, словно раковая опухоль. Только ему.

Рэд вышел перед толпой. Двигался он не беспечно, как довольная собака, а бесшумно и крадучись, как сверххищник. К тому времени все умолкли. Никто не смел привлекать к себе внимание.

Рэд. Проклятый Рэд.

При мысли о том, каким тот был прежде, глаза Джорджа заволокло влагой, а в груди появилась слабость. Весёлый, прыгучий, забавный пёс, любивший всех и вся. Сколько чудесных дней они провели на рыбалке, валяясь у журчащих ручьёв и жуя салями с сыром. Рэд обожал вяленую говядину и питал слабость к острому чеддеру.

Но тот Рэд умер.

На его место пришло чудовище.

Джордж перевёл взгляд с облака, которое теперь вращалось быстрее и словно пульсировало, на Рэда, стоявшего рядом. От пса волнами расходился смертоносный, невозможный жар.

Кто на этот раз, Рэд? Кого ты хочешь в жертву?

Мысль лишь промелькнула у него в голове, но Рэд, видимо, уловил её и посмотрел на Джорджа так, как паук, должно быть, смотрит на муху, прежде чем высосать из неё кровь. Мозг Джорджа захлестнул поток образов — сплошной шквал. Его замутило, голова пошла кругом, охватило какое-то неприятное, почти хмельное возбуждение. Он увидел лица тех, кто вошёл в облако, увидел, какими они становились после выбора: оцепеневшими, словно резиновыми, пустыми, будто их личности стёрли подчистую. Мими Лакасс, Джефф Причли, Дороти Рейя, Нил Штрохайм, Таб Макгилл и все остальные.

Затем в сознании возник Фрэнни Свайссер. Фрэнни решил, что пёс — зло и с ним нужно что-то сделать: напал на Рэда с монтировкой. Никто точно не знал, что тот с ним сотворил, но после этого Фрэнни целую неделю бродил по городу, словно манекен, пуская слюни и ничего не соображая, всё ещё сжимая монтировку, мочась и испражняясь под себя. Глаза его затянуло мутью, точно матовое стекло. Когда Рэд наконец отправил его в облако, все испытали облегчение.

— Рэд, — услышал Джордж собственный задыхающийся голос. — Рэд…

И вдруг он понял. Понял, кого выбрали на этот раз. Это знание вспыхнуло в голове; адреналин ударил в живот, его затошнило и затрясло. Он никогда не узнает, что произошло с Рэдом в этом грёбаном облаке, как тот изменился, мутировал и превратился в чудовищное существо. Никогда не поймёт и того, что теперь связывало Рэда с облаком.

Но одно он знал точно: на этот раз Рэд хотел самого страшного из возможных. Перед мысленным взором одно за другим проплыли лица горожан, и Джордж отшатнулся, охваченный отвращением.

— Нет, — сказал он. — Нет, Рэд. Ты не можешь… этого сделать.

Он едва держался на ногах, мир кружился вокруг. Рэд наблюдал за ним с язвительным весельем; в его глумливом взгляде полыхала первобытная ярость.

— Что такое, Джордж? — наконец спросил Билли К., больше не в силах терпеть. — Кого он хочет?

Джордж попытался сглотнуть, но не смог.

— На этот раз он хочет всех нас.

Толпу охватила паника. Матери и отцы прижали к себе детей. Братья обнимали сестёр. Бабушки и дедушки встали впереди, словно могли собственными телами заслонить остальных от надвигающегося ужаса. Раздавались шёпот, рыдания, ругань и угрозы расправиться не только с Рэдом, но и с Джорджем.

Однако никто не двинулся с места.

Не осмелился.

Все понимали — и совершенно справедливо, — что первый, кто не выдержит и побежит, немедленно станет мишенью для злобы Рэда. Пёс показательно с ним расправится. Возможно, он собирался сделать пример из них всех, но никто не хотел быть первым.

Теперь Рэд внимательно следил за ними, ожидая, когда они выстроятся в очередь. А если не выстроятся — что ж, у него имелись способы их заставить.

— Пожалуйста, Джордж, — хныкала Дарлин. — Останови его. О Господи, заставь его прекратить.

Джордж смотрел на лица людей, которых знал, любил, с которыми дружил, — даже на тех, кого терпеть не мог и с кем не желал иметь ничего общего. Они всё равно оставались людьми, и он чувствовал их боль, их безнадёжность. Но глубже и мучительнее всего его ранили дети. Они ничего не понимали. Они плакали вместе с родителями — наверное, так же плакали дети, когда их увозили в Освенцим, Берген-Бельзен или в одно из тех страшных мест.

Нет. Всё закончится здесь.

Это грёбаное безумие прекратится, даже если ему придётся собственными руками свернуть Рэду шею.

Рэд почувствовал, что творится у него в голове, и взглянул на Джорджа с едва скрываемым презрением, давая понять: неповиновения он не потерпит.

Джордж встал между псом и толпой. Он чувствовал, как жар ярости Рэда нарастает у него в голове. Острые вспышки боли пронзали мозг, заставляя морщиться. Но он не отступил.

— Нет, Рэд. Я тебе не позволю. Слышишь? Не позволю.

На мгновение в глазах пса словно что-то растаяло, и Джордж увидел прежнего Рэда — доброго Рэда, своего милого старого друга, которого не видел уже так давно. Но видение исчезло, сменившись ухмыляющейся, злобной силой.

Солнце померкло, словно кто-то убавил его яркость. Небо заполнили раздутые, уродливые серые тучи. За считаные секунды температура упала почти на семнадцать градусов. То, что облако и его воплощение — Рэд — дали людям, теперь отнималось. Толпу сковала стальная тишина. Люди дрожали, но не произносили ни слова, пока знакомый им мир балансировал на краю гибели.

Рэд уставился на Джорджа, но тот не шевельнулся и уж точно не отступил.

Странный, зловещий полумрак отбрасывал на землю чудовищно искажённую тень пса — перекрученную змеевидную фигуру, которая скользила и извивалась чёрными петлями и, вероятно, выдавала его истинную природу: хладнокровное существо, поселившееся в собачьей туше. Отбрасываемая им тень не просто жила — она была дьявольски объёмной, раздувалась, словно насосавшаяся крови пиявка. Чёрная, сочащаяся червеобразная масса ползла по траве, расширяясь спереди огромной воронкой, а сзади хлеща змеиными кольцами.

Когда оно поползло к нему, Джордж коротко и резко вскрикнул, попятился и шлёпнулся на задницу. Рэд сделал шаг-другой вперёд. Глаза его стали красно-лиловыми, как воспалённые раны. Из них стекали жёлтые серозные слёзы, а губы оттянулись назад, обнажая неестественно удлинившиеся клыки.

Толпа отпрянула, а Рэд навис над бывшим хозяином, рассматривая его с холодной, смертоносной сосредоточенностью. От его взгляда у Джорджа всё внутри корчилось. Казалось, кровь закипает, а череп набит льдом.

Он способен творить всякое, сказал ему внутренний голос. Вещи пострашнее всего, что ты можешь вообразить. Он может показать тебе то, что показал Фрэнни Свайссеру.

Но Джордж почему-то знал: Рэд этого не сделает. Будто внезапный бунт Джорджа его забавлял.

Обдав Джорджа смрадным дыханием, Рэд лизнул его в лицо. Язык был точно холодный ломоть печени. Джордж закричал — не смог сдержаться, — и пёс будто ухмыльнулся, довольный тем, что добился именно такой реакции.

Рэд отступил, а чьи-то руки помогли Джорджу подняться. Пёс заходил перед толпой туда-сюда, издавая низкое гортанное шипение. Круп был приподнят, шерсть стояла дыбом острыми иглами. Под нею плоть словно шевелилась жадными волнами, мерзко ходила ходуном, будто то, что сидело внутри, рвалось наружу.

Толпа содрогалась от страха: люди стонали, судорожно хватали ртом воздух, скулили или плакали в голос. Ядовитая сила взгляда Рэда удерживала их, не позволяя отвести глаза. Он двигался покачивающейся, бескостной походкой — туда-сюда, туда-сюда, словно карманные часы на цепочке, завораживая и околдовывая их. Джордж видел, как их взгляды в точности следуют за его движениями — как котёнок следит за игрушкой на верёвочке, которую раскачивают перед ним из стороны в сторону.

Он их гипнотизировал, понял Джордж. Каким-то образом завораживал. Он владел ими, и вырваться из-под этой власти было невозможно.

Но Джорджа она почему-то не касалась. И он не отступал, стоя между жителями Портерфилда и адским демоном, который их мучил.

— Ты их не заберёшь, Рэд. Я этого не позволю, — сказал он, приближаясь к псу. — Хочешь отправить кого-нибудь в облако — отправь меня. Слышишь, грёбаная дворняга? Меня отправь.

Рэд перестал раскачиваться. Застыл.

На одно мгновение он выглядел совершенно растерянным — как мог бы выглядеть кот, если бы мышь перед смертью показала ему средний палец. Для чудовища, жившего внутри него, столь открытое неповиновение было немыслимым, возможно даже ошеломляющим.

Он зарычал.

Глаза вспыхнули.

Из пасти свисала чёрная слизь.

И всё же он не прикончил Джорджа и не сделал из него назидательный пример. Казалось, по какой-то причине он просто не мог этого сделать, и оттого впал в исступление — взвизгивал и тявкал, дрожал и корчился.

Потом остановился.

Сел.

И облако, до сих пор неподвижно висевшее над холмом, поплыло вперёд. Раз они не шли к нему, оно само шло к ним.

Оно поглотило их, и они ничего, ровным счётом ничего не могли с этим поделать. Накрыло, словно морской туман, — жёлтое, искрящееся, клубящееся. Всосало в себя весь мир и само стало миром. Теперь все узнают, что произошло с остальными.

Джордж стоял, глядя на пса, который теперь застыл настолько неподвижно, будто издох, был набит опилками и выставлен чучелом. Вокруг всё расплылось в недрах облака, извивались туманные щупальца. Люди в толпе казались призраками.

А потом они закричали.

Джордж видел их — выпученные глаза, содрогающиеся тела, вставшие дыбом волосы. В облаке таилась холодная энергия, и теперь она была направлена на них. Что бы это ни было, он чувствовал, как оно ползёт по коже, словно статическое электричество. А затем крики превратились в чудовищный, какофонический вой — вопль невыносимой боли, — и Джордж увидел почему.

Люди парили в воздухе.

Сила тяжести исчезла, и они взмыли вверх, дёргая ногами и размахивая руками, болтаясь, точно марионетки. Их вопли стали пронзительными, когда они начали вращаться, как само облако, — круг за кругом в закручивающемся вихре, всё быстрее и быстрее. И пока они кружились, а их визг становился всё безумнее, начало происходить самое страшное и омерзительное: люди распадались на части.

В буквальном смысле.

Руки вырывало из суставов, ноги отделялись от тазов, головы слетали с шей.

Джордж находился, так сказать, в самом центре бури. Он ощущал напряжение поля, которое удерживало их и разрывало на части, как жестокие мальчишки отрывают мухам крылья или паукам-сенокосцам ноги. Люди превратились в бешеный водоворот, засасывающую воронку из частей тел.

Джордж стоял на дрожащих, точно резиновых ногах, разинув рот. Беззвучный крик ужаса рвался в его сознании, пока конечности и туловища кружили вокруг, захваченные мерзкой силой притяжения, словно планеты на орбитах вокруг солнца.

И солнцем был Рэд.

Он был эпицентром.

Кровавый туман кружился вместе с конечностями и головами; в нём поблёскивали, точно красные бусины, отдельные капли. Но самым ужасным было то, что люди не умерли. Должны были умереть — но не умерли. Мимо пронеслась всё ещё кричащая голова Молли. Вопила Дарлин. Голова Билли К. гналась за собственным туловищем. Оторванные конечности по-прежнему содрогались, кисти скребли и хватали воздух, словно всё ещё были соединены с телами, рты молили о помощи.

И там были не только те, кто попал сюда сейчас. Джордж увидел головы Джеффа Причли, Таба Макгилла, Нила Штрохайма — всех до единого, — захваченные этим жутким водоворотом останков, снова и снова вращавшимся вокруг него.

Это был лимб. Они не жили и не умирали, не двигались ни вперёд, ни назад, а оставались в этом чистилище, застыв в самом мгновении своей смерти, — и так должно было продолжаться во веки веков.

Рэд всё ещё не двигался.

С огромным трудом Джордж понял, что сам ещё может пошевелиться. Будто пробирался навстречу ураганному ветру. Он протянул руку в силовое поле, и его едва не оторвало от земли, но пальцы коснулись холодной глины проносившихся мимо лиц. К нему тянулись руки. Головы молили о смерти. Пузыри крови разбивались о его лицо и руки.

Но он знал, что должен сделать.

Сознание сворачивалось внутрь себя, мысли путались и разлетались, рассудок растворялся. Лишь инстинкт заставлял его двигаться дальше, толкая к последней цели в его жизни — той, что принесёт освобождение измученным душам вокруг. Когда мимо пронеслась рука Фрэнни Свайссера, пальцы всё ещё сжимали монтировку, как в ту последнюю неделю его жизни. Джордж ухватился за запястье и вырвал руку из вихря. Она была чудовищно холодной. Упав на землю, почти сразу начала разлагаться и рассыпаться.

Джордж подхватил монтировку и пошёл завершить то, что начал Фрэнни. Исполненный такой муки, что разум буквально не мог её вместить, он приблизился к Рэду. По щекам текли слёзы, в голове эхом шипел белый шум. Если любишь кого-то больше самой жизни, его нужно отпустить.

С криком он обрушил монтировку вниз.

Джордж ожидал взрыва крови и внутренностей, но ничего подобного не произошло. Рэда уже давно не было. Очень давно, и воспоминания о нём по-прежнему жили сладкой болью в измученном сознании Джорджа. Существо, по которому он ударил монтировкой, было лишь движущейся грудой мяса. Раскололась не только голова — всё тело с треском разошлось, словно сухая кукурузная шелуха… и из пса поднялось нечто чёрное, извилистое.

Оно блестело, чёрное, словно мокрый неопрен. На одном конце зияла огромная колоколообразная пасть, за ней извивалось угреобразное тело. Пасть метнулась к Джорджу, но существо рухнуло в траву, утратило плотность и превратилось в тень, которая всосалась в почву.

Облако исчезло.

Оно испарилось, словно дождевая лужа, когда тварь, обитавшая в Рэде, рассеялась. И тогда останки жителей города вокруг Джорджа начали стремительно разлагаться с треском и шипением. Мир стал мёртвым и серым. Под ногами хрустела мёртвая трава. Кусты превратились в голые прутья, деревья стояли без листьев.

Вот каким был Портерфилд без вмешательства облака.

Джордж, у которого от высокой дозы радиации кружилась голова, наклонился и поднял Рэда на руки.

До ручья за городом он добирался долго, с трудом пробираясь через руины Портерфилда и облучённую местность. Когда наконец дошёл, его уже рвало кровью, а тело казалось насквозь пронзённым раскалёнными добела иглами.

Но он добрался.

Здесь они с Рэдом когда-то коротали ленивые летние дни, и было правильно, что теперь они вместе вернулись в одно из самых любимых мест. Больше не было ни зелёной травы, ни ярко-оранжевых и жёлтых полевых цветов, ни свисающих изумрудных ветвей плакучих ив. Ни шороха живности, ни пчелиного жужжания. Всё умерло, иссохло и рассыпалось. Ручей по-прежнему тёк, но вода стала грязно-серой, и от неё поднимался тошнотворный жар.

Джордж голыми руками вырыл для Рэда могилу из последних сил — его уже одолела острая лучевая болезнь. Он положил Рэда в кое-как вырытую яму, засыпал землёй, потом лёг на могилу и закрыл глаза.

Перевод: Sansa

Рожденный в могиле

Tim Curran, "Coffin Birth", 2023

Моросил дождь, когда Малыш выбрался из могилы своей матери, вступая в мир, который должен был стать его игровой площадкой. Разразившаяся наверху ядерная катастрофа не имела для него значения. Он был новорожденным — не ведал ни прошлого, ни причин, ни последствий. Он не знал, что именно странное сочетание радиации и бальзамирующих химикатов пробудило его ужасные, желтые глаза, наделив его не просто жизнью, но иной, жадной и беспощадной сущностью.

Три дня он насыщался останками своей матери, а затем когтями прорвался на поверхность.

Мир за пределами могилы оказался огромным, темным, грозным. А он — маленьким, бледным, злобным.

Ползком, неуклюже, словно личинка, он продвигался по кладбищу, движимый единственным чувством — голодом. Огибая покосившиеся надгробия и обветшалые кресты, скользя по лужам, что скапливались в затонувших могильных впадинах, он добрался до кованой ограды. За ней простирался город.

Одетый в ночь и дождь, как в маскировку, он пробирался по водосточным трубам, скользил по мокрым тротуарам.

Вскоре его заметили.

Женщина, закутанная в мусорные пакеты, словно в лохмотья, толкала перед собой скрипучую тележку, но внезапно замерла, уставившись на него воспаленными глазами. Дождевые капли стекали по ее лицу, путаясь в спутанных прядях волос.

— Мой… мой ребенок, — прошептала она. — О, мой бедный, потерянный малыш…

Малыш не стал ее разубеждать. Это было ее заблуждение, но он охотно им воспользовался. Он знал, как быть хитрым. Захныкал, жалобно, как младенец, дергая за невидимые струны ее сердца.

Она протянула руки, и он позволил взять себя, прижать к исхудавшей груди, ощутить теплые, сухие пальцы, нежно смахивающие грязь с его лица.

— Бедненький… бедный… — бормотала она, целуя его потрескавшимися губами.

Малыш едва не расхохотался, но в последний момент осекся — он понял, что ее могло бы напугать это веселье. Взгляд женщины на миг изменился, в нем мелькнула тень ужаса, будто на каком-то глубинном уровне она осознала, кто перед ней.

Малыш тонко захихикал, но тут же превратил смех в всхлипывания. Нужно было осторожно играть на ее материнских чувствах. Он знал это инстинктивно.

Но он знал и больше. Пока она прижимала его к себе, он заглянул в ее разум, пролистывая воспоминания, словно старую книгу. За считаные минуты он понял многое о своем новом мире.

— Я так по тебе скучала… — прошептала она, вновь и вновь осыпая его поцелуями. От нее тянуло прелым потом, кислым вином и разложением, но этот запах был для него не отталкивающим, а зовущим. — Они говорили, что ты умер, что я никогда больше тебя не увижу… Но они ошибались, правда? О, мой милый, мой драгоценный ангел… Мама любит тебя больше жизни…

Бомжиха, в прежней жизни носившая имя Дорис Маккалистер, унесла Малыша к себе — в сырой, пропахший кошачьей мочой подвал. Здесь царила вечная тьма, тоска и запустение, но Малыш побывал и в худших местах. Она соорудила для него колыбель из размокшей картонной коробки — предварительно вытряхнув крысиные экскременты — и наполнила ее грязными лоскутами, что когда-то были одеялами. Малыш устроился вполне удобно, с интересом разглядывая надпись на картоне: Острый соус "Сам дьявол", 12 бутылок. Ирония не ускользнула от него.

— Мы сделаем малыша таким счастливым, — пробормотала она, нежно поглаживая его скрюченными пальцами. — Мой милый маленький пухлячок.

С умилением она вытирала с него дождевые капли, выщипывала мокрые листья из его тонких волос, но ее руки были настолько грязными, что оставили темные разводы на его лице. Малыш не возражал. Пусть заботится, пусть любит. Все равно исход был предрешен.

— Вот, любимый, у мамы есть для тебя вкусное молочко…

Она достала банку сгущенного молока и подогрела ее над пламенем свечи. Едкий запах забродившей сладости ударил в нос, но Малыш отхлебнул немного, чтобы не расстраивать ее. Это было мерзко. Приторно, пронзительно гадко.

— Так-то лучше, правда?

Он ответил довольным воркованием.

— Все это из-за мужчин, — вдруг заговорила бомжиха, ее голос дрожал от давней, незаживающей ненависти. — Они всегда творили ужасные вещи. Я не буду рассказывать тебе, что сделал со мной отец. Что заставил меня вытерпеть мой муж. Плохие вещи, очень плохие. Я не люблю мужчин. Они паразиты, погубившие этот мир. Но мы не позволим тебе стать таким же, правда? Нет, ты не будешь воевать, сбрасывать бомбы, убивать и разрушать. Мой мальчик будет другим.

Она рассеянно ковыряла воспаленные язвы на руках, отрывая коросты, под которыми пряталась почерневшая плоть. Малышу не нужно было прикасаться к ней, чтобы знать: радиация уже разъедала ее изнутри, медленно, неумолимо. В крошечных капсулах ее тканей бурлили раскаленные частицы, готовя ее тело, словно индейку в духовке.

Он сглотнул, когда она случайно содрала длинную полоску кожи с предплечья, и его язык скользнул по губам. Боже, как она его дразнила… Ее плоть источала пьянящий аромат, и его желудок отозвался требовательным урчанием.

А она все говорила. Ткала свою бесконечную исповедь, запутываясь в нитях прошлого. Разбитое детство. Муж — жестокий, пьющий, с тяжелым кулаком. Лечебницы. Улицы, мусорные баки, первые мгновения настоящей свободы. И, конечно, ее самая заветная ложь — о том, как Эрл сбросил ее с лестницы и она потеряла ребенка. Ведь это неправда, так ведь? Разве ее драгоценный пухлячок не здесь, в ее руках?

Ее голос гудел, как осиный рой, и веки Малыша становились все тяжелее. Пусть поспит немного. Отдохнет. А потом будет проще ее убить.

Как же они все глупы. Наивны. Овцы.

Через некоторое время он открыл глаза от уютного, успокаивающего сна о том, как он жует мясо с реберных планок своей матери, а бомжиха все еще продолжает болтать. Хватит. Довольно.

— Хорошо ли спал мой пухлячок? — пробормотала она, заглянув в его мутные желтые глаза.

Малыш больше не ворковал. Он выпустил когти — и одним точным движением снял с нее скальп. Кровь потекла по ее лицу, густая и темная, как выдержанное вино. Сквозь покрасневшие глаза она увидела его лицо — белое, раздутое, поросшее язвами. Оно походило на свиную морду.

Он разжал челюсти и вонзился в ее горло. Горячая кровь выплеснулась, обожгла кожу, потекла по подбородку. Он жадно припал к открытому горлу, высасывая ее с отвратительным, утробным чмоканьем.

Наконец, тишина.

Голос, гудевший без конца, умолк.

Малыш никуда не спешил. Он аккуратно освежевал ее, разобрал на куски, отделил мясо от костей. Он ел ее три дня, наслаждаясь каждым глотком. Содержимое ее черепа он приберег напоследок — оно было нежным, маслянистым, с восхитительно утонченным вкусом.

Когда последняя капля крови была слизана с ее оголенных костей, он сел и задумался.

Снаружи было холодно, лил дождь. Поэтому, использовав ее сухожилия как нити, он сшил себе плащ из ее кожи.

И отправился в свое королевство.

* * *

Несколько дней пища была скудной. Малыш питался тощими крысами и пухлым котенком, которого нашел под развороченным контейнером. Ночи он проводил в канализации, скрываясь от черного дождя, ядовитого и едкого. Днем было слишком жарко, ночью — пронизывающе холодно. Голода он больше не ощущал — он сходил с ума от него.

И вот, наконец, провидение снизошло.

Бультерьер, настоящий крепкий зверь, уловил его запах. Выследил.

Малыш уже не раз сталкивался с собаками — и неизменно побеждал. Он не любил их. Кошек он мог уважать за независимость, но собаки… Подчиняющиеся, покорные, слюнявые кучи мяса. Ему были противны эти существа.

Он бы оставил пса в покое, если бы тот не был так настойчив. Но терьер продолжал идти по следу, и в конце концов Малыш позволил ему догнать себя. Пес замер, почуяв его запах, издал сдавленный, дрожащий звук. Но в нем бушевала природа — он зарычал, оскалился и бросился вперед.

Малыш двигался быстрее, он отсек ему одну из передних лап и зажал голову в челюстях. Лапа собаки отлетела в сторону. Череп треснул в его челюстях с влажным, захватывающим звуком.

А затем начался пир.

Это был самец, так что Малыш лишил его мужественности и разгрыз яички до мякоти. Они были довольно сочными и мягкими, но с кисловатым привкусом. Ничего страшного. Мозг был ничем не примечателен. Малыш тщательно исследовал его, прежде чем съесть. Мясо жестким, жилистым, разве что в брюхе нашлось несколько приличных кусочков. Больше всего Малышу понравилась его кровь. Он перевернул тушу и выжал все до последней капли в глотку.

Именно в этот момент он понял, что за ним наблюдают.

Двое. Мужчина и женщина. Изможденные, грубые, такие, какие бывают те, кто выжил в мире разрухи.

— Что это, черт возьми? — выдохнул мужчина, ослепив Малыша лучом фонарика.

— Это… это Босс! — закричала женщина. — Эта тварь убила Босса!

Малыш понял, что попал в переделку. Проблема была в том, что он был сыт, ленив и страдал от газов. В обычной ситуации он мог бы выпотрошить их за секунды, но теперь… теперь он был слишком вял.

Щелчок. Выстрел.

Первая пуля пролетела мимо. Вторая вошла в еще теплую тушу терьера.

Беда.

Они начали палить. Судорожно, истерично, вслепую.

Малыш бросился в сторону, перекатился по грязному асфальту, метнулся за бордюр. Пуля впилась в ногу. Другая прожгла спину.

Он взревел от боли.

Нужно уходить.

Он бросился прочь, нашел канализационную решетку и вдавил свое упругое, как пудинг, тело в узкую щель.

Падение. Темнота.

Он рухнул в подземный туннель. Вода подхватила его, понесла, кружила, затягивала. Несколько кварталов спустя он выбрался, шлепаясь в мутную жижу. Крысы в панике разбежались.

Пули.

Он ненавидел пули.

Отверстия, которые они пробивали в его шкуре, были болезненными. Кровь текла, а нервные окончания словно выкручивали с корнем. Отдыхая, слушая журчание воды и подземные капли, он сосредоточился на восстановлении себя. Это не выходило за рамки удивительных возможностей его метаболизма. Слаженными усилиями он замедлил поток крови, сжимая сосуды и капилляры. Он выталкивал пули, направляя сахар и белки к местам ранений, заставляя свою биологию работать в усиленном режиме. Через час он был восстановлен.

Но он был истощен.

Лежа в луже канализационной слизи и собственных выделений, он проспал двенадцать часов.

* * *

Когда он пробудился, голод сливался в единое целое с яростью, превращая его в существо, вселяющее первобытный ужас. В любом состоянии он был страшен, но эта невыносимая жажда мщения разжигала в нем пылающую черную ненависть. Его тело было осквернено, его эго унижено. Он жаждал искупления. Крови. Мяса. По божественному праву он должен был потребовать жертву.

Когда тьма окутала улицы, он рванулся наружу. Обостренные чувства, почти сверхъестественное зрение и тонкое обоняние вели его вперед. Среди руин аптеки он учуял двух выживших — жалкие существа, коротавшие вечер за бутылкой. Он атаковал их безжалостно, превратив их жизни в безмолвный хрип. Мясо, пропитанное алкоголем, было неприятным, но даже это не могло заглушить его голод. Он ел без удовольствия, скорее по необходимости, но даже этот жалкий пир приглушил его бушующую ярость, хотя и не утолил жажду крови.

Насыщенный, но не удовлетворенный, он вновь отправился бродить по улицам. Судьба вскоре привела его к разорванным останкам собаки. Они были разбросаны во все стороны крысами, другими собаками и разными безымянными падальщиками, которые, как и сам Малыш, родились из кипящей радиоактивной ямы. Он чувствовал их запах. Некоторые из них были чудовищными тварями, которых, как он знал, нужно избегать любой ценой, по крайней мере пока он не вырастет.

Он шел, следуя за ускользающим ароматом тех, кто осмелился причинить ему вред. Дождь смыл большую часть их запаха, но не настолько, чтобы он не смог их выследить. Он еще найдет их. Однако, прежде чем воздать им по заслугам, он должен был подготовиться. Сила, мощь, готовность — все это требовало подпитки.

Он вернулся к телам, что оставил в аптеке, и принялся за пиршество. Сначала вкус мертвечины с привкусом алкоголя вызывал отвращение, но с каждым кусочком он находил в нем что-то новое, неведомо притягательное. Вскоре ему уже нравилось это послевкусие, и, перемешав плоть и кровь в дрожащую массу, он катался в ней, впитывая в себя запах смерти и победы.

Но вместе с мясом он поглощал нечто большее. Каждая его жертва оставляла в нем след. У бомжихи он забрал ее воспоминания — обрывки знаний, понимание человеческой природы, детские повадки. У крысы и котенка — инстинкты выживания. От собаки — хитрость: как обмануть, показав ласковые глаза и виляющий хвост. А от двух пьяниц — жажду алкоголя.

Он протянул когтистую лапу, схватил бутылку джина и осушил ее в несколько жадных глотков. Это было… хорошо. Он чувствовал себя живым, окрыленным, свободным от тревог и сомнений. Скоро он выпьет еще.

Блуждая в темноте, он наткнулся на церковь. Здесь возносились молитвы, здесь искали спасения. Но однажды, решил он, это место поклонения станет его храмом. Он будет на алтаре, а его последователи выстроятся в ряд, жаждущие благословения. Но пока что пришло время отдохнуть.

Спрятавшись в тени алтаря, он начал плести кокон из волокнистого шелка. Тонкие нити опутали его, скрыли, убаюкали. Затем он уснул. И пока он спал, началась трансформация. Его оболочка треснула, и на свет явился новый, более сильный, более крупный он.

С наступлением холодной, промозглой ночи, он вышел на охоту. Его враги еще не знали, что их ждет.

* * *

Малыш постепенно постиг искусство осторожности. Просто стоять на улице и пожирать свою добычу было непозволительной роскошью — это значило нарываться на беду. Особенно с этими проклятыми овцами, вечно искавшими повода для драки. В их душах, в самой их природе таилось нечто бунтарское, самоубийственное, что толкало их бросать вызов монстрам, где бы те ни встретились.

Это стало частью его жизни как хищника — понимать, когда нанести удар, а когда укрыться, когда быть агрессивным, а когда притвориться безобидным.

Поэтому, приближаясь к логову супружеской пары, которая уже успела всадить в него пули, он действовал с предельной осмотрительностью. Он скрылся во тьме, маскируя свой звериный запах всем, что попадалось под руку: мусором, гниющими останками животных, нечистотами. Он катался в этой отвратительной смеси, пока не покрылся слоем грязи, листьев и липкой слизи.

Вскоре он увидел, как из здания вышел мужчина. Его сопровождали четыре собаки — хорошо обученные, послушные животные, реагировавшие на каждое его движение. Они были настолько слажены с хозяином, что выполняли его приказы, едва он подавал знак. Малыш не мог не восхититься этой холодной, почти военной эффективностью.

Он отчетливо уловил запах мужчины и собак. Человек был зол, разъярен потерей своего Босса. Женщина уговаривала его оставить все как есть, но, будучи мужчиной, он не смог удержаться и отправился на охоту за Малышом, взяв с собой псов. Глупец. Он ушел, оставив женщину совершенно беззащитной.

Через некоторое время Малыш подобрался к зданию. Все двери были наглухо заперты, окна заколочены. Но это не имело значения. Он нашел вентиляционный канал, через который мог вдыхать сочный аромат жизни женщины — сладкий запах ее гормонов, пленительную плодовитость, исходившую от нее.

Сейчас.

Малыш превратился в вялую, червеобразную массу, подобную амебе, и начал протискиваться через узкий канал. Несколько раз он застревал, особенно в изгибах воздуховода, но, смазанный собственной слизью, он все же пробирался вперед.

Женщина находилась на кухне. При свете фонаря было видно, как она раскатывает тесто для хлеба, форма которого странным образом напоминала существо, готовящееся ее убить. Малыш двигался бесшумно. Если бы в доме были собаки, они бы уже давно учуяли его. Но их не было, и у женщины не оставалось ни единого шанса.

Он выскользнул из воздуховода в виде слизистой, сочащейся массы, медленно восстанавливая форму и готовясь к атаке. Когда он оказался в шести футах от нее, она что-то почувствовала. Он уловил горячий запах ее страха — учащенное сердцебиение, выброс гормонов стресса. Для него это был сладкий, манящий нектар.

Она резко обернулась и увидела его. Вскрикнув, она схватила разделочный нож и метнула его в него. Нож пролетел мимо. Малыш двинулся вперед. Запах ее ужаса был восхитителен. Когда он, извиваясь, приблизился к ней, ее страх достиг предела. Она не могла поверить своим глазам — перед ней был тот же кошмар, что разорвал Босса на части: отвратительное, раздутое, кишащее личинками существо, гибрид зародыша и сегментированного червя.

Она бросилась бежать, швыряя в него все, что попадалось под руку: горшки, сковородки, молоток. Схватив мясницкий нож, она поняла, что Малыш загнал ее в угол. Несмотря на свои отталкивающие размеры, он был удивительно быстр. Его желтые глаза, огромные, как сырые утиные яйца, слезились, стекая прозрачной сывороткой. Его пасть раскрылась, обнажая ряд неровных зубов.

Она снова закричала и замахнулась ножом. Ее удар был точен — она буквально вспорола ему живот. На мгновение он подумал, что может потерять ее, и инстинктивно сжал свой фаллос, выбросив в нее струю едкой мочи. Эффект был мгновенным: одурманенная, она потеряла контроль над телом и рухнула на колени.

Тогда Малыш ударил ее с силой тарана, сбив с ног. Он кусал и царапал ее, вылизывая один глаз из глазницы, пока она билась под ним, впиваясь пальцами в его мягкую, дряблую плоть. Его рот накрыл ее рот, втягивая губы и язык, превращая их в кровавый цветок и проглатывая. Его когти разрывали не только ее плоть, но и одежду.

И тут Малыша охватило новое, незнакомое желание. Это была не просто жажда крови, но и стремление прикоснуться к тому, что скрывалось между ее ног. Женщина кричала, теряя рассудок, ее голова моталась из стороны в сторону. Последним, что она ощутила, было вторжение огромной, жирной личинки, которая скользнула в нее своим холодным, покрытым слизью раздвоенным органом, бешено двигаясь и наполняя ее извивающимся семенем.

Когда Малыш закончил, женщина уже была мертва. Ее разум раскололся на тысячу безумных осколков, а кровь вытекала из нее горячими потоками. Все еще возбужденный, Малыш набросился на ее тело, как изголодавшийся зверь на пиршество — отрывая конечности, впиваясь зубами в нежные бедра, разрывая грудь.

Наконец, повалявшись в ее остывающих останках, он помочился на ее тело, стены, мебель, помечая свою территорию. Затем, сытый и довольный, словно посетитель самого изысканного ресторана, он выскользнул за дверь и растворился во тьме.

* * *

Как и в случае с другими своими жертвами, Малыш многое узнал от этой женщины. Кем она была. Ее испытания и невзгоды. О ее муже. О ее друзьях и родственниках, погибших от радиоактивных осадков и болезней. Но больше всего его заинтересовала другая деталь: женщину бросили в младенчестве, и она выросла в приюте. Это было место (как понял Малыш), где нежеланных детей принимали с распростертыми объятиями.

Это было место, где детей можно было найти в изобилии. Он также узнал, что в городе до сих пор действует один такой приют, где после войны бродило множество бездомных бродяг. Женщина и ее муж часто посещали его, принося еду и вещи сестрам, которые им управляли.

Малыш подумала о детях.

Они были мягкими и мясистыми, редкий деликатес, если удавалось их найти. Он начал строить планы на этот счет.

* * *

Это было нелегко. Чтобы получить доступ, ему пришлось разыграть ту же карту, что и с бомжихой: снова стать бедным, беззащитным младенцем. Для этого требовались усилия. Ему пришлось сбросить более ста фунтов веса, набранных после последней линьки. К счастью, он был мастером своей собственной биологии. Процесс занял время, и Малыш не был в восторге от потери накопленного, но после следующей линьки он вышел в свет гораздо более совершенным, с полным брюхом детского мяса.

Иногда, как он понял, великие достижения требуют великих жертв.

И пиршество того стоило.

Превратившись в плачущего, безобидного младенца, пробившего туннель в могиле матери, он появился на ступенях приюта. Оставалось только ждать, когда его обнаружат. Но и здесь не обошлось без опасностей. Крысы проявляли к нему интерес. На него положили глаз несколько диких собак и кошек.

Наконец, его нашла одна из сестер. Она завернула его в мягкое одеяло и принесла в дом, где было тепло. Безобидный, дрожащий комочек радости — его купали, обнимали, а сестры ахали и охали над ним. Он выглядел милым ребенком с искрящимися голубыми глазами и шелковистыми светлыми волосами. Он был упитан, но не настолько, чтобы казаться ухоженным. Нет, он был жалким, трогательным существом, которое нуждалось в любви и безопасном убежище.

Сестры накормили его отвратительным консервированным молоком, как это сделала бомжиха. Они с умилением тыкали в него пальцами, отмечая, какой он мягкий. Они укачивали его во сне и были совершенно очарованы, когда он улыбнулся им, проснувшись.

— Какое сокровище подарил нам Господь, — сказала сестра Миллисент. — Такая прелесть.

— Благословение, — добавила сестра Анжелина.

О, Малыш был именно таким. В этом не было никаких сомнений. Он опутал их своей паутиной так же уверенно, как паук муху. Они были его. Он стал их ангелом, и они ни на минуту не подозревали, какое чудовище скрывалось за его милой внешностью. Спасительной благодатью — розовой глазурью на торте — было то, что у них не было собаки. Обмануть собак с их острым чутьем было практически невозможно. Вот почему Малыш их ненавидел. Когда он станет править городом, то истребит их как паразитов.

В приюте было шестеро детей: двое младенцев, один малыш и еще трое в возрасте от четырех до двенадцати лет. Настоящий пир на любой вкус.

А аппетит у Малыша был поистине чудовищный.

В ту ночь он выскользнул из своей кроватки. О, он был хитер и скрытен. Из-за того, что он принял от двух пьяниц в аптеке, его мучила дьявольская жажда. Он пробрался в часовню и выпил алтарного вина. Содержание алкоголя в нем было не совсем таким, как ему хотелось бы, но он выпил его в огромных количествах, пока не насытился и не почувствовал легкое опьянение.

Затем он вернулся в комнату, где спали дети. Сначала он взялся за младенцев, задушив их и потягивая сладкое вино из их крови. С малышами проблем не возникло. Но с более старшими детьми пришлось повозиться. Он убил двоих, но они дрались, как тигры. Третий закричал, и Малыш сломал ему шею, вырвав горло и насытившись нежным мясом — самой редкой котлетой из всех.

Но тут пришли сестры.

В тот роковой момент сестры также подали голос в отчаянных криках. Анжелина, одна из благочестивых душ, поскользнулась на алой луже, простерлась на полу и испустила последний вздох, пораженная сердечным ударом. Малыш-монстр без труда покончил с двумя оставшимися — они даже не попытались защищаться. Часы напролет он пролежал среди их изувеченных тел, пожирая плоть до тех пор, пока не превратился в бесформенную массу жира, подобную трупной личинке, питающейся мертвечиной.

О, да! Теперь вся вселенная была его вотчиной.

Поглощая сочное мясо, он ощутил приближение новой линьки. От бесконечного пиршества его туловище раздулось настолько, что нынешняя кожа натянулась как струна. На этом этапе он становился крайне уязвимым: требовалось укрыться в темном углу и опутать себя паутиной для предстоящей метаморфозы.

К сожалению, спуститься в прохладные недра подвала оказалось выше его сил. Несметное количество жертв, детское мясо и винные потоки сделали свое дело — он погрузился в апатию. Даже движение когтистой лапы для захвата очередного куска требовало невероятных усилий.

Именно эта праздность стала его погибелью.

К тому времени, погрузившись в забытье от объедания и опьянения, он совершенно утратил воспоминания о судьбе несчастной женщины. Для него это было лишь мимолетным развлечением. Однако супруг ее, обнаружив окровавленные останки возлюбленной, хранил в сердце пламя мщения. С помощью четверых своих охотничьих псов (Босс уже вышел в отставку), он проследил зловещий след от норы до святых стен церкви, а затем до приюта.

И когда Малыш распахнул свои запавшие очи — громадную, искаженную массу плоти, — псы бросились на него с яростью. Попытавшись собраться с силами, он занес когти и оскалил клыки для последней битвы, но чрезмерное ожирение, опьянение и предстоящая линька погрузили его в летаргическое оцепенение.

Справедливости ради стоит отметить, что ему удалось отправить на тот свет одного из псов — он искусно выпотрошил беспородную тварь. Но затем человек трижды сразил его пулями, и чистая, прекрасная кровь хлынула потоком. В ослабленном состоянии псы набросились на него с неистовством, разрывая на части. Остатки сил быстро покинули его дрожащее тело.

Однако они не остановились.

Нет, они, как акулы на кормежке, захлебываясь кровавой жижей, кусали, рвали и расчленяли. За считанные минуты от могущественного существа остались лишь внутренности, кости, кровавое месиво и разбросанные органы. Даже его феноменальные способности к регенерации не смогли восстановить все части. Они трепетали в конвульсиях, но в конце концов затихли, когда душа Малыша покинула этот мир с черным воплем нечеловеческой ярости и ужаса.

Перевод: Грициан Андреев

Смерть мозга

Tim Curran, "Brain Death", 2023

Это подкралось незаметно — уж тут сомнений не было. Рико и остальные пережили бомбардировки, последовавшие за ними радиоактивные осадки и мучительную ежедневную борьбу за выживание. Чёрт, если учесть все обстоятельства, держались они неплохо.

А теперь ещё и это.

Первой слегла Шая.

Добрая, практичная, из тех, на ком земля держится, Шая, чьи сердце, душа и чувство справедливости были куда больше и сильнее любого многомегатонного оружия, поставившего общество на покрытые струпьями колени. Именно она нашла каждого из них — как утка-мать, собирающая вокруг себя утят, — накормила, дала кров и, что важнее всего, подарила им причину жить дальше, когда казалось, что смысла уже не осталось.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Рико у Регины, их неофициального медика, в прошлом служившей в армейском медицинском корпусе.

Регина протёрла прохладной тряпкой покрытое бисеринками пота лицо Шаи.

— Без лаборатории — без анализов крови, посевов из зева, мазков из носа… Господи, это может быть что угодно. Я бы предположила какую-нибудь инфекцию. Скорее всего, вирусную.

Рико вздохнул. Подошёл к подвальному окну и выглянул между досками в ночной мир. Местные уже расходились: кричали и выли, точно звери. Предстояла ещё одна долгая ночь бессмысленного насилия и безумия, пока они будут пытаться истребить друг друга.

Регина продолжала стирать пот с гладкого смуглого лица Шаи. Та всегда была высокой, статной женщиной — крепкой, сильной и, когда требовалось, хитрой. Амазонкой с душой поэта. Теперь она словно усохла, будто внутренняя основа, удерживавшая её тело воедино, стремительно разрушалась.

— А ведь мы всегда были так осторожны, — сказал Рико.

На этом настаивала Шая. Она носила с собой счётчик Гейгера, чтобы проверять радиационный фон, заставляла всех надевать противогазы рядом с заражёнными, а на незнакомой территории — хотя бы защитные маски. Они мылись, купались, регулярно проходили дезактивацию. Но, несмотря на все меры, что-то всё равно случилось.

Кетч, сидевший на нескольких ящиках с армейскими сухпайками, сказал:

— Она заболела два дня назад… верно?

Регина кивнула.

— А за день до этого мы ходили на продовольственный склад на Двадцать третьей, так?

Теперь он завладел их вниманием и утвердительно кивнул.

— И что мы там нашли?

Рико, разумеется, понимал, к чему он клонит. Находка была знатная — почти нетронутый запас консервов и сухих продуктов. Там хватало добра, чтобы удвоить их припасы и протянуть ещё несколько месяцев. Склад нашли Санни и Джо Джек, лучшие из их добытчиков. На такие вещи у них был настоящий нюх. Вдвоём они могли отыскать почти что угодно — словно лозоходный прут, настроенный на припасы. Плохо было лишь то, что другая группа добралась туда раньше, а теперь там лежали её мертвецы.

— Помните трупы? — спросил Кетч. — Помните, как они выглядели?

Рико помнил. Их было шестеро, и умерли они несколько дней назад. Ничего особенного — город был полон трупов. Но эти отличались. Ничего подобного никто прежде не видел. Черепа у них были расколоты и зияли огромными расселинами, похожими на разинутые рты. Уже одно это было ужасно, хотя ещё могло объясняться нападением какого-нибудь странного хищника или падальщика. Но объяснить невозможно было другое: головы сделались мягкими и дряблыми, словно черепа под кожей состояли из податливой резины.

Рико и остальные стояли вокруг, переглядываясь и пытаясь понять, что произошло. Они даже предположить не могли, что способно вызвать подобное. Паразит? Какой-нибудь микроорганизм? Радиация? Ни одно объяснение не подходило.

Шая и Регина решили выяснить.

Оставить такое без внимания они не могли.

Надев хирургические перчатки и маски, они тщательно осмотрели головы погибших. Те были… жуткими. Именно это слово первым пришло Рико в голову. Взяв из сумки Регины деревянные шпатели, они раздвинули края ран, поразительно похожие на толстые студенистые губы. Шая ахнула. Не отвечая на посыпавшиеся вопросы, она вместе с Региной таким же образом осмотрела остальные головы.

— Что там? — спросил тогда Рико, чувствуя, как тревога запрыгала в животе, точно лягушка.

— Их мозги, — прошептала Регина. — У них нет мозгов… они исчезли.

Теперь, глядя на Шаю, Рико чувствовал, как мышцы напряглись и сжались, словно пружины матраса.

— Думаешь, у неё то же самое, что было у них?

Кетч пожал плечами.

— Возможно.

— Значит, мы все могли заразиться.

— Вполне возможно.

Регина вздохнула.

— Не рановато ли делать выводы? Возможно, у неё всего лишь инфекция. Только не начинайте паниковать. Пока не надо.

Она перевела взгляд с потного лица Шаи на Рико, потом на Кетча.

— Так что давайте до поры оставим свои догадки при себе, хорошо?

Это означало: не пугать Джо Джека и Санни дикими историями. Вести себя спокойно. Не бросаться сразу в омут с головой. Пока ещё нет.

Рико ценил здравый смысл Регины, потому что на самом деле они понятия не имели, что происходит. Проблема, как он понимал, заключалась не в нём, а в Кетче. Характер у того был колючий, особенно когда появлялось слишком много свободного времени. Внутри копилась энергия, и он обычно выплёскивал её на окружающих — причём далеко не лучшим образом. В выживании он был мастером, в драке — первоклассным бойцом, но командным игроком его назвать было трудно.

— Тебя это устраивает, Кетч? — спросила Регина, словно прочитав мысли Рико.

— Ты же меня знаешь, — сказал он. — Куда ветер подует, туда и я.

Ну да, конечно.

Таков, во всяком случае, был план. Но после того, что произошло дальше, он уже не имел никакого значения.

Переломный момент.

Так это назвала Регина. Что-то происходило — или вот-вот должно было произойти. Последние несколько дней она не сводила глаз с Шаи: ухаживала за ней, следила за симптомами и почти не спала. Около семи вечера Регина объявила, что температура у Шаи перевалила за сорок с половиной. Плохой признак.

— Она всё ещё борется, что бы это ни было, — сказала Регина Рико. — И, по-моему, проигрывает.

Шая выглядела совсем скверно. Она буквально утопала в собственном кислом поту, сильно дрожала и стучала зубами. Время от времени лицо искажала болезненная гримаса, а голова начинала метаться из стороны в сторону.

— Мы можем хоть что-нибудь сделать? — спросил Рико.

— Нужно сбить температуру. Поднимется ещё выше — она умрёт.

Регина задумалась.

— Раз ледяная ванна отпадает, придётся обойтись тем, что ближе всего по эффекту.

Она принесла из кладовой две бутылки спирта для растираний. Шаю раздели и при свете свечей растирали спиртом, пока температура не снизилась примерно на градус. На ощупь кожа была неприятно маслянистой и горячей.

— Пока, думаю, всё в порядке. Через несколько часов повторим.

Но Рико не верил, что с ней всё в порядке.

И дело было не только в дрожи или спазмах, от которых она дёргалась и вздрагивала. Нет, здесь было что-то другое. Шая выглядела иначе. Что-то изменилось. И тут он понял: изменилось её лицо.

У неё всегда было красивое, сильное лицо — высокие скулы, выступающий орлиный нос, твёрдая линия подбородка… Но теперь оно словно проваливалось внутрь, как иногда бывает с лицами покойников, когда после смерти расслабляются мышцы.

Он не стал говорить об этом Регине.

Пока нет.

Она откинулась в кресле и закрыла глаза. Но не спала — Рико видел, как глаза двигаются под веками. Он не хотел её тревожить: ей нужен был любой отдых, какой удастся получить.

Рико подошёл к одному из заколоченных окон. Снаружи местные уже начинали бесноваться. Посреди улицы горели костры. Десятки людей носились вокруг, визжали и дрались. На другой стороне улицы местные держали нескольких окровавленных пленников. Несколько психов тыкали в них раскалёнными палками, выхваченными из огня.

Рико вздохнул.

С восходом солнца они расползутся по своим логовам. Но сейчас были активны и опасны. Узнай они, где прячется группа Шаи, не остановились бы, пока не вышибли дверь.

Он сел в кресло и стал ждать. Чего именно — и сам не знал. Должно быть, задремал, потому что часа через полтора его уже трясла за плечо Регина.

— Происходит что-то странное, — сказала она.

Теперь он и сам это видел: перемена в лице Шаи стала пугающе очевидной. От лба до подбородка оно обмякло, словно под кожей больше не было черепа. Казалось, плоть превратилась в серую замазку. Когда Регина коснулась её рукой в перчатке, по лицу пошли волны, будто оно состояло из пудинга.

— Господи, — выдохнула она.

Она взяла деревянный шпатель и надавила на одну из скул Шаи. Шпатель ушёл в неё, словно кость была сделана из сырого теста. Рико натянул хирургическую перчатку и прижал большой палец ко лбу. Палец тоже провалился. Более того, вмятина оставалась секунд тридцать, а то и дольше, и лишь потом постепенно выправилась.

— Она подхватила то же самое, — сказал он. — То, что было у людей на продовольственном складе.

Регина молча кивнула.

Они оба отступили от Шаи. Что бы это ни было, с таким не справиться при помощи аптечки. Здесь требовались специалисты и современная медицинская лаборатория. Иными словами, Шая умирала, а зашкаливающая температура была теперь наименьшей из их проблем.

— Нужно сказать остальным, — произнёс Рико.

Они спали в задней комнате. Кетчу наконец надоело отпускать едва прикрытые намёки на то, чем Рико и Регина займутся, как только он закроет глаза. Санни и Джо Джек вымотались после целого дня поисков припасов. Они вернулись с ящиком супа, коробкой свечей и двумя совершенно новыми армейскими костюмами РХБЗ, всё ещё в заводских коробках.

— Зачем? Что это изменит?

— Они имеют право знать.

— И имеют право поспать.

— Но…

— Никаких «но», Рико. Мы ничего не можем сделать. Мы все находились рядом с Шаей. Либо уже заразились, либо нет. А выбраться отсюда до утра всё равно невозможно.

Снаружи психи улюлюкали и вопили.

Как бы Рико это ни раздражало, до рассвета они были заперты вместе с Шаей.

А потом… что ж, когда взойдёт солнце, будет видно.

Но то, что произошло дальше, случилось за несколько часов до рассвета.

Рико вынырнул из тревожной полудрёмы и увидел Регину, стоявшую футах в трёх от него. На её лице застыл ужас.

Он сел, с трудом соображая спросонья. На мгновение задумался, что его разбудило, — и тут понял. Этот отвратительный мясистый треск. Он доносился от Шаи. Её тело вибрировало на раскладушке, конечности дрожали, пальцы дёргались с резкими щелчками, как концы кнутов, словно её бил припадок. Голова выгнулась на шее, рот был открыт. Виднелись зубы и дёсны. По подбородку стекала розовая слюна.

Глаза у неё были открыты.

Один глаз смотрел в потолок, другой — на стену. Темя раздулось в фаллическую массу, похожую на шляпку гриба. По лицу струилась кровь.

Треск шёл изнутри головы, из той пульсирующей, словно сердце, массы. Густой, мясистый звук, будто нечто пожирало её изнутри. Сглотнув подступившую к горлу желчь, Рико подумал, что так, наверное, звучит цыплёнок, проклёвывающийся сквозь скорлупу.

— Что это, к чёрту, за звук? — спросил чей-то голос.

Кетч. Он стоял рядом с Джо Джеком, а позади них — Санни. Оба были мертвенно бледны.

Но отвечать уже не имело смысла: треск достиг предела, и голова Шаи раскололась. От того, что показалось из неё, Санни закричала, а Джо Джек едва не свалился с ног.

Регина и Рико отступили.

Больше ничего не оставалось.

Череп Шаи окончательно разошёлся пропитанной кровью расщелиной, и с влажным, резиновым звуком из него выдавился мозг — словно змея, выползающая из яйца. Только его никто не выталкивал: он выбрался сам. Полностью выполз наружу, всё ещё соединённый с внутренней поверхностью черепа сопливыми волокнами ткани, но живой, подвижный, чудовищно живой. Он сидел на развороченной голове — розовый, блестящий, пульсирующий. Казался слишком большим, чтобы прежде помещаться внутри черепа, словно раздулся, едва вырвавшись на свободу.

В руке у Кетча был девятимиллиметровый пистолет.

Он поднял его, собираясь выстрелить, но опустил. Снова вскинул — и тут же опустил. То же самое происходило со всеми: никто не знал, что делать. После войны им доводилось сражаться с жуткими мутантами, но ничего подобного они не видели.

Мозг продолжал пульсировать, словно наливался кровью. Затем раздалось скользкое шуршание, и из него выползли червеобразные отростки — десятки. Они выходили гроздьями с обеих сторон полушарий, извиваясь из глубоких карманов, точно бесчисленные спаривающиеся черви.

Кетч снова поднял пистолет, но Регина накрыла оружие рукой.

— Нет, — сказала она. — Начнёшь палить — психи снаружи вышибут дверь.

Странно и совершенно необъяснимо было другое: как только Кетч вскинул оружие, Рико услышал короткий, пронзительный вой, похожий на визг вращающегося сверла. Звук резал уши и причинял боль. Стоило Регине коснуться руки Кетча с пистолетом, как он исчез.

Что это, мать его, было?

— Мы должны что-то сделать, — сказал Кетч. — Нельзя просто стоять и позволять этому… этому происходить.

Но Регина была права, и всё это понимали. Если психи выломают дверь, им конец. Ни оружия, ни патронов не хватит, чтобы отбиться от десятков, тем более от сотен. А кончилось бы именно этим.

— Просто подождите, — сказала Регина.

— Чего? — спросил Джо Джек.

Ответа у неё, разумеется, не было. Как не было его ни у Рико, ни у Санни. Поэтому они ждали, давясь тошнотой, пока мозг-тварь пульсировал, его извилины подрагивали от мелких сокращений, а усики шарили по развороченной голове Шаи, словно ищущие пальцы.

Первой не выдержала Санни.

Она больше не могла на это смотреть.

Прежде чем кто-либо успел её остановить, Санни выхватила из-за пояса разделочный нож, издала боевой клич и бросилась на мозг, высоко занеся клинок. Рико закричал. Джо Джек тоже. Когда до твари оставалось всего несколько футов, её пульсация стала такой громкой, будто рядом билось огромное, наполненное кровью сердце.

Санни застыла.

Джо Джек тоже замер, потянувшись к ней.

За долю секунды до этого снова раздался тот пронзительный вой, взметнувшись до почти невыносимой высоты, — намного громче и сокрушительнее прежнего.

Рико ещё мог двигаться, но едва-едва.

От звука раскалывалась голова. Казалось, череп вибрирует. Боль выдавила из глаз слёзы, рот наполнился сладковатой слюной. От приступов тошноты он согнулся пополам. Горло затопила рвота.

Мозг-тварь направлял этот звук.

Он использовал его как оружие.

Тварь словно вся напряглась, как мышца, а затем взмыла в воздух, подброшенная неизвестной силой. Двигалась она невероятно быстро. Санни ждала её — у неё не было другого выхода. На мгновение оказавшись в воздухе, нижняя часть мозга — мозжечок — раскрылась поперечной щелью, стянутой складками, и поглотила макушку Санни, натянувшись на неё, словно резиновая перчатка. Удар поставил её на колени. Раздался омерзительный всасывающий звук, и глаза Санни закатились белками.

Она не упала и даже не вскрикнула.

Нет. Её тело содрогнулось, затем рот открылся, и она застонала почти в оргазме, облизывая губы влажным розовым языком.

Пронзительный вой к тому времени стих.

Рико и остальные освободились от оцепенения, но чувствовали себя пьяными и одурманенными. Джо Джек — у них с Санни что-то было — пришёл в себя первым и выхватил пистолет. В него ударила новая волна высокочастотного визга. Он выронил оружие и рухнул на пол.

Кетч и Рико помогли ему подняться.

Джо Джек едва стоял на ногах. Выглядел так, словно ему только что вкололи демерол. Когда попытался заговорить, слова слипались, изо рта текла слюна.

Выхода нет, подумал Рико, не на шутку запаниковав.

Снаружи собиралось всё больше психов, готовых убить кого угодно — даже своих, — лишь бы утолить жажду крови. А здесь, в месте, которое все считали безопасным, находилось нечто ещё худшее.

Наконец они отступили в кладовую. Смотреть, что происходит с Санни, никто не собирался. Мозг не пытался их остановить. В последний раз они увидели её бешено извивающейся и тяжело дышащей. Она раздирала ногтями собственную плоть, а оргазмические крики становились всё громче, пока тварь подключалась к её гипоталамусу, разгоняла половое возбуждение и высвобождала таившуюся в самой её глубине первобытную похоть, одновременно пожирая серое и белое вещество мозга.

Её сладострастные вопли разносились по подвалу, и укрыться от них было невозможно. Мутант пожирал её мозг, даря высшее наслаждение, пока высасывал содержимое черепа.

Это было непристойно.

Это было тошнотворно.

И всё же Рико понимал: за происходящим стоит холодный, расчётливый разум. Он вспомнил курс психологии, который когда-то пришлось прослушать в местном двухгодичном колледже. Преподаватель говорил, что, если все прочие способы не срабатывают, человеческим видом можно управлять двумя основными инстинктами — половым и пищевым. Если люди достаточно возбуждены, ради разрядки они пойдут почти на всё. Согласятся на самое унизительное поведение, какое только можно вообразить. А тех, кто сумеет пересилить это желание, можно подчинить голодом. Если человек умирает с голоду, он в буквальном смысле готов на всё ради еды. Суть лекции сводилась к тому, что корпоративная Америка своей нескончаемой лавиной маркетинга и рекламы манипулирует этими инстинктами на всех мыслимых уровнях.

Секс и еда. В конечном счёте животное начало в человеке сводилось именно к этому.

Кем бы Санни ни была прежде, теперь её больше не существовало. Её стирали, уничтожали укус за укусом… а она наслаждалась каждой секундой.

— Что, чёрт возьми, нам делать? — спросил Рико, стараясь не слышать её криков.

— Не знаю, — призналась Регина.

— Мы уходим, — сказал Кетч. — Соберём столько, сколько сможем унести, и выберемся отсюда.

Регина покачала головой.

— Нельзя. Не ночью. Ты же знаешь.

— Ещё как можно, — сказал Джо Джек. — Я не буду слушать это всю ночь! Не буду слушать, как эта грёбаная тварь извращает её! И если ты подруга Санни, тоже не станешь.

Значит, решено.

Рико знал Регину лучше остальных. Они дружили дольше. Она не из тех, кто легко уступает. Но на этот раз, каким бы опасным ни был выход, спорить она не стала.

Джо Джек повёл их наружу.

В нём появилась спокойная решимость. Что бы он ни чувствовал к Санни — а Рико был уверен: если это и не любовь, то нечто очень к ней близкое, — он вывел их в соседнюю комнату и отказался смотреть на неё, на то, во что она превратилась.

Мозг-мутант никак не отреагировал. Он продолжал кормиться.

При виде Санни Рико и остальные невольно вздрогнули. Глаза её побелели и остекленели. У левой ноздри пузырь слизи раздувался и опадал в такт частому дыханию. Изо рта свисала нить слюны, раскачиваясь из стороны в сторону вместе с её движениями. Она уже не стонала — только влажно булькала горлом. Тело дёргалось механически, словно зловещая человеческая марионетка.

С каждой минутой она двигалась всё медленнее.

Джо Джек быстро прошёл мимо вырожденной карикатуры на свою возлюбленную. Снял доски, запиравшие дверь, отодвинул тяжёлые засовы. Затем отпер саму дверь. С оружием в руках они последовали за ним вверх по ступеням. Добравшись до тротуара, присели в тени.

Психи вышли на улицы всей ордой.

Десятки бродили по проезжей части, кружили вокруг костров, прыгали на остовах разбитых машин. Они визжали и вопили, плясали, дрались и трахались, словно звери в общей норе. Футах в десяти от них прошла голая женщина, чьё тело напоминало пятно Роршаха из брызг крови. За волосы она раскачивала из стороны в сторону отрубленную мужскую голову.

От такой близости к ним желудок у Рико словно втянуло в грудную клетку. Когда-то они были цивилизованными людьми, но четыре года звериного выживания повернули их эволюцию вспять. Начни цивилизация восстанавливаться хоть завтра, этих существ пришлось бы выслеживать и уничтожать, как бешеных собак.

Он чувствовал запах их дикости — горячую, звериную вонь, словно в волчьем логове, заваленном костями и объедками, пропитанном мочой и первобытными инстинктами.

Мысль о том, что когда-то он владел и управлял закусочной, специализировавшейся на гиросах и итальянских сэндвичах с говядиной, теперь казалась совершенно нелепой. Реальность той жизни была не правдоподобнее Средиземья Толкина. Столь же абсурдной казалась мысль, что у него когда-то были жена и двое детей. За два часа до того, как первая боеголовка взорвалась над центром города, он попрощался с ними и ушёл на работу. Лайла суетилась по дому, собирая Нолу и Джоша к школьному автобусу, чтобы потом самой наскоро привести себя в порядок и отправиться на очередную смену в банке. Она чмокнула его в щёку, дети помахали рукой.

Через несколько часов все они были мертвы.

Их район — да что там, вся та часть города, вместе со школой и отделением «Фёрст Федерал», где работала Лайла, — превратился в искорёжённую мёртвую зону из скрученных балок и обломков.

Исчезли.

Вот так просто.

Даже плохие дни, когда дети капризничали, а он ссорился с Лайлой, были лучше одной минуты этого безумия.

— Ты с нами, Рико? — прошептала ему на ухо Регина.

— Да, — ответил он, прогоняя воспоминания о том, что было и уже никогда не вернётся.

— Двигайтесь. И тихо, — приказал Кетч.

Они скользили от тени к тени, прятались и пригибались, пока не добрались до здания, о котором знал Кетч. Там было безопасно, и его можно было оборонять.

Первая удача за весь день.

Они провели там четыре дня, разрабатывая план, как навсегда выбраться из города. У Джо Джека был дядя с домиком у Кранберри-Крик, примерно в двух часах езды от города. Путь неблизкий, но Джо Джек уже несколько месяцев твердил об этом месте. Теперь они наконец собирались попытаться туда добраться.

Эти четыре дня были странными.

Всё менялось слишком быстро.

Рико чувствовал это в самом воздухе: будто изменилась внутренняя природа города. И подтверждения вскоре появились на улицах — повсюду лежали тела психов, чьи головы превратились в мягкую, безликую кашу. Черепа либо были разорваны с чудовищной силой, либо раскрылись, как у Шаи и тех трупов на продовольственном складе. И, как у них, мозги исчезли.

Это, разумеется, означало, что чудовищная мутация мозга распространяется.

Они с Региной подолгу обсуждали происходящее, пытаясь применить логику к чему-то настолько отвратительному, что оно не подчинялось разуму. Почему одни мозги, как у Шаи, превращались в чудовищ, а другие, как у Санни, служили им всего лишь пищей? Сколько бы они ни рассуждали, ответа не находили. Вероятно, им никогда не понять ни закономерности, ни точного механизма.

Как и многое в уродливых руинах этого мира, оно просто существовало, и попытки разобраться могли лишь свести с ума.

Главное было в другом: они нашли десятки и десятки таких тел. И каждую ночь психов на улицах становилось всё меньше.

Рико никогда не думал, что будет по ним скучать, но в каком-то смысле скучал. С ними всё было понятно. А мозги были совсем иным.

Нечто, что выслеживало весь человеческий род.

Но на этом открытия не закончились.

На третий день в здании, пока они обсуждали план побега, произошло кое-что, окончательно убедившее их: люди как вид определённо оказались под угрозой исчезновения. Они вышли патрулировать окрестности и насчитали около двадцати тел, прежде чем махнули рукой. У каждого отсутствовал мозг.

— Нам нужно уходить, — сказала Регина, глядя на два трупа, скрюченных, словно дохлые пауки. — Больше ждать нельзя.

— Тогда нам понадобится одна вещь, — сказал Джо Джек. — С ней всё будет намного проще.

— Какая? — спросил Кетч.

— Джип.

Он поманил их за собой.

— Мы с Санни его нашли. Он на ходу, и рядом хранятся канистры с бензином.

При имени Санни голос у него надломился. Её смерть тяжело ударила по всем, но Джо Джека просто уничтожила, хотя говорить об этом он отказывался.

Рабочие машины стали редкостью. В стране, где раньше их были миллионы, теперь почти не осталось тех, что не сломались или не были разбиты психами. Поговаривали, что за городом машин хватает, но там же встречались совершенно спятившие ополченцы, религиозные культы, практикующие человеческие жертвоприношения, и жуткие мутации.

Впрочем, многое могло оказаться преувеличением.

Выбравшись наружу, они неизбежно узнают правду. Но пока у них был джип. Если он действительно полностью исправен, как говорил Джо Джек, это решало множество проблем. Машина стояла в гараже в шести кварталах отсюда. Добрались они примерно за полчаса. Джип и правда оказался там, а рядом стояли десять пластиковых канистр по пять галлонов каждая.

Кетч, немного разбиравшийся в машинах, завёл двигатель и некоторое время прислушивался к его работе. Удовлетворённый, заглушил мотор и забрал ключи.

— Ну что, загружаемся? — предложил Рико.

Кетч покачал головой.

— Нет, не сегодня. Через час-другой стемнеет. На рассвете вернёмся сюда с вещами и свалим из этой дыры к чёртовой матери. Я не хочу выбираться из города ночью. И не хочу оставлять машину на улице, чтобы до неё добрались психи.

В этом был смысл.

Он собирался ехать прямо по Тридцать второй улице, а затем повернуть направо на скоростную магистраль. Та выведет их из города и соединится с шоссе № 17, которое в конце концов приведёт их к Кранберри-Крик.

Все согласились.

Город казался жутким и безмолвным, пока они пешком возвращались к зданию, чтобы собрать вещи и немного поспать перед выходом на рассвете. Обычно им попадалось несколько заблудившихся психов или уличных бродяг, чьи мозги за десятилетия пьянства разварились настолько, что они даже не поняли, что мир обделался.

Но теперь не было никого.

Даже бродячей собаки.

Примерно в двух кварталах от здания они обнаружили ещё одно тело. Ничего подобного прежде им не встречалось.

— Что, чёрт возьми, с ним случилось? — спросил Рико.

Регина лишь покачала головой.

— Просто сгнило или вроде того, — сказал Кетч.

— Не думаю.

Тело лежало скрюченным на тротуаре. Мужчина это был или женщина — определить невозможно. Какая-то чудовищная мутация превратила его в монстра, и Рико был почти уверен, что произошло это ещё при жизни.

Но оно не могло жить в таком виде, подумал он. Нечто подобное не могло ходить.

Тело было бугристым, зелёным, покрытым гниющими язвами и вздутыми наростами. Под кожей будто теснились корни и волокна, целые сети, похожие на прожилки листа. Казалось, из них оно и состояло: местами плоть стала перепончатой, местами — пушистой, словно мох. Рот зиял широко раскрытым, из усохших дёсен торчали жёлтые зубы. Нос сгнил, оставив треугольную полость, глаза превратились в чёрные бесформенные ямы.

— Всё, хватит. Убираемся отсюда к чёртовой матери, — сказал Кетч.

— Я уже такое видел, — произнёс Джо Джек. — Мы с Санни… мы нашли похожий труп пару недель назад. Мы решили… наверное, решили, что его просто пожирает какой-то грибок.

Больше говорить было не о чем.

Все заметили, что верхняя часть головы отсутствует, а внутри черепа пусто. Этого им хватило. Больше видеть они не хотели.

Они последовали совету Кетча и убрались оттуда к чёртовой матери.

Той ночью, далеко за полночь, когда все отдыхали перед решающим днём, в дверь постучали. Сначала Рико решил, что ему снится… но стук повторился. Не яростный, безумный грохот психа, рвущегося внутрь, а тихое, осторожное постукивание.

По-настоящему бодрствовал лишь Джо Джек. После смерти Санни он почти не спал, а редкий сон был наполнен кошмарами, от которых он вскрикивал.

Рико проснулся, огляделся и увидел Джо Джека, стоявшего у двери в свете свечи. Стук повторился — тук, тук, тук. Костяшки пальцев ударили по внешней стороне двери.

— Тебе лучше уйти, — сказал Джо Джек, словно знал, кто там.

Рико уже собирался спросить, что, чёрт возьми, происходит, когда с другой стороны раздался голос:

— Джо Джек, пожалуйста, впусти меня. Я совсем одна… Мне так одиноко…

Волосы на затылке у Рико встали дыбом. Голос был неземным, леденящим. И хуже всего — он его узнал. Несмотря на шипящие, гортанные интонации, это был голос Санни.

— Она не уходит, — сказал Джо Джек пустым, странно детским голосом. — Я сказал ей, что она мертва, но она не уходит.

— Джо… Джек, открой дверь, — донеслось снаружи. Голос дрожал и завывал, как порыв ветра под карнизом старого дома.

К тому времени проснулись Регина и Кетч. Они спрашивали, что происходит, но Рико не мог ответить: горло словно забило песком.

Джо Джек шаркающей походкой двинулся к двери, точно лунатик. Он выглядел одурманенным и безвольным, как человек во сне, и потянулся к замку.

Регина и Кетч одновременно закричали, чтобы он остановился, но ближе всех оказался Рико — он и схватил Джо Джека. Тот, не колеблясь, ударил его кулаком прямо в лицо, отбросив назад и повалив на пол.

— НЕ ОТКРЫВАЙ! — закричала Регина.

Слишком поздно. Он отодвинул засовы, и дверь резко распахнулась, как перед Родериком Ашером, когда его сестра поднялась из гробницы.

То, что стояло за порогом, было не менее ужасным.

Человеческим оно оставалось лишь по форме — искажённое, жуткое создание, похожее на найденный ими труп. Без глаз, перекошенное, оно представляло собой плесенно-зелёную рыхлую массу омерзительных грибных разрастаний, усеянную вздутиями вроде шляпок поганок, которые мерзко пульсировали. Всё тело состояло из тех же спутанных, жгутовидных корешков, словно внутри него шло отвратительное лихорадочное прорастание.

Верхней части черепа не было, а в пустой полости сидел огромный пульсирующий мозг-мутант — розово-серый, с извилинами, подрагивающими, словно налитые мышцы. С него свисали массы жёлтых шевелящихся отростков, похожих на круглых червей, набухших кровью. Они издавали чудовищное студенистое чавканье, напомнившее Рико макароны, которые с хлюпаньем втягивают в рот.

— Джо Джек, — выдавил он пересохшим голосом, — отойди от неё.

Но Рико знал, что этого не случится.

Мозг не позволит.

С него капала слизь, и пахло от него кучей гниющего компоста. Существо сделало один, затем второй чавкающий шаг вперёд. Из тела и лица выскользнули жёлто-зелёные усики и заизвивались в воздухе. Целое гнездо таких отростков росло из пустой черепной полости, словно оранжерейные орхидеи, соединяя тело с мозгом.

— Санни, — пробормотал Джо Джек. — О Господи, Санни.

— Я здесь, — ответила она.

Кетч уже вскочил на ноги, но выстрелить в Санни не мог — Джо Джек закрывал цель. Все кричали ему, чтобы он отошёл, но рассудок уже покинул его. Казалось, он и вправду верил, что ужас в дверях — женщина, которую он любил.

И в следующий миг она набросилась на него, мгновенно преодолев расстояние.

Она обняла его, прижав к себе, и он закричал. Крик вырвался изо рта, а кожа Джо Джека стала того же цвета, что и у неё, словно вены внезапно наполнились хлорофиллом. Что бы она с ним ни сделала, он мгновенно оцепенел и рухнул на колени. Из открытого рта пузырями потекла сопливая зелёная эмульсия, похожая на мятное желе.

Мозг-мутант — теперь размером с жаровню для индейки — прыгнул ему на голову и присосался. Тут же раздался треск: должно быть, череп Джо Джека раскололся, как грецкий орех. Следом послышались всасывающие, хлюпающие звуки.

Джо Джек застонал от наслаждения — наверное, так же стонал когда-то с Санни, прежде чем их мир превратился в кошмар.

Рико думал, что без мозгового паразита тело Санни просто сложится. Внутри её головы было пусто. Но этого не случилось. Она стояла, дрожала, дышала. У неё не было вегетативной нервной системы, и всё же она жила. Дышала.

Именно Регина привела их в чувство.

Как и прежде, они отступили в одну из задних спален, хватая всё, что попадалось под руку: оружие, патроны, ножи, топорики, еду, воду, аптечку — всё, что можно было быстро запихнуть в сумки и рюкзаки. Они выбрались через окно и по пожарной лестнице спустились в переулок. План был добраться до джипа.

Но этого не случилось.

На улицах бродили десятки зелёных трупов. К головам многих присосались огромные паразитические мозги. У других черепа были пусты, но они всё равно ходили.

Канализация.

Рико знал: когда наверху становилось опасно, Санни и Джо Джек предпочитали передвигаться именно по ней. Так можно было пересечь целые районы города, не сталкиваясь с психами, жестокими уличными бродягами и многочисленными хищниками, охотившимися на улицах. Кетчу эта идея, разумеется, не нравилась. У него была одна слабость — клаустрофобия. Он ворчал и сопротивлялся, но, увидев, сколько зелёных мертвецов бродит вокруг, быстро уверовал в преимущества подземного пути.

Рико шёл первым с фонариком в руке.

Регина и Кетч держались сразу за ним. Рико жалел, что Джо Джека больше нет рядом. Тот знал дорогу. Они с Санни составили карту артерий под городом, но Рико решил, что, если идти прямо и не сворачивать в боковые тоннели, заблудиться невозможно.

«Знаменитые последние слова», — произнёс у него в голове циничный, обречённый голос.

Воздух внизу был тяжёлым и удушливым; в нём таился мефитический душок гниения, ядовитых газов и подземной сырости. Почти без остановки капала вода, а за пределами света что-то шуршало и разбегалось.

Их шаги, плещущиеся в воде, с гулом разносились по кирпичным тоннелям. Если кто-то или что-то находилось впереди или позади, скрыть своё местоположение они не могли.

Они брели по воде глубиной примерно в фут, среди гниющих листьев. Мимо проплывали мёртвые безымянные создания.

— Долго ещё по этому дерьму идти? — спросил Кетч.

— Думаю, квартала два, — ответил Рико. — Это выведет нас примерно туда, куда нужно. Будем надеяться, когда поднимемся, на улицах будет тихо.

— Ты правда в это веришь?

Рико уже и сам не знал, во что верит. Когда-то ему казалось, что он понимает, как устроен мир: ты рождаешься, живёшь, работаешь, умираешь и, если повезёт, успеваешь сделать что-нибудь хорошее, оставить после себя нечто, что переживёт тебя. Потом началась война. Потом погибло всё, что он знал и считал священным. И в конце концов всё привело к этому особенно мерзкому, отчаянному мгновению.

И всё же, каким бы разбитым он себя ни чувствовал и какой бы истёртой ни стала его надежда, он продолжал идти. Ни разу не замешкался. Остановиться означало сдаться, а если он сдастся, всё пережитое окажется бессмысленным.

Оно и так бессмысленно, разве не понимаешь? В конце концов всё бессмысленно, услышал он голос отца.

Но слушать не стал. Миазмы в воздухе и вправду вызывали тошноту. Это был не совсем запах гнили и протухшего тлена, а нечто сильнее — испарения духовного разложения, болезни и гноящихся ран. Рико всё ждал, что в луч света выползет какое-нибудь чудовище — огромное, бесформенное, вроде исполинской ухмыляющейся личинки.

Воображение.

Просто разыгравшееся воображение. Вот и всё. Можно было навешивать сколько угодно ярлыков, но суть оставалась прежней: он до смерти боялся. Чистый, безрассудный страх жил в самой его сердцевине, присосавшись к мягкому белому брюху, словно пиявка, и медленно высасывал кровь.

Хорошо, что рядом были остальные, иначе он бы сорвался. Совсем сорвался.

Они без особых проблем шли ещё минут тридцать, пока впереди не показался свет. Рико решил, что это хороший знак, но что-то внутри отшатнулось от этой мысли. В затылке появилось странное давление. Сначала оно ничего не значило… но потом он понял, что уже чувствовал подобное: когда Санни бросилась на мозг и была обездвижена, и когда Джо Джек впустил в квартиру то, во что она превратилась.

Они здесь.

Где-то рядом один из этих мозгов.

Я его чувствую.

Будто он посылает мысли, чтобы найти нас, связаться с нами.

Рико остановился и посмотрел на Регину и Кетча в луче фонаря. На их лицах не было ничего, что говорило бы о том же ощущении.

— Что такое? — спросила Регина.

— Ничего.

Но почему это чувствую я? Почему именно я?

Он не знал. В его мозгу было что-то, чего не было у остальных: адаптация, изменение, недостаток, дар. Но оно существовало и, чёрт возьми, делало всё, чтобы он об этом знал.

— Ты ведёшь себя охрененно странно, — с присущей ему деликатностью заметил Кетч.

Рико едва не рассмеялся… но испугался, что смех прозвучит визгливо и безумно, как у сумасшедшего. Он заверил их, что всё в порядке, и снова пошёл к свету.

Сказать им? Предупредить, что мы идём прямо в беду?

Но смысла не было. Что бы ни раскинуло на них сеть, оно доберётся до них, пойдут они вперёд или назад. Давление в голове усиливалось — не до боли, скорее до приятного ноющего гудения, как в мышцах после тренировки, — и словно говорило, что он должен искать то, что ищет его.

— Там определённо светлее, — сказал Кетч. — Похоже, мы и вправду можем найти выход.

Рико хотелось сказать, что он ошибается. Но тогда пришлось бы объяснять, откуда он это знает, а он и сам не понимал.

Вода продолжала капать, сапоги шлёпали по стоячим лужам. Воздух был насыщен удушающей зловонной вонью. Тоннель впереди перекрыл обвал, но в завале зияла расщелина, ведущая в огромный грот, и свет исходил оттуда.

Это была исполинская пещера. Неровный пол покрывали груды обломков и растекающиеся лужи. Наверху громоздились останки здания — спутанное месиво балок, брусьев и кусков разбитых перекрытий. Сквозь отверстия пробивался солнечный свет, и в его лучах клубился серый туман.

Давление в мозгу Рико усилилось.

Вот оно, словно говорило ему. Вот что ты искал.

Страх, покусывавший его с тех пор, как они спустились в канализацию, резко усилился. Совершенно иррациональный, он стиснул Рико горячим потным кулаком: дыхание участилось, в животе всё переворачивалось, глаза едва не вылезали из орбит. Инстинкты взвыли — и тут он понял почему.

— Дерьмо, — произнёс за его спиной Кетч, и Рико услышал, как тот вскидывает дробовик.

Регина судорожно втянула воздух.

Свет выхватил десятки и десятки зелёных трупов, если не сотни. Они не двигались, просто стояли, словно солдаты, ожидающие приказа выступать. На расколотых черепах не было паразитических мозгов. Усики, торчавшие из тел, тоже не шевелились — лишь безвольно свисали, как лапша.

Что это значило?

Что вообще всё это значило?

— Прислужники, — прошептала Регина. — Вот и всё. Без мозга, который ими управляет, они не могут двигаться.

Рико сделал три шага к ближайшей группе. Они не шевельнулись. Даже не вздрогнули. Совершенно не замечали его. Мимо проплыла палка. Он схватил её и бросил в ближайшего. Палка попала, но существо так и осталось неподвижным.

— Что скажете? — спросил он. — Будто спят. Или впали в спячку.

— И могут проснуться в любую секунду, — сказал Кетч.

— Нет… подождите. — Регина склонила голову набок. — Слушайте.

Рико тоже услышал. Низкий пульсирующий гул.

Они вместе шагнули вперёд и увидели источник: мозг, огромный розовый мозг, из которого пучками лезли жёлтые отростки, похожие на выползающих червей. Он не только издавал этот гул — он вибрировал. Размером был как минимум вдвое больше самого крупного мозга, который им доводилось видеть.

И он был не один.

Они были повсюду.

Целые скопления, похожие на розовые пульсирующие грибы, наполненные непристойной жизнью и безграничной силой, от которой у Рико свело желудок. Давление в голове усилилось, и он понял почему: его разум был настроен на ту же волну, что и мозги. Кетч и Регина были напуганы, потрясены и встревожены, но не были подключены к ним так, как он.

Мозги не бодрствовали, но и не спали в обычном смысле. Они просто пребывали в покое, накапливая энергию для какой-то важной задачи. Рико улавливал обрывки мыслей, на мгновение вспыхивавшие в сознании спутанными, бесформенными образами.

Он двинулся среди леса зелёных трупов.

Ему было страшно, но любопытство оказалось сильнее. Он знал: слуги не проснутся, пока не пробудятся мозги. Значит, пока он в безопасности.

Регина и Кетч оба звали его назад, но он не обращал внимания. Мозги-мутанты были частью чего-то гораздо большего, чем они сами, и Рико чувствовал это. Они были клетками огромной нейронной сети, а его сознание прокладывало путь по её синаптическим связям, исследуя и учась, но не теряя осторожности: он понимал, что одной направленной вспышкой эта сила способна разнести его мозг, словно кассетная бомба.

Сеть в целом бездействовала, но долго это не продлится. Час икс стремительно приближался, и до его наступления сеть нужно было каким-то образом отключить. Но как? Рико внимательно изучал мозги. Пока они оставались сравнительно безвредными — как змеи в зимней спячке. Лежали на грудах обломков в лужах слизи, подрагивающие массы серого вещества… и в голове он сравнил их с простейшими, потому что…

И тут понял.

О Господи. Да. Да, конечно!

Один из мозгов футах в трёх от него начал извиваться и пульсировать. Раздался влажный, чавкающий звук, и из продольной щели, разделявшей полушария, потекла жёлтая пенистая жидкость. Она хлынула наружу, мозг содрогался — бурлящее, гноящееся желе из плоти. Затем послышался мокрый треск, будто мясо отрывали от кости, и два колышущихся полушария разошлись в стороны, всё ещё соединённые нитями ткани, на которых лопались кровавые пузырьки.

Простейшие… Ну конечно. Бинарное деление. Всё как на уроках биологии, помните?

Они делились.

Вот почему мозги пребывали в спячке и были беспомощны, а их прислужники стояли, словно куклы-перчатки без управляющих ими рук. Когда деление завершится, их станет далеко за сотню. Через неделю они снова удвоятся. А потом ещё раз.

— УБИВАЙТЕ ИХ! — закричал он Регине и Кетчу. — ОНИ, МАТЬ ИХ, ДЕЛЯТСЯ! НУЖНО УНИЧТОЖИТЬ ИХ ВСЕХ! У НАС МАЛО ВРЕМЕНИ!

Никто не стал задавать вопросов — они бросились убивать. Выстрелами разносили делящиеся мозги на куски, разбрызгивая во все стороны кровь и плоть. Каждый раз, когда один из них погибал, Рико словно слышал в голове жалобный вой — так, по его представлению, кричал бы паук, если на него наступить.

Когда патроны стали заканчиваться, они взялись за ножи и топорики, рубили и кромсали, превращая мозги в извивающиеся комья мяса, а затем давили сапогами, размазывая по земле розово-серую кашу.

Результат сказался сразу: пульсирующий гул начал затихать, а прислужники — распадаться. Они гнили и испускали пар, куски тел отваливались, плоть стекала, словно растопленное сало, конечности отделялись. Все они растаяли, шипя и лопаясь, извергая фонтаны зелёно-чёрной жидкости, похожей на болотную воду.

И всё же Рико чувствовал: сеть не умерла. Она была ранена, обездвижена, истекала кровью и мучилась от боли, но до конца было далеко. Она всё ещё жила. В ней по-прежнему билась электрическая жизнь.

Измазанный кровью и мясом, будто его окатили из пожарного шланга кровавыми ошмётками, Рико понимал: оставалась более серьёзная угроза, некая центральная нервная система. Если её не уничтожить, всё начнётся заново.

Первичная клетка заразы всё ещё жила.

Перед ним высилась стена из битого кирпича, дранки и балок. Сжимая топорик, он бросился к ней — зная, чувствуя. В голове грохотал ядовитый смех врага. Пока остальные кричали ему вслед, а он карабкался по горе обломков, Рико видел эту тварь мысленным взором — или не видел, а ощущал: огромное гудящее, электрическое сердце, способное досуха выпить его разум, подключиться к нему, как к батарейке, и выжать последнюю каплю человечности из растерзанной туши.

Если он позволит.

Если позволит.

Оно лежало в углублении: громадный сверхмозг, чудовищная, гротескно раздутая масса серого вещества, барахтавшаяся в дымящейся, кипящей, пузырящейся луже спинномозговой жидкости. Розово-серый мозг пульсировал; по нему катились крупные капли слизи, а огромные налитые кровью артерии вздувались и опадали.

Он направил на Рико свой разум.

В мозг вонзились раскалённые иглы. Загудели колокола. Пылающие лезвия резали всё глубже и глубже. Рико закричал от боли, от вторжения, от холодного, маслянистого прикосновения чужого разума, ввинчивавшегося в его собственный. Незримые пальцы рылись у него в голове, искали, за что зацепиться: шов, который можно расширить, свободную нить, за которую можно потянуть и всё распороть, слабость, которую можно использовать.

Но к тому времени Рико уже прыгнул на него и погрузился в губчатую массу. Выделяемая мозгом жидкость жгла, как кислота, однако топорик снова и снова опускался вниз — резал, рассекал, распарывал, прорубался сквозь серое вещество к белому, глубже, ещё глубже, к больному ядру твари.

Кровь и чернильная жидкость брызнули Рико в лицо, прижигая кожу, лишая зрения и чувствительности, но топорик продолжал падать. Умирающие отростки мозга — хлещущие багрово-лиловые щупальца без присосок — обвились вокруг него, впивались в тело, выжигали внутренности кислотными выделениями.

И топорик опустился в последний раз.

Изуродованный мозг испустил пронзительный гудящий визг, от которого череп Рико раскололся, но тварь умирала.

Он погрузился в её прогорклые, окукливающиеся недра и умер вместе с ней.

Кетч и Регина даже не попытались вытащить его почерневшее тело из дымящихся, тлеющих останков сверхмозга. Они выбрались из канализации на солнечный свет.

Не сказали друг другу ни слова.

Некоторое время они бродили, пока не нашли гараж с джипом.

И молча уехали из разрушенного города.

Перевод: Sansa

Крабовое мясо

Tim Curran, "Crabmeat", 2023

Токсичный пляж.

Глаза Дага то открывались, то закрывались, его разум кружился, показывая ему то реальные, то абсурдно нереальные картины. Он дышал. Он был жив. Но боялся пошевелиться, словно его внутренности были сделаны из тонкого, хрупкого белого стекла, которое могло легко разбиться.

— Кажется, он приходит в себя, — раздался голос.

Спирс. Он смотрел на Дага сверху вниз — небритый, с синяками, лицо покрыто грязью. Его глаза были налиты кровью. В уголке рта подрагивал тик — Даг знал, что это случалось, когда Спирс был под сильным стрессом, а теперь это было почти постоянно.

Спирс протянул ему немного воды из одной из драгоценных бутылок, которые они берегли как сокровище. Чистая вода, как и многое другое после войны, стала редкостью.

— Ты в порядке, дружище?

Даг кивнул. Он задержал прохладную воду во рту, наслаждаясь ею пересохшим горлом, прежде чем проглотить. Он огляделся. Они все еще были на пляже. Слышались шум волн, ветер дул с моря.

Неужели ты думал, что что-то изменилось? — спросил он себя.

— Что случилось?

— Ты отключился. Просто сложился, как карточный домик.

Теперь Даг вспомнил. Голод. Он был чертовски голоден. У них почти не осталось запасов — лишь немного крекеров и арахисового масла, которые Спирс строго распределял. Он был хорошим парнем. Делал все возможное, чтобы они выжили, но трое медленно умирали от голода. Кусочек арахисового масла и пара крекеров в день — этого было слишком мало, чтобы поддерживать человеческое тело. Они исхудали, одежда висела лохмотьями, каждый час был борьбой за жизнь.

— Закружилась голова. Ты знаешь, как это бывает.

Сказав это, он взглянул на Вики. Ее глаза были пустыми. Она сидела, обхватив колени руками, и раскачивалась взад-вперед на песке.

— Вики, — произнесла она монотонно. — Меня зовут Вики.

Это было все, что она говорила. Они нашли ее после какой-то страшной травмы — возможно, после бомбежки, а может, после чего-то еще, случившегося позже. Узнать было невозможно.

Троица прижалась к зарослям кустарника, пляж расстилался чуть ниже. Через час или около того им придется карабкаться обратно по скале в пещеру. Ночью оставаться на пляже было опасно.

— Думаю, завтра, — сказал Спирс, неутомимый, как всегда, — я пойду дальше вдоль берега, посмотрю, что там.

Он все еще надеялся найти дом с припасами. Даг знал, что это была общая мечта. В городе еды было полно, но он превратился в ядерную пустошь, полную радиации. Поэтому они держались пляжа. Ветер с моря очищал берег от остаточного выпадения радиоактивных осадков, а холмы защищали от города.

— Я могу пойти с тобой, — предложил Даг.

— Нет, сынок, ты не в форме. Останься здесь, пригляди за Вики. Не хочу, чтобы она ушла куда-нибудь.

Услышав свое имя, Вики быстро заморгала.

— Вики, — сказала она. — Меня зовут Вики.

* * *

Ночь.

Даг сидел у входа в пещеру, вдыхая соленый запах моря и прислушиваясь к далекому шуму волн. Он вспоминал детство, как бегал с друзьями в прибой в жаркие летние дни. Как прохладен и освежающ был океан. Ему хотелось снова поплавать, но Спирс запрещал. Он не подпускал их к воде ближе, чем на три метра. Когда начинался прилив, они прятались в пещере.

— В воде радиация, — не раз говорил ему Спирс. — Был тут один парень, жил со мной. Звали его ДеФлер. Он был морским ученым из Скриппса. Знал свое дело. Сразу после бомбежки проверил воду — она была горячая. Через три месяца проверил снова — стало лучше, но все равно опасно для людей.

ДеФлер исчез.

Спирс говорил, что он подошел слишком близко к воде, и крабы его забрали. Они были огромными и могли двигаться невероятно быстро, когда чуяли добычу. Даг знал это не понаслышке.

Заперты, — думал он, глядя из пещеры на море, где лунный свет блестел на поверхности. — Нельзя выйти в море, нельзя уйти за холмы.

На берегу слышались звуки. Ужасные квакающие хрипы, похожие на лягушачье кваканье, непрерывное бормотание, от которого становилось жутко. Оно то стихало, то возвращалось, сменяясь шумом волн.

— Ты в порядке там? — шепотом спросил Спирс, чтобы не разбудить Вики.

— Нормально. Просто смотрю.

— Тебе бы поспать.

— Позже.

Спирс был как отец — всегда начеку, всегда беспокоился, всегда искал способы протянуть еще несколько дней. Когда-то он был рыбаком, у него была своя крабовая лодка. Он знал свое дело. Крабы, любые крабы, завораживали его. Это у него в крови, — думал Даг. Даже мутанты его интересовали.

Даг старался не думать о крабах.

Потому что мысли о них неизбежно вели к Олив. Он полюбил ее с первой встречи, много лет назад. После войны они выжили, покинув город. Нашли Вики, бродившую по проселочной дороге, — она была как бездомная кошка, которую они приютили. Она была в таком жалком состоянии, что бросить ее они не могли. У моря они встретили Спирса. Он стал для них спасением. Крепкий, изобретательный, из рабочего класса, он знал понемногу обо всем.

И все же ты не послушал его предупреждений.

Даг почувствовал, как сжались внутренности. В его сознании снова и снова прокручивался тот ужас. Была ясная лунная ночь, как сегодня. Вики и Спирс спали. Они с Олив выскользнули из пещеры. Хотели заняться любовью в укромном месте. Прошло столько месяцев, желание было непреодолимым.

Глупо, глупо, глупо. О чем мы вообще думали?

Но в том-то и дело, не так ли? Они не думали головой, только гормонами. Дошли до края кустарника, и тут появился краб — чудовищный, как бронированный танк. Он схватил Олив своими клешнями. Двигался так быстро, невероятно быстро. Даг услышал хруст ее костей, ее крик, кровь брызнула ему в лицо. Краб утащил Олив в воду. Даг бросился за ним, но подоспели еще три краба. Он дрался, потерял три пальца и много крови, пока Спирс не спас его, отгоняя тварей, бросив в них ведро с топливом для лампы и поджигая его факелом. Это заставило крабов отступить в море.

Спирс оттащил его в пещеру. Даг был в истерике, истекал кровью, боролся, пока не потерял сознание. Но перед этим он слышал звуки — рвущие, хрустящие звуки, как краб пожирал его жену.

Теперь их осталось трое.

— Спи, — снова сказал Спирс. — Тебе это необходимо.

Даг лег, заставляя себя закрыть глаза. Его разум был заполнен мыслями о Олив, а желудок — голодом. Наконец, измученный физически и морально, он уснул.

* * *

Когда упали бомбы, наступили полное уничтожение и хаос. Даг оказался на земле — кашлял, задыхался, наконец его вырвало. Вокруг него кружились пыль и дым. Он не видел ничего. Едва дышал. Его рвало черной грязью и сгустками крови. Разум не мог сосредоточиться, осмыслить происходящее.

Что это? Что случилось?

Вдалеке выли сирены. Кричали люди. Лаяли собаки. Было так жарко, словно он жарился на сковороде. Почему так жарко?

Солнечный свет стал грязно-янтарным, пыль вздымалась клубами. Он заставил себя сесть, обнаружив, что покрыт толстым слоем мелового порошка, похожего на измельченный кирпич и камень.

Когда его сознание начало проясняться, страх пронзил его: произошло нечто не просто ужасное, а катастрофическое. Он был слишком слаб, чтобы встать. Во рту вкус крови. Он пополз к дому и увидел лишь кучу обломков — расколотые балки, битое стекло, разрушенные кирпичи и, кажется, рухнувшую стену. Пыль ненадолго рассеялась, и он заметил, что дом Пегги Чун по соседству тоже был разрушен и горел.

Пытаясь осмыслить все это, он вспомнил урок истории из детства — Холодную войну 1950-х, учения "пригнись и накройся". В случае советской атомной атаки нужно было спрятаться под партой и закрыть голову. Им даже показывали мультфильм, где смешная черепаха пряталась в панцирь.

О, нет.

О, Господи. Не может быть.

Но в глубине души он знал, что это так. Пыль продолжала кружиться, но постепенно редеть. Пахло дымом от пожаров. Слышались крики. Где-то вдали раздался гул, будто обрушилось здание.

Обломки его гаража валялись во дворе. Машина на подъездной дорожке была покрыта слоем пепла толщиной в пару сантиметров. Все равно он не смог бы ее использовать: огромное дерево на бульваре упало, его ветви обуглились.

Они сделали это. Они действительно сделали это.

Он достал телефон из кармана, но тот был мертв. Не включался, даже нагрелся в руках.

— ПОМОГИТЕ! ЕСТЬ КТО ЖИВОЙ? — крикнул он.

Никто не ответил.

Ошеломленный, страдая от боли, он поднялся и пошел. Олив была в библиотеке. Он должен найти ее. Чем дальше он заходил в город, тем хуже становилось. Ничего не уцелело — ни зданий, ни домов, ни деревьев. Телефонные столбы рухнули, провода запутались, как паутина. Горели машины, перевернулся грузовик, внедорожник раздавлен обломками.

Пустошь. Абсолютная пустошь.

Вскоре он начал встречать людей. Как и он, они брели, спотыкались, ошеломленные и бездумные. Когда он звал их, они не отвечали. Их одежда превратилась в лохмотья. У некоторых были жуткие ожоги на лицах и руках, но большинство покрывала та же меловая пыль, скрывая их возраст, пол и расу. Они бродили, как призраки на кладбище города.

Даг шел и шел.

Повсюду лежали обгоревшие тела. Некоторые еще тлели, источая тошнотворный запах. Он видел останки собаки, обугленные до черной корки, горящую детскую коляску.

Примерно через милю город вокруг него превратился в разрозненную мозаику руин. Он добрался до реки. Подвесной мост рухнул, балки торчали из воды, словно зубья морских чудовищ. Река кишела телами — их были тысячи. Многие обгорели, напоминая черные бревна из костра. Другие были варено-красными, как лобстеры. Их было так много, что можно было перейти на другой берег, не замочив ног. Вода парила. Он чувствовал жар, исходящий от нее.

Они бросились в реку, чтобы спастись от жара, но вода кипела, — подумал он.

Он обошел обугленные останки женщины, сжимавшей младенца. Тела лежали грудами. У большинства одежда сгорела. Они были вздутыми, кровь текла изо ртов, носов и других отверстий. Изо ртов торчали синие языки, глаза вылезли из орбит или побелели.

Он стоял, дрожа, опустошенный внутри. Смерть была повсюду, подавляя его, ошеломляя до онемения. Он больше ничего не чувствовал. Слишком много всего. Словно великан разлил человеческую кашу во все стороны.

Он сел, чтобы не упасть.

Люди бродили вокруг, большинство сошедшие с ума. Их глаза ослепли, барабанные перепонки лопнули. Они звали близких — ходячие мертвецы с обожженной кожей, свисавшей лохмотьями. Пудель с выгоревшей шерстью лизал горло мертвой женщины.

Вот и все.

Вот каким стал мир.

Назад в каменный век.

С запахом сожженной плоти и волос в ноздрях, среди полурасплавленных тел, он заплакал. Слезы прочертили чистые дорожки на его грязном лице.

Это было то, что мастера военно-промышленного комплекса и их бездумные патриоты подарили миру.

Он надеялся, что они теперь чертовски довольны.

Хотя рот был полон крови от кровоточащих десен и он дважды падал на колени, извергая ту же кровь, он снова пошел. Что еще оставалось делать?

Через час он добрался до библиотеки. Олив была там, живая. Они обнялись и долго не отпускали друг друга. Наконец она сказала:

— Даг… нам нужно уйти из города. Нужно уходить прямо сейчас, пока не поздно.

* * *

Он проснулся, дрожа. Из пещеры было видно, что луна переместилась на середину неба. Что-то разбудило его, но что — он не знал. Попытался сглотнуть, но горло было сухим, словно выжженным. Ветер стих до тихого гудения, волны больше не разбивались, а мягко плескались о берег.

Спирс и Вики спали.

— Даг.

Он все еще спит? Его имя позвали, и он был уверен — это Олив. Нет-нет-нет, он бредит. Это галлюцинации. Недоедание — его разум играет с ним. Это было не впервые за недели после ее смерти, когда он слышал то, чего не было.

Он перебрал причины в уме: вина, травма, депрессия, отчаяние… все это вместе с голодом могло творить странные вещи с головой. Олив мертва. Отрицать это бессмысленно. Она не могла выжить после нападения краба. Никак.

Он медленно дышал, стараясь успокоиться. Сердце колотилось. Ладони вспотели. Он был один, так ужасно одинок.

— Даг, — снова шепнул голос с пляжа. — Иди ко мне, Даг. Ты мне нужен. Пожалуйста, не дай им съесть меня. Я не хочу снова так умирать.

Он прижал руки к вискам. Дыхание участилось, пот стекал по лицу. Ее там нет. Ее не может там быть. Но этот голос, о Боже, этот голос. Он эхом отдавался в голове, полный отчаяния и страха в каждом слове.

— Прекрати, — прошептал он. — Перестань со мной говорить.

— Но, Даг, я одна… Мне так страшно.

Он начал всхлипывать, крепко сжав губы, чтобы его не услышали. Может, они и не услышат — ведь это сон. Должно быть, сон. Но голос позвал снова, и ему потребовались все силы, чтобы не подойти к выходу и не посмотреть, кто зовет.

Голос Олив эхом разносился по пляжу, отражаясь от высоких песчаниковых скал. Он был призрачным, сюрреалистичным, постепенно затихая, пока его не сменили щелчки крабов — влажное клацанье, бесконечное, словно они переговаривались вдоль берега. Щелк-щелк-щелк-щелк-клац-клац… Звук их клешней и вибрация панцирей, ужасный шум, заполнявший голову, пещеру, отражавшийся туда-сюда, пока он не мог думать. ЩЕЛК-ЩЕЛК-ЩЕЛК-КЛАЦ-КЛАЦ-КЛАЦ…

Теперь он видел их у кромки воды: колючие панцири, белые, как призрачная плоть, клешни подняты, щелкают и щелкают, пока они входили и выходили из воды. Они ползали друг по другу, дрались бьющимися клешнями, и он был уверен, что они смотрят на пещеру своими поднятыми глазными стебельками.

— Опять за свое, да? — сказал Спирс. — Проклятые твари. Ну и шум.

Голос Спирса немного успокоил Дага. Он не один, не совсем один. Спирс положил руку ему на плечо и сказал:

— Давай, Даг. Ложись обратно. Они скоро займутся своими делами. Здесь мы в безопасности.

И Даг понял, что сидит у входа в пещеру, свесив ноги наружу. Он не помнил, как оказался там, но это случилось.

— Даг.

— Хорошо.

Он лег, притворяясь, что не слышит щелканья, шипения и драк снаружи, звуков того, как они пожирают то, что вытащили из воды, или друг друга, с рвущими и хрустящими звуками.

* * *

Через два дня Спирс завел с ним серьезный разговор.

— Мы в трудном положении, Даг. Ты знаешь, и я знаю. Крекеры и чертово арахисовое масло нас не спасут. Мы голодаем понемногу каждый день, и это сказывается на всех. У меня кружится голова, как у тебя. Мой разум чаще пребывает в смятении, нежели в гармонии, и мы словно растворяемся на глазах, — он издал короткий, лающий смешок. — Было время, я был здоровым парнем, почти триста фунтов. Любил пожрать. Ох, как я это любил! Включал телек, смотрел игру, заказывал пиццу. А когда не делал этого, жарил бургеры, стейки и курицу на гриле. А теперь посмотри на меня… Черт, держу пари, я не вешу и ста семидесяти.

Даг кивнул. Он чувствовал, к чему клонит Спирс, и не хотел это слышать.

— Так, — сказал он, облизнув губы, — какие у нас варианты?

— Нам нужна еда, настоящая еда.

— Рыбу мы есть не можем, а птиц слишком трудно поймать.

— Я не про рыбу и птиц, сынок. Ты знаешь, о чем я.

Спирс посмотрел на Вики. Она играла с высохшими водорослями, оставленными приливом, связывая их в цепочки, как могла бы делать с ромашками в детстве. Ее глаза были пусты. Рот застыл между улыбкой и гримасой. Она была так худа, что руки напоминали палки.

— Нам нужно мясо. Вот и все. И есть только один способ его добыть. Ты знаешь, какой.

На безумный момент Даг подумал, что Спирс предложит каннибализм — съесть Вики, — и чуть не хихикнул от этой мысли. Его разум зашел так далеко. Но мы не можем ее съесть, это неправильно. Ха-ха. В гамбургере из Макдоналдса мяса больше, чем в этой девчонке. Но, конечно, Спирс имел в виду другое. Даг знал, что он задумал, и это делало каннибализм почти приемлемым.

— Крабы, — вырвалось у него невольно.

— Да, крабы.

— Нет.

Спирс вздохнул.

— Я человек, который знает этих тварей лучше многих. Я знаю, как это сделать. Убьем одного — и у нас будет больше мяса, чем мы сможем съесть.

Даг почувствовал, как желудок сжался.

— Я не стану есть этих тварей. Ни за что.

— Тогда ты умрешь с голоду?

— Ну и пусть.

— Не говори глупостей. Если тебе плевать на себя, подумай о Вики. Я не вынесу, если она будет умирать день за днем. А ты?

Даг покачал головой. Нет, конечно, нет, но должен быть другой способ.

— Я вчера ходил на разведку, — сказал Спирс. — Дальше за бухтой есть участок дюн. Я нашел свежие сброшенные панцири трех больших крабов. Знаешь, что это значит?

Даг не знал. Он понимал, что крабы линяют, но его знания о них ограничивались меню в "Red Lobster".

— Это значит, сынок, что где-то там бродят крабы с мягкими панцирями. Не с твердыми — с такими у нас шансов нет. А вот мягкий, только что сбросивший оболочку — у него панцирь еще не затвердел. Мы сможем проткнуть его копьем. Убить ублюдка, приготовить и набить животы.

От одной мысли Дага затошнило. Ничто не вызывало у него такого отвращения, как гигантские крабы-мутанты. Отчасти из-за того, что случилось с Олив, но даже без того они внушали ему ужас. Их движения, щелчки, запах — все это вызывало омерзение. А съесть одного? Нет, от этого его выворачивало.

— Мне нужна твоя помощь.

Даг сглотнул. Он знал, что не может отказаться.

— Хорошо.

— Вот это разговор.

И они отправились на охоту за крабами.

* * *

Спирс был в своей стихии. Даг никогда не видел его таким воодушевленным. Он вернулся на знакомую почву — охоту на крабов. Казалось, неважно, что их добыча — чудовищные мутанты, измененные радиацией, для него они оставались обычными крабами.

Задача была найти крабов (что было легко), а затем выследить мягкопанцирного (что могло оказаться сложнее). Спирс объяснил, что после линьки крабы уязвимы, пока их панцирь не затвердеет, и другие крабы, известные своим каннибализмом, охотятся на них, так что мягкопанцирные очень осторожны.

Вики стала проблемой. Они не могли взять ее с собой — боялись, что если крабы нападут, она не убежит. Она была слишком легкой добычей.

В итоге они отвели ее в пещеру, и Спирс привязал ее лодыжку к ящику, велев спать.

— Ложись, Вики. Просто ложись и закрой глаза, — сказал он.

— Вики, — ответила она. — Меня зовут Вики.

— Конечно-конечно. А теперь отдыхай.

Она повиновалась, как собака, и сердце Дага сжалось (если от него вообще что-то осталось), когда он задумался, какие ужасы ей пришлось пережить. После войны одинокая женщина в диком мире хищников на двух ногах — он мог представить, что с ней делали, вероятно, не один раз. И он не сомневался, что она была хрупкой душой. Некоторые женщины, пройдя через такое, становились жестче, злее, но Вики была чувствительной. Он узнал это сразу, потому что сам был таким же. Ее сломал этот опыт, заставил замкнуться в себе, как замкнулся он после смерти Олив.

Иногда он не понимал, зачем продолжает дышать, почему не бросится в море. Но знал ответ: Спирс. Он поддерживал их всех. Он не сдавался.

Спирс повел Дага через дюны вдоль пляжа. Показал сброшенные панцири крабов — огромные, полузасыпанные песком, словно окаменелости доисторических чудовищ. Хоть они и были безвредны, Даг чувствовал тошноту, приближаясь к ним, все внутри натянулось, как струна.

— Видишь, как он треснул сзади? — сказал Спирс, тыкая в панцирь ножом Боуи, привязанным к палке, чтобы служить копьем. — Отсюда он вылез. Этот панцирь стал ему мал. Ему нужно было больше места.

Боже, он был размером с детский бассейн. Какого же размера краб теперь? И насколько больше он станет? У Дага снова закружилась голова. От панциря исходил затхлый, гнилостный запах, который вместе с палящим солнцем, соленым ветром моря и гниющими водорослями заставил его чуть не упасть на колени и не извергнуть все из себя.

Но Спирс еще не закончил урок анатомии.

— Видишь красные кончики клешней? Вот здесь, сынок. Видишь?

Даг видел. Клешни были огромными, зазубренными внутри. Солнце блестело на них. Он коснулся шипа — тот был острым, как бритва, и порезал палец. Глядя на кровь, он подумал об Олив. Это тот монстр, что ее убил?

— Красные кончики — значит, это самка. И она наша цель.

Они наткнулись на двух или трех крабов, зарывшихся в песок, — видны были только антенны и глазные стебельки. Они обошли их стороной. Днем крабы вялые, но осторожность не помешает — еда есть еда. Они следили за подозрительными буграми в дюнах. Большинство крабов были в воде, но не все.

Даг плелся за Спирсом, не раз слыша, как ему казалось, тоскливый голос Олив, доносящийся с моря, эхом отражавшийся от скал. Но каждый раз, глядя на Спирса, он понимал, что тот ничего не слышал.

Воображение.

Ты просто выдумываешь.

Держи голову в порядке.

Он голодал. Недостаток еды путал его разум. Он был голоден, очень голоден.

* * *

Спустя два часа, когда Даг уже хотел предложить вернуться к Вики, Спирс взобрался на дюну подальше от моря. Внизу, в маленькой защищенной ложбине, был краб.

Размером с небольшой автомобиль, белый, как зимняя луна, с глянцевыми розовыми конечностями. Его антенны подрагивали, глазные стебельки втянуты. В каком-то извращенном, гротескном смысле он был почти красив. Даг ненавидел крабов, они вызывали у него отвращение и ужас… но он не мог не признать, что в этом было что-то притягательное.

Безумные образы замелькали в голове — он видел, как спускается туда и кладет руки на его чистую плоть. Она была бы мягкой и гладкой, как женское бедро, приятной на ощупь. Поглаживая ее, он услышал бы тихое воркование, как у Олив, когда они занимались любовью…

— Ты со мной, сынок? — спросил Спирс.

— Конечно.

Спирс, похоже, усомнился.

— Мне нужно, чтобы ты был в деле, иначе мы не справимся. Понимаешь меня?

— Да.

— Хорошо. Вот как будем действовать. Ты спустишься туда, с той стороны ложбины. Шуми. Топай ногами, привлеки ее внимание. Когда она сосредоточится на тебе, я прыгну на нее и вонжу копье прямо в сердце. Я знаю, где оно. Все будет быстро.

— Ты хочешь, чтобы я был приманкой.

— Точно, Даг, точно.

Странно, но вчера эта идея казалась немыслимой, отталкивающей, а сегодня — разумной. Он не знал почему. Но чувствовал непреодолимую потребность приблизиться к крабу внизу. Это было больше, чем странный порыв, — глубокая, неудержимая тяга.

С этой мыслью, не чувствуя себя ни самоубийцей, ни героем, он обошел ложбину, найдя точку, откуда краб был хорошо виден. Там лежало упавшее дерево, по которому можно было спуститься. И если придется бежать, он сможет выбраться по нему, не доверяя рыхлому песку дюн.

Он добрался до ложбины — краб его не заметил. Даг взял кусок плавника и ударил им о камень, топая ногами. Это сразу привлекло внимание краба. Она повернулась к нему, глазные стебельки поднялись. Спирс говорил, что крабы плохо видят, но чувствуют движение.

И его заметили.

Краб поднял клешни.

Он двинулся на пару шагов к Дагу, и тот подумал, не бросится ли она в атаку, но нет. Она замерла. Не выглядела агрессивной. Казалась… любопытной. Ждала, ее мягкий панцирь цвета свежего костного мозга, глаза не черные, как у других крабов, а ярко-голубые, как у Олив. Это было нелепо, как нелепо было думать, что он может подойти к ней, и она не причинит вреда.

Но она не тронет. Я знаю. Ей так же одиноко, как мне.

И тут произошло невозможное: она сменила цвет. Панцирь стал пурпурным, как сумерки, затем красным, как вареный лобстер, и оранжевым, как осенний закат. В его голове зазвучал голос Олив, мысли пылали, как угли. О, Даг. Боже, я так устала быть одна. Так устала быть вдали от тебя. Он понял ее, пока цвета в его сознании сменялись, согревая его изнутри. Защищенность. Единение. Любовь.

— Олив, — сказал он. — Олив…

И тут Спирс — о котором он совсем забыл — прыгнул на спину крабихи, как первобытный охотник. Даг закричал, но было поздно. Краб заметался по кругу, клешни хлестали. Спирс с силой вонзил копье, пробив мягкий панцирь с звуком, похожим на удар ножа в тыкву. Черно-красная кровь фонтаном хлынула в воздух, и Спирс ударил еще дважды.

Краб закричал.

Закричал, как женщина в муках.

Закричал голосом Олив, как в тот первый раз, когда она умерла.

Он метался, истекая кровью, слабея, пока не рухнул в песок, поджав ноги. Спирс держал копье в нем, пока тот не затих.

Даг бросился через ложбину, крича, плача, потеряв разум. Олив, Олив, Олив. Это был краб, убивший ее. И, убив, он впитал не только ее жизнь, но и ее сущность. Все, чем она была, жило в этом крабе, а Спирс уничтожил его — и ее.

Он сбил Спирса с панциря, крича во весь голос, но слова не имели смысла. Когда он снова бросился на него, тот, будучи сильнее, повалил его.

— Какого черта ты творишь, идиот? — закричал Спирс.

Но Даг не знал.

Он чувствовал слабость и тошноту. Смахнул слезы, вытер рот кулаком. Он был напуган, раздавлен страхом, горем и бушующими эмоциями. Он не мог объяснить Спирсу, что произошло и что тот сделал, убив крабиху. Рот наполнился сладко-горячей слюной, он подавился ею. Разум распадался, и он знал: если не закричит, его психика рухнет в водоворот иллюзий. Спирс стоял над ним — злой, растерянный, готовый влепить пощечину, если потребуется.

— Я в порядке, — сказал Даг.

— Ты далек от порядка, сынок, — проворчал Спирс.

Дальше было ужасно. Спирс выбрался из ложбины, взял нейлоновый мешок с инструментами, спрятанный наверху. Там были молоток, лом и несколько пил. Он принялся за дело. С помощью Дага они перевернули краба, и Спирс начал пилить тело, вырезая огромные куски мяса. Он разбил тонкий панцирь на ногах и клешнях, сдирая и отпиливая еще больше плоти.

Даг смотрел, как он работает с радостью мясника, пока не выдержал и, спотыкаясь, отошел, выблевывая все в песок.

* * *

Спирс добыл двести фунтов мяса с крабихи. На пляже у пещеры он разжег костер из плавника и жарил куски на железных прутьях. Сначала запах казался Дагу аппетитным, но потом стал отвратительным. Спирс и Вики набивали животы, но он не мог прикоснуться. Для него это было равносильно каннибализму: они ели остатки Олив, и он не мог себя заставить.

— Давай, парень, — подначивал Спирс. — Вкусно. Ешь. Тебе нужно мясо в животе.

Но он не мог. Вики не понимала, почему это неправильно, а Спирс никогда не принял бы, что они пожирают Олив, вырывая горячие, жирные куски ее плоти и засовывая их в рот. Их глаза горели триумфом, челюсти рвали и жевали, подбородки и пальцы блестели от жира крабихи.

Это было чудовищным безобразием.

Они ели день за днем, а Даг смотрел с ужасом. Неужели они не видят? Не понимают? Не слышат, как Олив кричит каждый раз, когда они откусывают? Она кричала и вопила в его голове, и он корчился в песке, пока Спирс протягивал ему жирные куски ее плоти, настаивая, что он должен есть, наполнить себя ее сочным мясом.

Наконец, с разумом мягким, как тыква, и желудком, сводимым сухими спазмами, он закричал:

— Неужели вы не видите, что делаете? Вы становитесь как они! Как крабы! Вы едите ее и превращаетесь в каннибалов! Неужели вы не видите?!

Но они лишь смотрели на него черными блестящими глазами, и тогда он понял: они знали. Они хотели стать как крабы. Чудовища. Хищники. Пожиратели плоти. Ужасы, что ползают по токсичному пляжу и плавают в темных глубинах, пожирая, спариваясь, размножаясь, рождая свое жуткое потомство в огромных количествах.

И все это время они ели; жадные, ненасытные твари, рвали плоть Олив, алкали ее, зубы жевали, рты текли слюной. И пока они ели, Олив кричала в его голове от боли. Помоги мне! О, Боже, Даг, помоги мне! — вопила она, и он видел ее глаза в своем разуме, как мерцающие кровавые фонари. — Заставь их остановиться! Заставь их перестать кусать меня! Больно! Больно! ЭТО ТАК БОЛЬНО!

Но они не были людьми и не слушали его. Они были слепыми, прожорливыми тварями, выползшими из первобытной морской слизи, созданиями, понимающими только политику выживания, голода и насыщения сладким, богатым вкусом мяса. Они оскорбляли его, и он хотел их убить, но сама мысль прикоснуться к их хитиновым телам вызывала отвращение.

Чавк-чавк-чавк, хлюп-хлюп-хлюп, — они ели и ели, а в голове Дага Олив кричала и выла с пронзительной, разрывающей разум агонией, эхом отдаваясь в его черепе, как безумный отзвук из мрачных глубин ада…

— Хватит! Хватит! Хватит! — умолял он, а они ухмылялись с жирными, перемазанными лицами, рты чмокали, высасывая соки, нити крабьего мяса свисали с зубов, пока они набивали себя, раздуваясь в чудовищные формы.

И день за днем они становились все менее людьми.

Когда они съели последний кусочек Олив, последний сочный клочок ее плоти, они зашевелились. Даг не любил, как они на него смотрели. Голодный блеск в их черных глазах, как он просыпался ночью и видел их бодрствующими, ночными тварями, что изучали его голодными взглядами, или как они собирались у входа в пещеру, возбужденные щелчками с пляжа.

Даг знал, что попал в беду.

Если он ничего не сделает, они набросятся на него. Разорвут на куски и будут пировать, набьют свои животы его останками, как сделали с Олив.

Но он пытался достучаться до них, до той крупицы человечности, что еще могла остаться в холодных крабьих глубинах их умов.

— Это должно прекратиться, — сказал он Спирсу спокойно, с большим самообладанием. Он не кричал и не бормотал безумно, как в те дни, когда Спирс связывал ему руки. Нет, он был воплощением контроля. Они съели женщину, которую он любил, но даже это он мог бы простить, если бы они признали свои грехи и остановили ужасную деградацию, что их поглощала. — Вам нужно перестать вести себя как эти проклятые крабы. Нужно быть людьми.

Но это не помогло.

Спирс смотрел на него с жалостью. Пустые глаза Вики глядели так, будто он был жалким, несчастным существом. Когда она ползала по песку на четвереньках, как краб, щипая водоросли и гниющую морскую живность большим и указательным пальцами, он указал на это Спирсу, говоря, что она становится чудовищем. Тот, конечно, не слушал.

Несколько раз, ощупывая свои торчащие ребра дрожащими пальцами, мысли метались, как мыши, желудок пронзали острые боли, он видел, как Спирс меняется — его лицо становилось мягким, текучим котлом розовой плоти с треугольным ртом, глаза вылезали на стебельках, руки превращались в зазубренные клешни.

— ПРЕКРАТИ! — кричал Даг. — ПЕРЕСТАНЬ ЭТО ДЕЛАТЬ!

Спирс шипел, и Даг убегал по пляжу, задыхаясь и дрожа, его разум был так же истощен, как тело.

После этого Спирс стал осторожнее с ним.

Говорил тихо, взвешенно, но с оттенком презрения. Даг начал слышать, как он шепчется с Вики, и не раз упоминалось его имя. Они хихикали. Делились ужасными тайнами. Знали, что он знает о них, и день за днем, с разумом мягким, как глина, он следил за ними, а они — за ним. Он пытался думать, строить план, но мысли путались, становились расплывчатыми, как его зрение.

Однажды ночью, слишком слабый, чтобы стоять, он притворился спящим, но обманул их. Он не спал. Увидел, как они покинули пещеру, спустились по скале и пересекли пляж на своих суставчатых ногах. Прилив выбросил что-то на берег — огромную, вонючую рыбу, возможно акулу или тунца. Он смотрел, как они начали ее есть, разрывая клешнями, вгрызаясь в ее соленые, слизистые недра, хлюпая, жуя, высасывая нити гнилостного желе, набивая себя при лунном свете. Вскоре к ним присоединились гигантские крабы, и Даг чуть не сошел с ума от звуков пиршества, от какофонического щелк-щелк-щелк-клац-клац, что эхом отдавалось в его черепе, заполняя мир, заставляя его дрожать, как их панцири: ЩЕЛК-ЩЕЛК-ЩЕЛК-КЛАЦ-КЛАЦ-КЛАЦ…

В другую ночь, крадучись и прячась, он проследил за Спирсом и Вики до тайного, жуткого места, где собирались самые крупные и злобные крабы-мутанты. С вершины дюны он смотрел с содроганием, как они толпились вокруг огромного, пузырящегося котла тошнотворной слизи, что шипела и пенилась, как жидкая плоть, розовая, желтая, восковая. Крабы входили и выходили из нее, купались, катались в ней, как свиньи в грязи, а Спирс и Вики присоединились к ним в тайном полуночном ритуале, слившись с ними.

Даг, спотыкаясь, вернулся в пещеру на своих тонких ногах, плача и хихикая, отвращенный до глубины души, зная, что скоро превращение завершится, и они сожрут его, обглодав кости дочиста.

Нужно было что-то делать.

И он знал, что именно.

* * *

Спирс ушел на разведку.

По крайней мере, так он сказал. Но теперь он всегда брал Вики с собой, и это было красноречиво. Он не раз говорил, что не доверяет Дагу присматривать за ней, но это была ложь. Они уходили резвиться в прибое, ковырять мертвые останки, как любили их сородичи.

Даг ждал их возвращения.

Ждал с топором из пещеры.

С него хватит. Это должно закончиться.

От него самого осталось мало, и он не собирался ждать, пока силы покинут его окончательно, и он не сможет сопротивляться. Они выжидали именно этого. Олив сказала ему. Она говорила много, и ей одной он доверял. Олив. Милая, дорогая Олив. Боже, как я тебя люблю. Ты… помнишь шашлыки с терияки на гриле? Помнишь? Кувшины с сангрией? Те долгие летние ночи? Помнишь, помнишь, помнишь? Она заверила, что помнит, но сейчас ему предстояла работа, ужасная задача, которую нужно выполнить.

Тсс!

Вот они идут!

Да, Спирс шел по пляжу, Вики плелась за ним. Они держались подальше от воды — смешно, но, видимо, думали, что он смотрит, и пытались его обмануть, сбить с толку. Путаница, путаница, путаница. Когда закончатся игры? Не раньше, чем я их прикончу, Олив. Не раньше, чем сделаю, что должен. В голове он видел Олив, крабиху, показывающую ему все те прекрасные цвета. Каждый яркий оттенок был эмоцией, которой она хотела поделиться.

Он бросился вперед, на Спирса. Вики закричала и побежала прямо в воду. Конечно, это ее стихия. Даг высоко поднял топор. Спирс, злобное, расчетливое, бездумное чудовище, был лесом, который он собирался срубить, высоким корявым деревом, что нужно повалить и расколоть на дрова.

— Я ЗНАЮ, КТО ТЫ! — завопил Даг. — Я ЗНАЮ, ВО ЧТО ТЫ ПРЕВРАТИЛСЯ, ПОЖИРАЯ МОЮ ЖЕНУ!

Где-то вдали он услышал, как Вики барахтается в воде, кричит и плещется, но перед ним был Спирс, и Спирс должен умереть. Но он был силен, полон энергии от мяса, и увернулся от первого удара топора. Уклонился и от второго, но споткнулся о камень, ноги запутались, и он закричал, когда топор вонзился ему в плечо. Кровь хлынула на шею и подбородок, залила руку. Топор ударил в ногу, врезался в кость, и Даг, ослабленный, не смог его вытащить. Спирс, истекая кровью и яростный, вытащил нож и вонзил его в бедро Дага. Когда тот упал, нож вошел в ребра, а затем глубоко в живот.

Боже, боль, взрывная агония. Даг чуть не потерял сознание, но когда топор освободился под его весом, он снова поднял его. Спирс пополз прочь, но Даг опустил топор и расколол ему голову.

Готово. Все кончено.

Согнувшись, истекая кровью, Даг огляделся, ища Вики, но видел лишь туманное море и полосу пляжа. Она сбежала.

Он пополз к скале, слушая рыдания Олив в голове. Он подвел ее, но он старался, так старался. Сквозь мутнеющее зрение он видел вход в пещеру наверху, но был слишком слаб, чтобы добраться, парализованный судорогами в животе, разрушенный, опустошенный днями без еды.

Он лежал, слушая волны и вдыхая соленый запах моря, над ним кружили стаи чаек.

* * *

Ночь.

Была ночь.

Он очнулся от собственного хныканья или, может, от хныканья Олив. Он знал, что крабы выйдут из прибоя и песка, если еще не вышли, и найдут его, как находили все. Да, о да, он слышал их там — щелк-щелк-щелк-клац — они собирались, роились, активизировались, пока луна поднималась полная и яркая, освещая его серебром, заставляя поверхность воды светиться.

Тебе нужно умереть, отпустить, — сказала Олив, и, как всегда, она была права, так права. Почему он жил, потеряв столько крови? Должно быть, вытекло уже несколько литров.

Он услышал плеск в воде.

Они идут. Они идут.

Он напряг глаза и увидел множество гигантских крабов вдоль пляжа. Лунный свет превращал их в сюрреалистичные, невозможные фигуры, словно "Фольксвагены" выезжали из воды. Они найдут его. Обглодают до скелета. Его кости побелеют под солнцем и солью. Чайки и бакланы доклюют остатки.

Снова плеск.

О, нет.

О, Боже, нет.

Из воды поднялся огромный краб, его пятнистый панцирь шипастый, с острыми выступами, хлыстообразные антенны тянулись в ночь. Он скользил к нему на суставчатых ногах, протягивая огромные зазубренные клешни, что щелкали, открываясь и закрываясь, жадные вцепиться, разрезать плоть и кость. Его смертный приговор звучал как бесконечное, разрывающее разум: щелк-щелк-щелк-клац-клац…

ЩЕЛК-ЩЕЛК-ЩЕЛК-КЛАЦ-КЛАЦ-КЛАЦ…

Когда он схватил его ногу мокрой клешней, разрывая кожу и мышцы, ломая кость, Даг закричал, изгоняя последние остатки разума в истерическом взрыве ужаса и боли.

Краб поймал его.

Краб завладел им.

Он подтащил его тушу к пасти и начал рвать полосы мяса с живота. И несмотря на крики, Даг ясно слышал его голос, его неестественное шипящее звучание, пронзающее мозг:

— Вики, — сказало оно. — Меня зовут Вики…

Перевод: Грициан Андреев

Невеста термитов

Tim Curran, "Bride of the Termites", 2023

Луанна лежала, истекая кровью, и всё волокла вперёд своё изломанное тело. Она вспоминала, что когда-то давно, до войны, у неё были муж и дети. Страшнее всего было то, что она не могла вспомнить, что с ними случилось. Она умирала. Наверное, скоро узнает ответы на множество вопросов — или вопросов станет только больше.

Ползи, велела она себе. Просто… ползи.

Внутренний голос был той движущей силой, которая заставляла её ползти дальше, несмотря на чудовищную боль после побоев. На этот раз Тайфо и его крысиная свора взялись за неё по-настоящему. Они били её и раньше, не раз запинывали до потери сознания, но никогда — так. Теперь от неё мало что осталось. Кровь шла изо рта и из задницы. Внутри всё казалось… разболтанным, словно то, что должно было держаться вместе, оторвалось и распалось.

Только бы доползти до того старого гнилого сарая. До него оставалось футов пятнадцать. Она заберётся внутрь и закроет глаза. Хорошее место, чтобы умереть. Ей не хотелось подыхать посреди улицы, где до неё доберутся крысы и одичавшие собаки.

Ползи.

От неё несло… дерьмом, мочой и заразой — тяжёлый смрад отчасти потому, что она не мылась несколько недель, отчасти потому, что кишечник не выдержал. А ещё они на неё нассали. После того как Тайфо и остальные отбили ей все внутренности, они на неё помочились. И смеялись.

Сарай.

Она добралась.

Стараясь не обращать внимания на боль, Луанна толкнула дверь и вползла внутрь по занозистым половицам. Внутри не было ничего, кроме паутины и нескольких истлевших обломков мебели. Ветер захлопнул дверь за её спиной, и она осталась лежать, откашливая кровь.

Этот Тайфо.

Проклятый Тайфо. И всё из-за того, что она без спроса взяла банку консервированной лазаньи. Она ослабела. Несколько дней ничего не ела. Тайфо было плевать. Он заявил, что эта часть разрушенного города принадлежит ему — и всё, что в ней есть, тоже. Запасы еды. Вода. Люди. Она, видите ли, браконьерствовала. Браконьерствовала. Её и раньше били за то, что она брала что-нибудь без разрешения. Наверное, он считал своей собственностью даже воздух.

Теперь это уже не имело значения.

Теперь будет покой.

Её веки затрепетали и закрылись… а через несколько минут — или, может быть, через час — она снова открыла глаза. Боль немного отступила, превратившись в холодное онемение, которое, казалось, пропитало всё тело. Разбудило её щекотание на коже, будто кто-то водил по ней пером.

О нет, подумала она. Крыса.

Но это была не крыса. Что-то другое. Нечто, от чего она содрогнулась от отвращения: огромное насекомое длиной около шести дюймов. Блестяще-белое, с брюшком из плотно пригнанных кольцевых сегментов. Щекотали её его лапки. Оно снова и снова постукивало ими по её руке. Голова, в отличие от тела, была блестящей, оранжево-жёлтой, с крохотными чёрными глазами и парой колышущихся усиков.

Луанна отчаянно хотела смахнуть его, но сил не осталось. Даже дышать было больно. Губы склеились засохшей кровью, перед глазами всё плыло. Вероятно, у неё начался бред. Никакого насекомого не было. Оно существовало лишь в её воображении.

Так говорил слабый, затихающий голос у неё в голове.

Глаза закрылись.

Когда она снова их открыла, по ней ползали уже шесть таких насекомых. Они казались знакомыми, словно когда-то давно она видела их в какой-то книге. Все они лихорадочно постукивали по ней лапками и оценивающе разглядывали её. Луанну охватил первобытный, инстинктивный страх.

Ей хотелось закричать.

На стенах сарая они тоже были. Десятки. И все словно смотрели на неё, изучали.

Просто дайте мне умереть, подумала она. Подождите, пока я умру, а потом ешьте.

Но самым безумным было то, что она совершенно ясно чувствовала: они её поняли. Это были не просто безмозглые букашки, а нечто особенное. Уникальное.

Пока насекомые пристально её разглядывали, Луанна снова провалилась в забытьё.

Очнулась она много дней спустя. Сколько именно прошло, понять не могла. Какое-то внутреннее чувство лишь подсказывало, что минуло немало времени.

Поразительно было другое: она не чувствовала боли. Ни малейшей. Как такое возможно? Может, она уже почти умерла. Так ли бывает перед самой смертью? Боль отпускает? Тебя наполняет лёгкость, покой, эйфория? Вот оно что?

Она была не одна.

Насекомые всё ещё оставались рядом, только теперь их стало гораздо больше. На неё они не лезли — выстроились вокруг ровными рядами. У некоторых головы были крупнее, цвета крови, с огромными жвалами. И всё же ни одно не проявляло агрессии.

Они терпеливо ждали.

Сознание у Луанны было яснее, чем за последние дни, а может, недели. Она знала, что это за насекомые.

Термиты.

Ошибиться было невозможно: это были термиты.

Но какие огромные. Какие странные.

Мутации.

Они мутировали.

Другого объяснения не было. Только, в отличие от прочих мутантов, которых она видела, эти не выглядели больными и слабыми. Они были полны сил и совершенно здоровы. Радиация не искалечила их. Она… подняла их на новую ступень эволюции, превратила в высший вид.

Казалось, они почитают её, словно особу королевской крови. Теперь Луанна была как никогда уверена, что они разумны. Она пыталась убедить себя, что такого не может быть, но чем сильнее спорила с собой, тем твёрже становилась её уверенность.

Они завораживали её.

Отвращения к ним она больше не испытывала. Они были такими же живыми существами в разрушенном мире. Луанна знала: её тело исцелено, даже внутренние повреждения и сломанные кости срослись. Как именно — она не понимала. Знала лишь, что это сделали они. Даже засохшую кровь у неё на губах кто-то счистил.

Они тебя восстановили, подумала она. Помогли тебе, и… теперь ты должна помочь им.

Но чего они хотели? Вот в чём вопрос. Луанна чувствовала, что уже вполне способна вскочить на ноги и выбежать за дверь. И не думала, что они станут её удерживать. Более того, была уверена: не станут. Это было не в их природе. Пленницей её не держали. Нет, они перед ней лебезили, по-своему ей поклонялись. Все они как будто стояли, балансируя на задних парах ног. Глядя на неё, они склоняли головы то влево, то вправо, словно щенки, ожидающие голоса хозяина.

Они хотели слушать. Хотели услышать, что она скажет.

И Луанна заговорила.

— Мы, выжившие, по уши в беде, — сказала она внимательной толпе своих спасителей. — Мы, люди, загадили этот мир. Ещё как загадили. Теперь пытаемся жить дальше, тянуть день за днём. Найти достаточно еды. Безопасное место, где можно преклонить голову на ночь. Хотим начать всё сначала, снова собрать мир — наш мир — по кусочкам. Но как это сделать? И стоит ли вообще? Если мы начнём, не обречём ли будущие поколения? Не создадим ли снова того же монстра, который нас и погубил? Не пойдём ли опять по той же дороге к Армагеддону? Может, какой путь ни выбери, все дороги ведут к одному и тому же. Есть слово для того, что я пытаюсь сказать… цикличность. Вот. Цикл, который будет повторяться снова и снова, пока мы не найдём новую дорогу.

Термиты слушали, заворожённые. Никогда за всю долгую, тяжёлую и полную разочарований жизнь Луанны никто не проявлял такого интереса к её словам. А эти ловили каждое, словно она была вторым пришествием Христа. Пророком, ниспосланным им свыше.

— Учёные говорили, что мы произошли от более примитивного существа, обезьяноподобного предка. Что мы развились из животных и где-то по пути случайно стали разумными, осознающими себя. Некоторые в это не верят. — Она рассмеялась. — Знаете почему? Потому что не хотят верить. Им нравится обманывать себя, будто они дети Божьи, созданные по его образу и подобию. Как там говорят? Бог — невротичный, нетерпимый, алчный кусок дерьма? Нет, я-то знаю, что мы произошли от животных. Мы были всего лишь чудовищной случайностью. Я выросла среди животных. Они мной пользовались, издевались надо мной. Я каждый день читала о них в газетах. Животные. Звери на двух ногах. Все сбиты в племена, ненавидящие любого, кто отличается, думает иначе, верит не в то, во что верят они. Разобщённость — вот слово. Единственное, что у нас по-настоящему хорошо получалось, кроме убийства друг друга и воровства чужого. И всеми этими племенами — да, всеми до единого — управляли богатые и сильные. Обычные овцы, которых легко вести за собой. Марионетки, пляшущие на нитях под мелодию, которую насвистывают хозяева.

Её заворожённые слушатели при этих словах словно ощетинились. Луанна решила, что они принадлежат к колонии, где все сосуществуют и служат друг другу, живут ради общего блага. Еретическая, лицемерная, разрушительная культура человечества, вероятно, вызывала у них отвращение.

— Но что тогда остаётся нам? Не знаю. Нужно ли позволить человечеству подняться снова? Стоит ли снова дать той же стае эгоистичных, жадных волков уничтожить мир во второй раз? По-моему, нет. И тут мы подходим к тому, что случилось со мной. К тому, что сделал Тайфо. Потому что Тайфо есть всегда, правда? Всегда найдётся какой-нибудь параноидальный, агрессивный кусок дерьма, который захочет командовать остальными. Я была лёгкой добычей, потому что всю жизнь оставалась чужой. Никогда не вписывалась ни в одну удобную коробочку, вот и стала жертвой — как была ею всю жизнь.

Она сглотнула: термитов собралось ещё больше. Сотни теснились вокруг, заполняя сарай. От такого количества насекомых по коже ползли мурашки, но одновременно Луанну восхищали их сообщество, их сплочённость.

— Так вот, похоже, вы меня починили. Не знаю как. Не знаю, зачем вообще стали возиться. Но вот она я. Больше мне сказать нечего.

Насекомые загудели низко и протяжно, словно обсуждали, что делать дальше. Пока Луанна ждала, они придвигались всё ближе — не угрожающе, а так, будто им необходимо было коснуться живого божества среди них.

Никогда прежде она не чувствовала такой любви.

Что бы термиты ни сделали с ней, восстанавливая её тело, после этого обоняние Луанны стало необычайно острым. Это было удивительно. Конечно, она чуяла затхлую сырость сарая, но ещё явственнее — буйную полноту всего, что росло снаружи: распускающиеся цветы, струящийся сладкий сок. Мерзкую вонь собаки-падальщика в нескольких улицах отсюда. Непогребённые трупы вдали. Она могла ловить запахи во всех направлениях, словно ищейка.

И чувствовала их.

У колонии был особенный запах — не сладкий и не кислый, не едкий и не пресный, а слабый, маслянистый, химический. Формальдегид, подумала она. Едва заметный, но явный. Немного напоминал солёные огурцы или рассол, в котором их маринуют.

Поэтому, когда за ней пришёл один из головорезов Тайфо — а Луанна знала, что кто-нибудь обязательно придёт, — она учуяла его заранее. По вони гормонов и железистых выделений поняла, что это Ти-Бинг: громадная обезьяна, регулярно избивавшая людей по приказу хозяина. Ещё один бешеный пёс.

Она чувствовала запах его ненависти.

Но чуяла и другое. Она ощущала его страх: под всей этой горой чёрной плоти и ядовитой бравадой прятался перепуганный мальчишка, который всю жизнь запугивал других размером и силой. Так он скрывал бесчисленные комплексы. Потому что глубоко внутри был слабым и дрожащим.

Он вышиб дверь сарая ногой. Всё строение задрожало, как иногда дрожало от ветра. Ти-Бинг заслонил собой весь проём.

— Так и знал, что ты тут, — сказал он. — Чуял. Тайфо говорит: пойди найди ту страшную бычару-лесбуху. Посмотри, живая ли ещё. Если живая — выруби ей свет, Ти-Бинг, убери сучку как следует. Не хочу, чтобы эта здоровая тупая лесба смердела на моих улицах.

Луанна кивнула.

— И что ты ему ответил?

— Сказал: считай, сделано. Как пить дать.

Он шагнул вперёд, сжимая в огромном кулаке никелированный девятимиллиметровый пистолет. Луанна сразу учуяла в нём две вещи: сомнение и покорность. Убивать её он не хотел. Не по-настоящему. Но убьёт, потому что так приказал хозяин.

— Ничего личного, сучка.

Он поднял пистолет, но тут же опустил, услышав странный высокий гул.

— Что это, к чёрту, было? — спросил он, и страх пополз в него, как черви в протухшее мясо. — Ты слышала?

Она слышала. Звук становился громче. Настолько громким, что обездвижил Ти-Бинга, словно направленное звуковое оружие. Он вскрикнул и выронил пистолет. Издал сдавленный вопль, рухнул на одно колено и обмочился.

Тут один из термитов-солдат спрыгнул ему на голову. Другой вцепился в затылок. Ещё трое полезли по ногам. Они выпрыгивали из отверстий с отлаженной точностью. На колонию напал чужак, и они точно знали, как с ним поступить.

Ти-Бинг кричал и бился, а страх в нём разросся до такой степени, что почти свёл его с ума. Пока он сопротивлялся и выл, жала солдат снова и снова вонзались в него с быстротой игл швейной машинки. Они словно прострочили его, превратив в парализованную, обмякшую груду плоти. Теперь он мог лишь лежать, пуская слюни, с широко раскрытыми, белыми от ужаса глазами.

К тому времени появилось уже сорок или пятьдесят солдат. Потом ещё пятьдесят. Ещё сотня. Они облепили Ти-Бинга, жалили, накачивали парализующими токсинами, пока он не стал таким же беспомощным и одурманенным, как жирный сочный паук, которого схватил шершень.

Солдаты повернулись к Луанне.

Они ждали приказа.

— Он всё ещё чувствует боль? — спросила она.

Их членистые, колеблющиеся усики передали ей тем же шипящим гулом: чувствительность его нервных окончаний ничем не притуплена. Он не только всё осознаёт — он чувствует каждое жало, входящее и выходящее из тела, словно раскалённая игла.

— Принесите его ко мне, — сказала она.

Подобно муравьям, они обладали невероятной силой и могли поднять вес, раз в тридцать превышавший их собственный. Для человека это было бы всё равно что поднять над головой пикап. Протащить на десять футов мужчину весом в триста пятьдесят фунтов не составило для них почти никакого труда. За несколько секунд они справились и бросили Ти-Бинга к ногам Луанны.

Она смотрела на него со смесью жалости и ненависти. Он олицетворял всё, что по самой своей природе было порочно в человеческом роде. Куча мусора.

— Оставьте от него одни кости, — приказала она. — И не торопитесь.

Они не колебались ни мгновения.

Ти-Бинг не мог кричать — голосовые связки отказали, — но в глазах отражалась вся его агония, пока термиты разбирали его на части острыми, как бритвы, смыкающимися жвалами. Полосами сдирали кожу, затем принялись за соединительные ткани и мышцы. От него исходил запах умирающего животного — резкий, мерзкий, кислый. Рассудок его сломался задолго до того, как они закончили. Глаза они оставили почти напоследок.

Когда перед Луанной остался лишь блестящий остов костей, она была довольна.

Из сарая она выходила крайне редко. Но когда всё же выбиралась наружу, чтобы разыскать тех немногих, кто когда-то давно был её друзьями, оказалось, что общаться с ними она больше не может. По мере того как Луанна становилась частью колонии, способность пользоваться человеческой речью слабела. Термиты общались не так, как люди. Они издавали множество звуков — жужжание, трели, шипение, — передавая состояние сознания и самого существа без громоздких слов. Их общение было отчасти телепатическим, отчасти химическим — чисто органическая система, символическая по своей природе, обмен подробнейшими образами, куда более наглядными и проницательными, чем обычная речь.

Пытаясь заговорить с другими людьми, Луанна с трудом подбирала слова, способные правильно передать то, что было у неё в голове. Это не просто раздражало — приводило в ярость, потому что обычная устная речь не могла выразить ни её мыслей, ни причин, по которым они возникали, ни чувств, сопровождавших их. А термиты передавали всё сразу. Каждая мысль сопровождалась сложными образами — интуитивными, интеллектуальными и эмоциональными одновременно.

Старые друзья лишь таращились на неё, пока с губ вместе с пеной срывались цепочки односложной бессмыслицы: слова цеплялись одно за другое, складываясь в непостижимые предложения, лишённые всякого земного смысла. Будто пытаешься разговаривать с человеком в разгар тяжёлого приступа синдрома Туретта.

В конце концов она сдалась.

Она больше не принадлежала их миру, а их язык казался пресным, безжизненным и чудовищно примитивным. Язык ворчащих обезьян. Слушать его было не просто неприятно — он вызывал в ней глубинное, почти животное отвращение.

После двух или трёх попыток Луанна оставила это занятие.

И больше никогда не покидала сарай.

Хотя она уже не выходила в мир и никак не общалась с представителями собственного вида, все уличные слухи доходили до неё. Достаточно было протянуть сознание наружу, почувствовать то, что чувствовали уцелевшие, услышать их мысли и страхи. Она знала, сколько людей умирает от лучевой болезни. Где в городе радиационный фон был самым высоким. Кто попал под самые страшные бури радиоактивной пыли. Какие мутации встречали. Где можно найти еду, незаражённую питьевую воду, безопасное убежище. Какие заразные болезни сейчас ходят среди людей.

Но важнее всего были новости о Тайфо и о том, как его армия головорезов неуклонно редела. Десятки исчезли по ночам. Многих других находили на улицах кверху брюхом, раздутыми, словно бочки, будто их покусали ядовитые змеи.

У Тайфо оставалось, может быть, восемь или десять верных псов, не больше. И все они были перепуганы, готовые разбежаться в любую секунду, пока петля вокруг их шей затягивалась всё туже. Уличный люд с каждым днём боялся его всё меньше. Тайфо послал разобраться с Луанной четверых головорезов, и ни один не вернулся. По улицам о ней ходили крайне тревожные слухи.

Наконец ему пришлось устроить представление. Как бы ни было страшно, Тайфо явился за Луанной лично, чтобы доказать всем, что ничего не боится, что он до мозга костей настоящий гангста.

— Ах ты, сучка, — прорычал он, входя в сарай. Единственный золотой зуб блеснул во рту. — С первого дня от тебя одни проблемы. Теперь я сам с тобой разберусь, по-свойски.

Он медлил нажать на спусковой крючок «Глока» лишь из-за конических башен из аккуратно уложенной ярусами земли, окружавших Луанну. Они напоминали термитники, которые он когда-то видел в книге. Тайфо сморщил нос, учуяв исходивший от них запах. В голове помутилось, всё поплыло.

— Я… я тебя убью, — пробормотал он, пока сладкий, пьянящий аромат размягчал руку, словно масло, и «Глок» не выпал из пальцев. — Убью… я…

К тому времени два солдата уже спрыгнули ему на спину. Жала вонзились в тело, и Тайфо рухнул на землю, невнятно бормоча; рот наполнился слюной, которая перелилась через губы и потекла наружу.

Десятки солдат облепили его. Они жалили, терзали жвалами, уничтожали физически и ломали психику. Луанна с улыбкой наблюдала, как рвущие жвалы оскопляют его. Когда много позже его утащили вниз, от Тайфо остался лишь пускающий слюни мешок мяса.

Сколько времени продолжалась такая жизнь, Луанна не знала. Но ни в чём не испытывала нужды. Термиты приносили еду и бутылки с водой. Лечили любую рану — от простой царапины до заусенца. Заботились о её удобстве. Мыли, причёсывали, ухаживали за ней. Каждую ночь убаюкивали ритмичным гулом, похожим на детский хор. Поклонялись ей. С благоговением внимали каждой мысли, которую она им посылала.

Она была их королевой и никогда ещё не чувствовала себя настолько безмятежно счастливой.

Но со временем Луанна начала замечать в колонии странное настроение. Ожидание. Едва скрываемое возбуждение. Гул не только нарастающей деятельности, но и повышающегося гормонального возбуждения, пахнувшего текучим мёдом и весной. Это стало действовать и на неё. Она чувствовала себя моложе, сильнее, полнее жизни, словно каждая клетка тела обновилась и теперь сочилась жизненной силой. Внутри пылал жар, в чреслах проснулся голод, которого она не испытывала с подростковых лет.

Её захлестнула похоть, тело гудело от эротической энергии. Она не могла думать ни о чём, кроме самого акта — совокупления, соединения, соития плоти. Вся колония пылала и бурлила тем же желанием.

И тогда она поняла.

Однажды днём, когда Луанну трясло от потребности, когда она обезумела от неё и едва не захлёбывалась слюной при одной мысли об утолении, на неё заползли сначала двенадцать термитов, потом два десятка. Это были не устрашающие солдаты, охранявшие её, и не рабочие, исполнявшие каждое желание, а пульсирующие, плодовитые самцы, поднявшиеся из раскалённой сердцевины колонии.

Они пришли спариться с ней.

Разумеется, во многих отношениях Луанна всё ещё оставалась человеком, и эта мысль не только вызывала отвращение, но и казалась нелепой. Межвидовое спаривание? Биологически невозможно. Она не могла совокупиться с этими существами, как мышь не могла совокупиться со скорпионом.

И всё же… всё же образы, которые они посылали ей в сознание, буквально сочившиеся желанием обладать ею, говорили: да, это не только возможно, но неизбежно. Они должны соединиться. На кону будущее колонии, и ради общего блага — ради единого и множества — Луанна обязана исполнить свой родовой долг.

Инстинктивное человеческое отвращение к ползающим многоногим тварям растворилось в ненасытной жажде того, что они ей предлагали. Она не просто хотела спариться с ними — ей было необходимо это сделать, прежде чем бушующие гормоны доведут её до какого-нибудь катастрофического срыва.

Она не знала, чего ожидать. Знала лишь, что готова.

Домогательства самцов были яростными. Они буквально напали на неё жужжащим роем, пронзая острыми пенисами, похожими на иглы шприцев, и впрыскивая внутрь обжигающие порции семени. Им было безразлично, куда вонзаться: в живот, рёбра, ноги, шею, пах. Один вонзился ей в губы, другой — в левый глаз. Боль была чудовищной, невыносимой. Луанна извивалась, билась в судорогах и кричала от смеси агонии и наслаждения. Словно десятки раскалённых докрасна игл одновременно вонзались в тело.

Взбираясь на неё, они делились образами: колония, продолжение рода, горы блестящего расплода.

И неприятным знанием о том, что происходящее с ней называется травматическим осеменением.

Когда они закончили, Луанна осталась лежать, дрожа всем телом, распухшая, покрытая синяками, с кровью, сочившейся из мест проколов. На один глаз она ослепла, нижняя губа раздулась, как накачанная шина. Её мутило, она извергала жидкую желчную кашицу и была полностью обессилена спариванием.

Рыдая, почти обезумев, Луанна чувствовала, как их сперма движется внутри неё, словно черви, пробираясь к яичникам.

Да, она была королевой.

Но, как за всё великое в жизни, за это приходилось платить страшную цену.

После того унизительного, чудовищного и мучительного опыта она уже никогда не стала прежней. Сам образ её мыслей, сам механизм работы сознания уже некоторое время менялись, а теперь мир предстал перед ней совершенно иным.

Все её мысли были только о колонии.

Как её разрастить.

Как заполнить мир себе подобными.

Больше ничего не существовало.

Рабочие ухаживали за ней с невиданным прежде усердием. Оплодотворённая, она стала священной реликвией, которую окружали нежной заботой. Шли недели, живот раздувался от расплода, увеличившись сначала в пять-шесть раз, а затем ещё больше, пока Луанна не превратилась в огромный пульсирующий мешок с яйцами — мягкую, вибрирующую массу весом в несколько сотен фунтов. Руки и ноги усохли до рудиментарных прутиков. Она выглядела как голова, приделанная к надутому резиновому мешку. К тому времени, разумеется, самостоятельно есть она уже не могла. Но рабочие заботились и об этом: пережёвывали пищу в липкую, наполовину переваренную кашицу, обогащённую особыми белками и гормонами, а затем отрыгивали ей в рот.

В конце концов они утащили её глубоко под землю, в лабиринт тоннелей, составлявший само бьющееся сердце колонии, и с любовью уложили в родильную яму, специально выкопанную для неё.

Там был и Тайфо — лишённый рук, ног и глаз содрогающийся мешок, которым кормились рабочие и солдаты, откусывая от него кусок за куском. Именно его плотью они питали Луанну, подслащивая её собственными соками и гормональными выделениями, пока она не становилась всё толще и толще — непристойно раздутая, полулюдская, сегментированная масса, непрестанно пульсировавшая от движения личинок внутри.

Несмотря ни на что, он всё ещё жил.

Они не позволяли ему умереть.

Когда настал славный день, Луанна начала выталкивать из центрального отверстия сотни и сотни скользких оплодотворённых яиц. Они выходили с влажным чмоканьем, пока она буквально не оказалась погребена под их мясистыми массами. Каждое яйцо пульсировало, словно сердце, а затем из него вылуплялась единственная белая личинка, инстинктивно знавшая, что должна найти пищу.

Оставшимся глазом, обессиленная, обмякшая, словно выжатый кондитерский мешок, Луанна наблюдала, как её прекрасные личинки ползут к изжёванному, но всё ещё живому телу Тайфо и начинают им питаться, набивая брюхо его плотью, вползая в него и выползая наружу, словно жирные белые опарыши.

Именно так, пока больной мир людей медленно замирал, Луанна наконец обрела своё особое место и предназначение, породив армию, которой предстояло истребить последних представителей её собственного вида.

И пусть она была безумна, это приносило ей удовлетворение.

Перевод: Sansa

Сросшиеся

Tim Curran, "Conjoined", 2023

Венди знала, что рано или поздно это случится. И когда трое мужчин загнали её в угол в переулке, поняла: у неё два выхода. Можно лежать и терпеть, надеясь, что они не слишком её искалечат и не убьют потом. А можно драться.

Она выбрала второе.

Когда-то, до того как человеческая глупость погубила мир, Венди преподавала в школе. Работа часто была трудной и изматывающей: приходилось преодолевать преграды, расставленные равнодушным начальством, родителями с нелепыми требованиями и ограничениями штата и федеральных властей — ведь каждому требовалось сунуть свой нос, особенно если из этого можно было выжать налоговые доллары и бюджетные ассигнования. Но Венди работала хорошо. Прививала ученикам нравственные принципы, воспитывала из них порядочных людей, хотя их эгоистичные, безрассудные родители нередко разрушали именно то, чего она добивалась.

Но теперь Венди видела: ни порядочности, ни морали больше не существовало. Люди выродились в хищных агрессивных животных, которых прежде старательно — или не слишком старательно — прятали в себе под покровом цивилизации.

Зверь вырвался из клетки.

И был голоден.

И вот теперь перед ней стояли три чудовищных зверя, которые когда-то, возможно, были отцами, сыновьями или братьями.

Бежать было некуда, и Венди вытащила из-за пояса охотничий нож, готовясь драться. Травмы и мучения последних месяцев превратили её в невысокого, жилистого, но свирепого бойца. От прежней молодой привлекательной женщины почти ничего не осталось. Венди ещё никого не убила, но успела ранить ножом нескольких человек, пытавшихся отнять то, что принадлежало ей.

Главарём троицы был лысеющий мужчина средних лет с лицом, покрытым коркой язв и въевшейся грязи. Его дружки были моложе, но у всех троих блестели одинаковые хищные глаза.

— Она драться собралась, — сказал старший. — Видишь, Итан? Маленькая шлюха решила сопротивляться и не отдавать нам то, что наше. Игру, значит, устроить хочет.

Он издал скрежещущий смешок.

— Ну надо же. Слушай, сладенькая. Дай нам получить своё — и пойдёшь с нами. Будешь нашей женщиной. Мы тебя защитим.

Венди даже не стала отвечать. Всё её существо было настроено на выживание. В конце концов они, скорее всего, всё равно до неё доберутся, но со своим старым ножичком она управлялась уже неплохо и была уверена, что прежде успеет как следует их покромсать.

А потом, может быть, они из милосердия тебя убьют.

Эта мысль оказалась не такой неприятной, какой следовало бы. В самом деле, ради чего жить? Цивилизация треснула по швам и уже никогда, никогда не станет прежней. Пройдут сотни лет, прежде чем вновь появится хоть нечто отдалённо напоминающее закон и порядок. А до тех пор останется лишь жестокое, обесчеловечивающее выживание. Поиски еды и чистой воды. Драки. Укрытия. Проверка на прочность: сколько ещё протянешь, прежде чем подцепишь смертельную заразу или сляжешь от лучевой болезни.

Разве это жизнь?

Нет. Лучше встать насмерть и погибнуть здесь и сейчас.

Один из молодых шагнул вперёд — тот, которого звали Итаном. В носу у него торчал гвоздик, волосы и борода были густыми, почти роскошными. Когда он улыбался, зубы оказались на удивление белыми. Когда-то он, наверное, был красавцем.

— Послушай, всё необязательно должно закончиться так, — сказал он, показывая пустые ладони, будто был совершенно безобиден.

Голос звучал даже почти разумно.

— Мы всего лишь пытаемся выжить, день за днём, как и ты. Хотим создать что-то вроде общины. Если объединиться, у нас появится шанс.

Венди сглотнула.

— И ты считаешь, что изнасилование поможет вам её создать?

— Да возьми уже эту сучку, — бросил старший.

— Я не позволю им тебя изнасиловать. Даю слово. Пойдём с нами. У нас есть еда, крыша над головой. Чистая вода. Вот что я тебе предлагаю.

И снова его спокойный, успокаивающий голос и приятная внешность обезоруживали, но Венди не купилась. Он просто незаметно подбирался ближе. Наверняка прежде этот трюк срабатывал не раз.

Когда между ними осталось футов пять, в его глазах вспыхнул безумный огонёк, и он бросился на неё. Венди пригнулась, развернулась и глубоко располосовала ему левую кисть.

— Дерьмо, — выдохнул он.

Теперь двинулись двое других. Медленно приближались, пытаясь зайти с флангов. Венди приготовилась убивать. Другого выхода не было.

И тут произошло нечто странное.

Венди почувствовала, как в воздухе нарастает напряжение — такое бывает перед грозой. Запахло озоном. Что бы ни происходило, оно было электрическим, заряженным и всё усиливалось; по тыльной стороне её обнажённых рук пробегал статический разряд.

— Что это за хрень? — спросил старший.

Пот лился по его лицу ручьями. Кожа блестела.

— Жарко, — сказал он. — Чертовски жарко.

Пот на его коже словно закипел, превращаясь в пар… а потом мужчина вскрикнул и вспыхнул, как головка чиркнутой спички. Он запылал, шатаясь, забегал кругами, успел закричать лишь раз и рухнул на землю обугленной дымящейся массой.

Двое других тоже обливались потом. Они попытались сбежать, но нелепо врезались друг в друга. Едва успели отшатнуться, как обоих охватило пламя. Прежде чем упасть, их тела раздулись от раскалённых газов изнутри и лопнули, словно напитавшиеся кровью клещи. Разбросанные останки горели и потрескивали.

Вонь была чудовищной.

Венди окаменела от ужаса, ожидая, что эта сила обратится и против неё. Но ничего не произошло. Напряжение в воздухе рассеялось и просто исчезло.

Она попятилась к выходу из переулка, двигаясь медленно, будто слишком резким движением могла снова что-то разбудить.

— Здравствуйте, — произнёс голос за её спиной.

Венди резко обернулась. Сердце забилось где-то в горле.

Перед ней стояла девочка.

Лет семи или восьми — бледная малышка с огромными чёрными глазами. Помимо этих пронзительных глаз, Венди сразу поразила её одежда. На девочке было светло-голубое платье с цветочным узором и короткими пышными рукавами. Оно выглядело так, будто явилось прямиком из пятидесятых: воротничок «Питер Пэн», декоративные пуговицы — всё на месте.

Девочка казалась чужой и этому месту, и этому времени — призраком из телевизионной комедии пятидесятых.

На руках девочка держала совершенно отвратительную куколку. У той было белое пятнистое лицо, кривой рот и чёрные пластиковые глаза-пуговицы.

— Меня зовут Джинни, — произнёс детский голос. — Хочешь быть моей подругой?

Дрожа от ужаса и тёмного безумия, Венди поняла: голос исходил не от девочки — от куклы.

— Ты кажешься хорошей, — сказал голос, — а мы любим хороших людей. Хотим, чтобы они были нашими друзьями. Скажи, что хочешь быть нашей подругой, а то может случиться что-нибудь очень плохое.

Всё тело Венди тряслось, и она с трудом обрела голос. Когда слова наконец вырвались, они прозвучали тихо и хрипло.

— Да, — выдавила она. — Хочу.

— О, замечательно, — сказал голос. — Значит, мы сможем играть вместе. Как тебя зовут?

— Венди.

— О, мне нравится. Красивое имя.

Оглушённая, растерянная и смертельно напуганная, Венди последовала за девочкой и её куклой через весь город к безупречному маленькому каркасному домику за свежевыкрашенным белым штакетником. Трава была ярко-зелёной, красные и жёлтые тюльпаны росли ровными рядами. Повсюду цвели гвоздики и циннии, аккуратно подстриженные кусты ломились от крупной малины, а высокие подсолнухи мягко кивали на ветру.

Этого дома, этого двора ничего не коснулось, подумала Венди. Ни война, ни радиоактивные осадки, ни всеобщая порча… Всё это даже близко сюда не подобралось.

В яблонях пели птицы, над цветами гудели пчёлы, у кормушки зависали колибри.

Но при всей своей чопорной красоте дом был драконьим гнездом. Ужас, охвативший Венди при одном взгляде на него, был почти материальным.

— Тебе нравится мой дом? — спросил голос. — Здесь ты можешь получить всё, что захочешь.

И вот они уже внутри; сетчатая дверь на пружине со скрипом захлопнулась за ними. В доме было по-спартански просто и безукоризненно аккуратно. При обычных обстоятельствах он мог бы показаться уютным.

Но не казался.

Всё здесь было каким-то искусственным, словно музейная экспозиция. У Венди по коже побежали мурашки.

На кухне она села за овальный стол, потому что знала: именно этого хочет Джинни.

— Те плохие мужчины тебя обидели? — спросила Джинни.

— Нет. Со мной всё хорошо.

— Они были злые. Мы не любим злых людей. Мы делаем так, чтобы с ними случались ужасные вещи. Но ты хорошая. Мы знаем, что хорошая. Ты будешь нашей подругой.

Это было чудовищно — словно оказаться внутри живого кошмара. Венди по-прежнему не понимала, кто из них Джинни: девочка или кукла. От одной мысли, что это может быть кукла, ей хотелось истерически расхохотаться.

Но она не осмелилась.

Если Джинни могла сжечь тех идиотов, то могла сделать то же самое и с ней.

В глазах девочки застыл вечный пустой взгляд. Когда она смотрела на тебя, казалось, что за этими глазами ничего нет, будто они вообще не связаны с мозгом. Она походила на куклу больше, чем сама кукла. Не моргала, не двигалась. Лишь одна капля пота скатилась по щеке — и всё. Девочка была почти в кататоническом состоянии.

Образование и учительский опыт подсказывали Венди, что ребёнок либо пережил шок, либо вообще не способен говорить. Но если так, то как ей удавалось заставлять голос звучать из куклы?

Если, конечно, это вообще делала она.

Сама мысль была ужасна… но что, если нет?

Одно Венди могла сказать наверняка: девочка выглядела как ребёнок, переживший травму. Невообразимую травму.

— Ты кажешься голодной, — сказала Джинни. — Когда ты ела в последний раз?

Венди покачала головой.

— Я… не знаю.

— У нас здесь много еды.

В подтверждение девочка открыла шкафчик. Тот был забит аккуратно сложенными консервами: равиоли Chef Boyardee и Beefaroni, SpaghettiOs и супами Campbell’s, говяжьим рагу Dinty Moore и печёной фасолью Bush’s. Там же лежал внушительный запас макарон с сыром Kraft.

До войны — самые обычные продукты. Теперь — редкие сокровища, за которые люди дрались и убивали.

— Это только часть наших запасов, — сказала Джинни. — Но ты ведь не хочешь ничего консервированного. Тебе хочется чего-нибудь особенного.

Дверца шкафчика мягко закрылась сама собой.

— Ты хочешь пиццу, правда?

Стараясь скрыть дрожь в голосе, Венди ответила:

— Да. Я бы съела пиццу.

Воздух снова наполнился тем странным напряжением. По лицу девочки скатилась капля пота, а волоски на затылке Венди поднялись дыбом. Поверхность стола задрожала, поплыла — и, когда снова затвердела, на ней стояла большая пицца.

Она лежала на круглом картонном поддоне, истекала сыром; свежие грибы сверху слегка подрумянились, а ломтики пепперони свернулись маленькими чашечками.

— Она вкусная, — сказала Джинни. — Из «Карботти». Это наша любимая пиццерия.

— Но… как? — услышала Венди собственный голос.

Кукла хихикнула.

— Я же сказала: здесь ты можешь получить всё, что захочешь.

Венди медлила. Всё происходящее было неправильным сразу на стольких уровнях, что её мечущийся разум не мог даже перечислить их.

Но пицца…

Боже милостивый…

Она чувствовала исходящий от неё жар, словно ту только что достали из кирпичной печи. Чувствовала запах орегано и базилика, пряного соуса, свежей моцареллы и пепперони.

— Тебе не нравится? — спросила Джинни разочарованно.

— Нет, выглядит великолепно.

Голод победил. Венди оторвала кусок, за которым потянулись нити сыра.

Первый укус был подобен раю.

Тонкое тесто идеально хрустело, а начинка заставила мозг выбросить целый поток эндорфинов. Никогда прежде пицца не казалась ей такой вкусной. Невероятно. Венди уже не думала, что когда-нибудь снова её увидит.

Пока кукла наблюдала, а девочка смотрела мёртвыми глазами, Венди жадно проглотила пять кусков. Затем перед ней без всякой просьбы появилась ледяная «Кока-Кола». Венди доела шестой кусок, выпила её до последней капли и откинулась на спинку стула.

Впервые за целую вечность она была сыта до приятной тяжести.

— Вот это ты проголодалась! — сказала кукла.

Точнее, голос, исходивший от неё, потому что кривой рот даже не дрогнул.

Кукла пошевелилась. Повернулась к девочке.

— Теперь ешь.

Девочка механически взяла дрожащей рукой кусок и съела его под взглядом куклы.

— Ещё.

Девочка съела второй. Выражение её лица не изменилось. Никакого удовольствия она не испытывала. Выглядела до тупости по-коровьи, словно корова, пережёвывающая жвачку.

— Так лучше, — сказала кукла. — Тебе нужно сохранять силы.

Она повернулась к Венди.

— Мне приходится напоминать ей, чтобы она ела.

Кукла издала тонкий скрипучий смешок.

— Вообще-то мне приходится напоминать ей обо всём.

Пустота в животе Венди приятно заполнилась, но страх никуда не исчез.

Возможно, никогда прежде в жизни ей не было так страшно.

— Мы очень рады, что ты хорошая, Венди. Очень рады. Тебе нравится быть нашей подругой?

— Да. Да, нравится.

Кукла заёрзала в руках девочки.

— Ты будешь счастлива здесь, с нами. Всё, что тебе понадобится, ты получишь. Так мы обращаемся с друзьями. Мы о них заботимся. А плохих людей, тех, кто нам не друг, нужно наказывать. Мы ведь не любим злых людей, правда?

Девочка только смотрела.

— А нашим друзьям никогда, никогда не придётся бояться ужасных вещей снаружи или плохих людей. Они не подходят к нашему дому. Не смеют. Несколько злых людей пытались, но я сделала так, что с ними случились мерзкие вещи. Я заставила их ползать. Они такие смешные, когда ползают.

Венди сглотнула.

— А радиация? Заражение? Болезни?

— Они сюда не приходят. Мы защищены. И ты тоже.

Венди лишь кивнула, почти не в силах осмыслить происходящее. Втайне она радовалась тому, что оказалась в безопасности, но боялась сказать или сделать что-нибудь не то.

Невозможно было даже оценить, насколько Джинни опасна.

По сути, чудовище с разумом ребёнка.

Венди понимала: здесь она будет в безопасности, словно домашнее животное, любимая собака, пока угождает Джинни. Но стоит ей перестать — последствия окажутся чудовищными.

— Теперь ты устала и должна отдохнуть, — сказала кукла. — Нам всем нужно отдохнуть.

Девочка отвела её наверх и указала на дверь в конце коридора. Венди не колебалась. Вошла в спальню и закрыла за собой дверь.

Там стояла кровать с балдахином, словно у принцессы, и мерцающими розовыми занавесями.

Венди застыла, глядя на неё. Инстинкты бесновались, велели выбраться через окно, бежать, сделать хоть что-нибудь. Если она останется, рано или поздно новая подруга надоест Джинни, и тогда та жестоко расправится с Венди в назидание другим.

Но побег был рискованным.

Пойти против воли Джинни могло означать смерть.

Вздохнув, Венди откинула мягкое покрывало и опустилась на кровать. Перина оказалась восхитительно удобной. Она положила голову на подушку.

Спать не хотелось. Нервы были натянуты до предела.

Но глаза закрылись сами собой, и Венди отключилась.

Позже она поняла: когда Джинни решала, что тебе пора отдохнуть, выбора не оставалось.

Венди проспала четыре часа.

Когда она спустилась, девочка и её кукла ждали её в столовой. Ужин уже стоял на столе: запечённая индейка, картофельное пюре с подливкой, сдобные булочки с маслом, клюква, хлебная начинка, тыквенный пирог. И, как ни странно, макароны с сыром и целые стопки блинчиков, политых сиропом.

Последние блюда были любимыми у Джинни, поэтому их подавали к каждой трапезе.

— Мы обожаем День благодарения, — сказала кукла. — А ты? Это наш любимый праздник, поэтому мы устраиваем его часто.

— Выглядит вкусно.

— Так и есть! Ешь! Ешь!

Хотя после пиццы Венди почти не хотелось есть — за один раз она получила больше калорий, чем обычно за целую неделю, — она всё же ела. Всё оказалось превосходным. Без сомнения, это был лучший ужин на День благодарения в её жизни: каждое блюдо приготовлено безукоризненно, словно профессиональным поваром. Венди съела две полные тарелки, потому что Джинни нравилось смотреть, как она ест. Потом осилила ещё кусок пирога и пару блинчиков — Джинни настояла.

После ужина её мутило. Если так пойдёт и дальше, она скоро станет большой и круглой — теперь таких людей почти не встречалось. Война покончила с американской эпидемией ожирения.

Да, превратишься в перекормленного щенка, подумала она. Ещё одного домашнего любимца Джинни.

Девочка вообще не притронулась к еде, и Венди почувствовала, как в воздухе нарастает напряжение. Джинни не любила, когда девочка не ела.

— Ты станешь тощей и слабой. Я не хочу, чтобы ты стала тощей и слабой. Поэтому ты должна есть. Много есть. Я хочу, чтобы ты ела, пока больше не сможешь.

Девочка не двигалась. По её лицу скатились несколько капель пота, и Венди почти не сомневалась: та изо всех сил сопротивляется воле куклы. Вдруг её тело забилось в волнах судорог. Лицо исказилось, по щекам потекли слёзы.

— Если будешь так себя вести, я тебя выброшу, — сказала Джинни.

— Нет, пожалуйста, не надо, — попросила Венди.

— Если игрушка плохая, её выбрасывают, — настаивала Джинни. — Таковы правила. Плохим игрушкам место в сточной канаве.

Трясущаяся рука девочки схватила индюшачью ножку и вырвала её из тушки. Она впилась в неё зубами, словно крокодил, вырывая куски сочного мяса и хорошо приправленные полоски хрустящей кожи. Потом стала зачерпывать картофельное пюре руками и запихивать в рот, пока подливка не потекла по подбородку. Один за другим проглотила две булочки. Клюква размазалась по лицу, словно кровь. Девочка подняла тарелку с пирогом и принялась есть прямо из неё, как собака, набивая в себя всё больше и больше, пока кукла хихикала, а её саму душили рвотные позывы.

— Видишь, какая она плохая, Венди? Совсем не хорошая и ужасно меня злит. Наказать её?

Венди покачала головой.

— Может, она просто устала.

— Она не устала! Она плохая! Очень плохая!

Девочку вырвало блестящей массой непережёванной, непереваренной пищи.

Джинни взвизгнула.

Лицо девочки стянулось, мышцы проступили тугими жгутами. Глаза закатились белками, изо рта продолжала выпадать еда. Из ноздрей потекла кровь.

— Пожалуйста, не делай ей больно, — сказала Венди, потому что больше не могла этого вынести. — Пожалуйста, Джинни. Прошу тебя.

— Ну ладно. Но пусть усвоит урок, иначе я сделаю пауков. Много-много пауков.

Так продолжалось день за днём — кошмарное, сюрреалистическое существование. Весь остальной мир походил на гноящуюся заражённую рану, но в безупречном маленьком домике всё было… безупречно. Еда появлялась точно по часам. Кровати застилались. Ванны наполнялись. Чисто выстиранная одежда ждала сложенной. Всё сияло чистотой, стояло на своих местах, подчинялось порядку. Ничто не выбивалось из общей картины.

И ближе к аду Венди ещё никогда не бывала.

Час за часом Венди приходилось ступать словно по яичной скорлупе, осторожно, предельно осторожно обходясь с Джинни и девочкой. Нужно было улыбаться и выглядеть счастливой, потому что Джинни не любила угрюмых, несчастных людей. В этой удушающей искусственной жизни Венди каждую минуту ждала, когда карточный домик рухнет.

Она думала о побеге.

Венди не верила, что Джинни умеет читать мысли, поэтому её разум оставался единственным по-настоящему личным пространством. Но где бы она ни находилась — в доме или во дворе, — она чувствовала на себе взгляд куклы. И не считала это игрой воображения.

Однажды за обедом — сэндвичи с жареным сыром и до хрена блинчиков и макарон с сыром — кукла сказала:

— Война была плохой. Очень жаль, что она вообще понадобилась. Но иногда должны происходить ужасные вещи, чтобы люди усвоили урок.

Венди почувствовала, как внутри всё обмякло, словно из неё медленно высосали кровь. Сыр во рту стал резиновым. Она положила недоеденный сэндвич на тарелку. Теперь от одного его вида тошнило.

— Какой урок? — спросила она.

Кукла уставилась на неё блестящими чёрными глазами, и Венди мгновенно ощутила внутри пустоту. Она была чем-то сросшимся с девочкой — злокачественным наростом, опухолью в форме куклы. Казалось, кукла часто дышала. Если бы её кривой рот раскрылся и обнажил треугольные акульи зубы, Венди бы не удивилась.

Ничего ближе к чистому, живому злу ей ещё не доводилось видеть.

— Люди были плохими. Очень, очень плохими. Помнишь, как они ненавидели друг друга? Как делали друг другу гадости? Убивали, причиняли боль, творили ужасные вещи? — пропищала кукла детским голоском. — Все они были такими злыми. Поэтому я начала войну. Их нужно было наказать. Нужно было… очистить. Стереть дочиста.

У Венди перехватило дыхание.

О Господи, не может быть.

Никто не обладал такой силой.

Но кукла и не была «никем» — да и «кем-то» её назвать было нельзя. Она была тварью. Чудовищем. Злобным демоном.

Венди постаралась выровнять дыхание. Постаралась не позволить ужасу проступить на лице.

— Но некоторые выжили. Кое-кто всё-таки выжил.

Кривой рот куклы словно растянулся в улыбке.

— Но я до них доберусь, Венди. Доберусь до всех плохих. Я их накажу.

Она хихикнула.

— Разве ты не рада, что ты хорошая?

Венди попыталась сглотнуть, но во рту не осталось слюны.

— Да, — сказала она. — Рада.

Они играли в настольную игру.

В «Кэнди Лэнд».

В детстве Венди играла в неё десятки раз, но не в такую версию. Эту целиком породил разум Джинни, и выглядела она, мягко говоря, тревожно. Знакомые места на поле — Паточное болото, Мармеладные горы и Леденцовый лес — сменились Болотом чёрного дождя, Горами радиоактивных осадков и Лесом грибовидных облаков. Извилистую дорожку из цветных клеток заменили надгробия, а двое невинных детей на старте превратились в облачённых в саваны призраков с черепами вместо лиц.

А в самом центре поля, там, где прежде находился Прянично-сливовый лес, теперь было нечто…

Венди едва могла дышать, глядя на это. Простая безобидная детская игра превратилась в нечто невыразимо непристойное.

— Не думаю, что хочу в это играть, — сказала она.

При виде поля всё внутри скручивалось, как и при мысли о том, что этими словами она, возможно, только что разозлила Джинни.

Девочку сотрясала мелкая дрожь. Мёртвые глаза выпучились, по лицу катился пот. Лицо куклы словно сморщилось, а кривая ухмылка стала ещё шире.

— Почему, Венди? Весь остальной мир был вынужден в неё сыграть. Почему тебе нельзя?

Венди вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Потому что я уже играла в неё, Джинни. Это нехорошая игра. Совсем нехорошая.

Вот и всё.

Она сказала это. Пусть маленькое чудовище убьёт её прямо сейчас. Пусть всё закончится, пока кошмар не зашёл ещё дальше. При этой мысли Венди ощутила прилив радости. Да, ей было страшно, но вместе с тем она словно наконец отстояла себя. Она провела черту на песке. Теперь посмотрим, что на это скажет кукла.

Она изобьёт тебя, как нашкодившего щенка, подумала Венди. Сломает, как непослушную игрушку.

Но, к её изумлению, кукла ничего не сделала. Долгое время она не говорила и не двигалась. Выглядела именно тем, чем и была, — безжизненной, безобидной игрушкой. Зато губы девочки обнажили зубы, а дыхание стало громким и тяжёлым. Из левой ноздри вытекла капля крови.

Наконец кукла едва заметно задрожала. Из самой её глубины донеслось нечто похожее на предостерегающий рык бешеной собаки, а следом — стук зубов. Множества зубов.

— Ох, бедная, бедная Венди, — сказала она. — Ты всё испортишь, если станешь плохо себя вести. Разозлишь меня — и мне придётся тебя выбросить… Ты ведь не хочешь попасть в сточную канаву? Там ужасно.

— Нет. Не хочу.

— Вот и хорошо, Венди. Там очень темно. В сточной канаве шевелится то, что вообще не должно шевелиться.

Джинни несколько секунд смотрела на неё.

— Я рада, что ты снова хорошая, Венди. Но теперь ты должна играть.

Дрожащей рукой Венди вытянула карту из колоды. На обычных картах были цветные клетки, указывавшие, на сколько шагов нужно передвинуться. На этой же стояли слова:

ПРОЙДИ НА СЕМЬ КЛЕТОК, ЕСЛИ ОСМЕЛИШЬСЯ

Она передвинула фишку, как было велено, и, к счастью, миновала клетку под названием «Кровавые сердца». Венди точно помнила, что в настоящей игре она называлась «Конфетное сердце». В детстве ей хотелось съесть одно из розовых сердечек, на каждом из которых было написано: «Я тебя люблю». Но на этих значилось другое. Теперь это были настоящие человеческие сердца, и на каждом стояло: «Я тебя ненавижу», «Гори в аду» или «Сточная канава».

— О, тебе повезло, — сказала Джинни. — Очень, очень плохо, когда тебе вырывают сердце.

Теперь карту взяла девочка, показала её Джинни и передвинула свою фишку на шесть клеток.

— Идёте ноздря в ноздрю, — сказала кукла.

Венди вытянула следующую карту:

СЧАСТЛИВИЦА, ПРОЙДИ НА ДЕСЯТЬ КЛЕТОК

БУДЬ ОЧЕНЬ ОСТОРОЖНА

Внутри Венди истерически рыдала. Но кукле она этого не покажет. Всё происходящее было извращённым безумием, однако Венди не собиралась доставлять чудовищу удовольствие, ползая перед ним от страха. Перед лицом опасности нужно было сохранить достоинство. Если Джинни поймёт, что сломать её легко, то будет мучить бесконечно. Венди должна была усложнить ей задачу. Конец всё равно останется прежним — победить то, что сидело в кукле, она не могла, — но заставит Джинни потрудиться.

— Твой ход, — сказала кукла.

Пытаясь успокоиться, хотя это было почти невозможно, Венди потянулась к колоде, чувствуя, как внутренности свело от ужаса. Она вытащила карту.

ПРОЙДИ ДВЕ КЛЕТКИ. ВОЙДИ В ЛЕС

В настоящей «Кэнди Лэнд» она попала бы на клетку Мятного леса. Но на этом поле не было мятных палочек. Вместо них стояло нечто, сперва показавшееся Венди корявыми мёртвыми деревьями. Присмотревшись, она поняла, что это человеческие трупы — почерневшие, раздробленные, вбитые в землю.

Место называлось Лесом Ночных Всадниц.

Как учительница, Венди сразу узнала отсылку. «Ночные всадницы» — стихотворение Уолтера де ла Мара 1913 года о причудливом волшебном полёте ведьм. Зачем оно понадобилось в этой игре, Венди даже представить не могла.

— Ты попала в очень плохое место, — сказала Джинни. — Но у тебя есть один шанс. Возьми ещё одну карту. Выбирай осторожно.

Кожа на голове у Венди горела и чесалась. Она смахнула каплю пота с виска и вытянула новую карту под полным садистского удовольствия взглядом куклы.

На ней были изображены чёрные череп и скрещённые кости, а под ними — строки из стихотворения:

Венди открыла рот, собираясь спросить, что это значит, но издали донеслись грохот и треск.

Они больше не находились в доме.

Теперь они стояли в Лесу Ночных Всадниц.

Со всех сторон их окружали чёрные, чудовищно искривлённые тела облучённых мертвецов.

Кукла рассмеялась старушечьим карканьем.

Девочка дрожала, её рот исказила гримаса, похожая на мучительную. По губам текла слюна.

Раздался оглушительный взрыв, и вдали поднялось громадное грибовидное облако, озаряя лес, которому, казалось, не было конца. Оно висело в небе, словно исполинская сигнальная ракета, изливая слепящее жёлто-оранжевое сияние, которое мерцало и плясало, заставляя трупы будто бы двигаться.

Венди слышала, как из её собственного горла вырываются прерывистые, панические всхлипы, но почти не осознавала этого. Свет померк, превратившись в дымное, пульсирующее мерцание, от которого во все стороны метались тени. Сквозь них Венди увидела фигуры, двигавшиеся среди леса обгорелых останков. Сгорбленные, уродливые, отдалённо человекоподобные, они перемещались с той нереальной медлительностью, которая бывает во сне, словно скользили по земле, приближаясь всё ближе.

— Джинни, — сказала Венди с большим самообладанием, чем считала возможным. — Прекрати это… Ради Бога, прекрати…

Но ничего не прекратилось — напротив, кошмар усиливался. Горящий огненный шар в небе продолжал мерцать призрачным оранжевым светом, словно свеча внутри головы тыквенного фонаря. Мир превратился во встряхнутый снежный шар с игрушечным городком, только вместо снега с неба падал чёрный пепел. Венди знала: это кремированные останки жертв всемирного ядерного холокоста.

Грибовидное облако отражалось в пластиковых пуговицах кукольных глаз, и кукла казалась довольной — если такое вообще было возможно. Девочку бил припадок, из носа и ушей текла кровь. В мерцающем свете кровь казалась чёрной, словно нефть.

Поднялся ветер — тёмный, ищущий, закручивавший пыль и сухие листья в вихри. В расходящихся спицами лучах Венди различала жуткие фигуры. Они двигались сквозь лес — чёрные силуэты, оборванные, распадающиеся на ветру. Одни словно ползли. Другие крались между трупами, торчавшими из земли под разными углами, как тотемные столбы. Третьих вздымало в воздух и швыряло из стороны в сторону.

Ночные Всадницы, подумала Венди с нарастающим ужасом. Вот кто они. Ночные Всадницы. Призраки, сотворённые радиацией и извращённым воображением куклы.

Воздух был наполнен обломками. Ударная волна взрыва породила ураганный ветер, и трупы задвигались, загрохотали костями, словно кастаньетами; головы закачались, конечности замолотили по воздуху. А затем тела одно за другим начали взрываться, разлетаясь, как стекло, во все стороны — кусками и осколками с бритвенно-острыми краями.

Сквозь бурю пепла, пыли и клубящегося дыма футах в десяти от Венди возникла одна из фигур.

Она напоминала голема — нечто, грубо высеченное в форме человека, но совершенно нечеловеческое. Ребристое тело, лицо, иссечённое трещинами, яркие багровые глаза. От него валили пар и дым.

— Если пошевелишься, оно тебя увидит, — сказала Джинни. — А если увидит, сломает на кусочки, как плохую куклу.

Это была Ночная Всадница, и Венди знала: она пришла за ней. Пришла утащить её в сточную канаву, куда Джинни выбрасывала сломанные игрушки.

Теперь приближались и другие — силуэты из колышущейся чёрной грязи. Ветер донёс их запах, и Венди содрогнулась: жареная плоть, палёные волосы, разлагающиеся трупы, моча, зараза и гноящиеся раны.

Так пах мир после бомбардировок.

Так пахла смерть человечества.

— Прекрати! — закричала Венди кукле и девочке — может быть, обеим, а может, ни одной. — Джинни! Останови это! Убери их! Ты меня слышишь? Ты должна их убрать!

Девочка, как всегда, пребывала в бессмысленном оцепенении, только теперь ещё более глубоком, — измученная малышка, припорошённая чёрным пеплом. Кукла тоже молчала, ничего не выражала и не делала. Выглядела просто глупой игрушкой.

Одна из Ночных Всадниц подобралась так близко, что Венди увидела, как из ползущей тьмы к ней тянется рука, с которой сочилась плоть.

Она выхватила куклу и швырнула на землю.

Та по-прежнему молчала.

Венди принялась пинать и топтать её, избивая, словно живое существо. И по мере этого пустошь и её обитатели начали бледнеть, а в голове Венди раздался крик куклы — взрывная какофония.

Затем зазвучал её голос, сухой и скрипучий, высасывающий силы.

Ты правда думаешь, что можешь уничтожить меня, Венди? Правда думаешь, что способна меня прикончить? Меня, сломавшую хребет человечеству? Меня, обратившую против людей их собственное оружие? Меня, забравшуюся в их головы и заставившую их перерезать себе глотки? Ты правда думаешь, что сможешь?

И Венди обнаружила, что держит куклу в руках и пытается разорвать её. Из распоротого бока торчала набивка, один глаз исчез. Кривая ухмылка стала ещё кривее, а внутри гудела такая сила, что обжигала Венди ладони, пока она не выронила куклу.

Стоило ей отдёрнуть обожжённые руки, как тело пронзили ледяные лезвия.

Она снова оказалась на полу гостиной и ползла на животе.

Кукла лежала в руках у девочки.

— В следующий раз, когда мы будем играть, эта игра станет для тебя последней, — прошипела она.

Венди едва успела добраться до ванной, прежде чем её вырвало.

Следующие дни были чудовищными. Еда, которую ей подавали, чернела и сгнивала прежде, чем Венди успевала поднести к ней вилку. А если не гнила, то кишела зелёными червями.

Кукла чувствовала сочувствие Венди к девочке и потому снова и снова наказывала ребёнка. Насильно кормила падалью, пока ту не выворачивало. Колола иглами. Обжигала. Выдирала волосы. Избивала до беспамятства невидимыми кулаками.

Ужас не прекращался ни днём ни ночью.

Когда Венди пыталась вмешаться, кукла принималась грубо с ней играть. Ломала пальцы. Устраивала открытые переломы ног — кости трещали и торчали сквозь кожу. Мучениям, которым она подвергала Венди, не было конца. Но всякий раз, всякий раз кукла восстанавливала её, чтобы та была свежей и готовой к новому кругу страданий.

Измученная, истерзанная, умирающая от голода, Венди мечтала уничтожить Джинни, сжечь её дотла. И кукла словно знала об этом: стоило подобным мыслям появиться у Венди в голове, как она хихикала. А однажды вырвала её разум из головы и затянула глубоко в собственные бездны, чтобы Венди ощутила, какой холодной, бессмертной и бездушной тварью она была. Это напоминало утопление в бассейне с чёрными нечистотами.

— Ты не очень хорошая, — сказала ей Джинни. — По-моему, ты злая и ужасная. С тобой случится что-то очень плохое.

Но Венди даже не могла представить, какую форму примет наказание. Она знала лишь, что теперь стала куклой в руках Джинни, а та дёргала за ниточки, как ей вздумается.

И вот однажды они отправились на прогулку.

К тому времени Венди превратилась в сломленное, безнадёжное существо, которое, спотыкаясь, плелось рядом с девочкой по развалинам города. В пыльной витрине магазина она увидела их отражение: измождённая мать и болезненный ребёнок с куклой. От этого зрелища её затошнило.

— Как думаешь, что мы сегодня увидим, Венди? — спросила Джинни. — Найдём кого-нибудь, с кем можно поиграть?

— Нет.

— О да, найдём. Я просто чувствую.

Разумеется, предчувствие её не обмануло. На очередной пустынной улице они наткнулись на двух подростков, сидевших на корточках у костра. Увидев их, мальчишки вздрогнули и сразу потянулись к ножам, но затем расслабились. Они казались хорошими, и от этого Венди стало больно.

— Просто оставь их в покое, — сказала она.

— Не оставлю. Я хочу с ними поиграть.

Мальчишки предложили им погреться у огня. У них была вода и несколько банок консервов, и ими они тоже поделились. Кем бы ни были эти мальчишки, родители воспитали их правильно. Они не выродились в безмозглых эгоистичных зверей, как многие другие. Не забыли, что значит оставаться человеком.

— Хотите с нами поиграть? — спросила Джинни.

Приветливые улыбки исчезли, едва подростки поняли, что голос исходил от куклы. Они переглянулись, затем посмотрели на Венди, возможно решив, что это какая-то шутка. Но ненадолго: оба инстинктивно почувствовали не только то, что здесь происходит нечто неправильное, но и то, что перед ними — зло.

Они бросились бежать, но Джинни, разумеется, не позволила. Схватила их разумом и заставила вытянуться, словно столбы, с раскрытыми ртами и глазами, полными ужаса.

— Которого, Венди? Которого выбрать? — спросила Джинни.

Венди стояла совершенно бессильная остановить злодеяние, которое вот-вот должно было произойти.

— Пожалуйста, оставь их в покое, — взмолилась она. — Не причиняй им вреда.

Кукла смотрела на неё единственным уцелевшим глазом-пуговицей.

— Мне нравится, когда ты умоляешь, Венди. Умоляй ещё. Встань на колени.

К тому времени простая гордость давно уже ничего для Венди не значила, а к унижениям всех видов она успела привыкнуть. Она опустилась на колени.

— Пожалуйста, Джинни, прошу. Можешь наказать меня. Можешь убить, если хочешь. Только не трогай их. Я тебя умоляю.

Кукла хихикнула.

— О нет, Венди. Ты мне нравишься. Я тебя не убью. Но дело в том, что я ужасно голодна и должна покормиться.

Венди слишком хорошо заметила, что кукла сказала не поесть, а покормиться. Намёк был слишком чудовищен, чтобы его осмыслить.

— Нет, Венди. Я не собираюсь их есть.

Кукла рассмеялась самой этой мысли.

— Какая же ты глупенькая! Зачем мне есть таких больших мальчиков? Нет-нет-нет. Мне нужна другая пища. Особенная. Я должна питаться их жизненной силой. Так что давай, Венди, выбери, кого мне высосать досуха.

— Нет… нет, пожалуйста.

— Выбирай, Венди, иначе я заберу обоих.

Венди казалось, будто из неё вытягивают внутренности. Из глаз текли слёзы, и она умоляла собственное сердце остановиться. Хотела умереть прямо там, на улице. Это стало бы благословением.

Так вот в чём дело? — подумала она. Вот что питает куклу? Неужели она поглотила жизненную силу миллионов и миллионов людей, погибших во время войны и после неё? Вампир. Она — или, вернее, оно — было вампиром, и теперь пришло время зарядить батареи.

— Ну же, Венди. Выбирай.

Уклониться было невозможно. Даже если бы Венди рванулась к одному из брошенных мальчишками ножей и перерезала себе горло, кукла восстановила бы её. Она не позволит избежать этого — самого страшного из всех кошмаров.

Венди поднялась. Рыдая, сломленная и разъярённая, захлёбываясь множеством противоречивых чувств, в которых невозможно было разобраться, она крепко зажмурилась и указала на мальчика справа.

— Хороший выбор, — сказала Джинни.

Второй мальчишка убежал, пока кукла высасывала его друга, брата или кем бы тот ему ни приходился. Всё произошло быстро. Подросток яростно затрясся, закричал, а затем начал таять. Глаза вытекли, словно разрезанные яичные желтки. Лицо раскололось. Всё, что было внутри, вывалилось из разинутой трещины в туловище. Затем и внутренности, и само тело превратились в текучий воск, который дымился и стекал с груды тлеющих костей.

— Видишь, как всё просто, Венди? — сказала кукла. — Теперь ты ничем не лучше меня.

Девочка заболела.

Однажды она обмякла и рухнула на кухонный пол. Венди так и не узнала её имени. Возможно, до встречи с куклой именно девочку звали Джинни. Кукла была паразитом, а ребёнок — носителем.

По мере того как девочка слабела, кукла перестала говорить. Всё странное прекратилось. Исчезли еда, солнечный свет, уют.

Венди так нравилось больше.

Она хотела умереть, как остальные: от холода, заразы, радиоактивных осадков. Хотела лишь, чтобы всё закончилось. Она ухаживала за девочкой, как могла, но та угасала с каждым днём. Её трясло в лихорадке. Дыхание становилось всё слабее. А однажды вечером прекратилось совсем.

Всё кончилось.

Всё было кончено.

Венди накрыла девочку одеялом — больше ничем помочь уже не могла. Теперь появился шанс. Кукла молчала несколько дней. Девочка выронила её на пол, и там она всё ещё лежала. Направляясь к выходу, Венди обошла куклу по широкой дуге.

Теперь она будет свободна.

По-настоящему свободна.

Но, когда Венди открыла дверь, кукла села.

— И куда это ты, чёрт возьми, собралась, Венди?

Венди закричала.

Но недолго.

Девушку звали Сюзанна.

Она брела по улицам, шатаясь от мучительного голода. Почти пять дней во рту не было ни крошки. Одежда висела лохмотьями. Лицо было измазано грязью и кровью, один глаз почти заплыл после драки с мужчиной, пытавшимся её изнасиловать, и женщиной, которая считала подобное отличным развлечением.

Сюзанна знала: если скоро не поест, то просто упадёт. Найти консервы становилось всё труднее. Те, у кого они были, охраняли их с оружием и убивали любого, кто пытался забрать еду.

Хоть кусочек, подумала она. Всего несколько кусочков чего угодно, чтобы идти дальше.

Она завернула за угол и замерла.

Перед ней стояла женщина. Очень худая, в грязной толстовке и джинсах. Её немигающие глаза походили на огромные открытые язвы — красные, мутные. Но страннее всего была кукла у неё на руках. Уродливая маленькая куколка с одним глазом и спутанными волосами. Рот был зашит в сардонической усмешке.

И она заговорила.

— Меня зовут Венди, — сказала кукла. — Хочешь быть моей подругой?

Перевод: Sansa

Маленькие чудовища

Tim Curran, "Little Monsters", 2023

Он был человеком с оружьем в руках, затерянным в страшном новом мире, где на него шла охота. Насколько ему было известно, он оставался последним мужчиной на Земле. Последним нормальным мужчиной. Когда-то их были миллиарды. Теперь остался один, и звали его Меррик. Хотя подобные вещи уже ничего не значили. Имена утратили смысл. Да и многое другое тоже. Но он не сдавался и не собирался покоряться.

Стояла ночь, и он рыскал по городу.

Именно так он называл это про себя: рыскал. Будто кот, вышедший на охоту, он осторожно переходил из одного района в другой. Сегодня ему ещё не попадались бесенята, но это не означало, что их поблизости нет. Они научились превосходно сливаться с тенями. Они были охотниками. Умели ставить ловушки и устраивать смертельные засады. Меррик знал: никогда, никогда нельзя недооценивать их только потому, что они малы. Рядом с ним они казались крошечными куклами. Он мог раздавить любого… но их было много, а он один.

Нельзя было забывать об их численности.

И об их свирепости.

Он слишком часто видел эту свирепость в деле.

Нет, главное — соблюдать осторожность и не шуметь.

Нужно помнить, что он в меньшинстве. В очень, очень малом меньшинстве, тогда как они составляли огромное, агрессивное большинство.

Укрывшись за обгоревшим остовом автомобиля, Меррик уже собирался двинуться дальше, когда заметил нескольких. Такие маленькие. Такие смертоносные. Четверо поднимались по тротуару на противоположной стороне улицы, и от одного их вида у него по коже побежали мурашки. Они издавали жуткое шипение и скользящий шорох, словно были рептилиями. Меррик не двигался. Не дышал. Слух у них был поразительно острым. Почти сверхъестественным. Стоило ему прочистить горло или чиркнуть спичкой — и они бы услышали. Днём яркий свет почти ослеплял их, зато ночью они видели не хуже леопардов.

У них были свои сильные и слабые стороны.

Он неподвижно прождал почти пятнадцать минут, пока не убедился, что они ушли. Но и тогда двигался с предельной осторожностью. Улицы окутывал слабый серебристый лунный свет. Это было красиво. Хотя освещал он городское кладбище — здания, превратившиеся в осыпающиеся надгробия, расплющенные дома, похожие на могильные плиты, жилые комплексы, рухнувшие внутрь самих себя, словно просевшие склепы, — всё равно было красиво. Меррик так давно не осмеливался выходить по ночам, что успел забыть, каким прекрасным бывает лунный свет.

Но любоваться было некогда.

Ночь принадлежала им, а он был чрезвычайно уязвим. Пытаться сражаться с ними или перехитрить их в темноте было так же безрассудно, как Ван Хельсингу охотиться на Дракулу после захода солнца.

Он двинулся по улице тёмных развалин, стараясь держаться в тени. Ступал медленно, умело. Чтобы накликать их, хватило бы одного сухого листа, хрустнувшего под ботинком, или случайно задетой консервной банки. До его убежища оставалось около шести кварталов, а по их охотничьим угодьям это был долгий путь.

Время от времени он слышал шорохи и царапанье.

Это могли быть они. А могли — крысы. После гибели города и тех и других развелось множество. Меррик прошёл один квартал, потом второй. Тогда он и заметил свет. На пустыре горел костёр. Двигаясь вдоль ряда разбитых машин, он подобрался достаточно близко, чтобы разглядеть происходящее.

Бесенята.

О Господи, их были десятки. Они собрались вокруг огромного костра, визжали и шипели, кружась в каком-то примитивном танце, вскидывали руки к небу, вертелись, запрокидывали головы и вопили. Вероятно, в этом заключался какой-то ритуальный смысл, но Меррик не хотел знать какой. Всё в них вызывало у него отвращение. То, кем они были до облучения, и то, во что превратились теперь.

Он оказался в серьёзной передряге.

Выбор был невелик: либо прокрасться мимо них по противоположной стороне улицы, надеясь, что из-за поднятого ими грохота они его не услышат, либо обойти, сделав большой крюк. Но второй вариант означал лишние шесть кварталов — большинство улиц в этом районе были наглухо перегорожены обломками. Пробираться прямо через завалы он не решался: слишком шумно, к тому же, карабкаясь по грудам щебня, можно было упасть, споткнуться или подвернуть лодыжку. Кроме того, он не раз видел, как бесенята выползали из нор среди руин рухнувших зданий.

Нет, придётся рискнуть и проскользнуть мимо.

Он бесшумно вытащил из кобуры на бедре девятимиллиметровый «Кольт» и начал красться от тени одной машины к другой. Продвигался медленно, зная, что в любую секунду они могут наброситься на него и вцепиться когтями и мерзкими пастями.

Обычно Меррик не выходил по ночам. Это было слишком опасно. Но сегодня он облажался и потерял счёт времени. Такое уже случалось. По крайней мере, на этот раз причина была уважительной.

Он обшаривал дома на пересечении Двенадцатой и Гувера, разыскивая запасы еды или оружие — всё, что могло повысить его шансы выжить. Во время поисков он наткнулся на стаю одичавших собак. Их было шесть: пять облезлых дворняг во главе с ротвейлером совершенно дьявольского вида. Меррик находился с подветренной стороны, иначе они учуяли бы его раньше. Был день, бесенят он не боялся и потому особенно не старался вести себя тихо.

А потом увидел собак в конце улицы.

Ротвейлер, судя по всему, был вожаком этой стаи. Он утробно зарычал, и с его челюстей свисали нити мерзкой белой пены. Для остальных это послужило сигналом — они бросились на Меррика.

У него был девятимиллиметровый пистолет. Он мог бы перестрелять их, но не видел смысла тратить патроны без крайней необходимости. Он пробежал два квартала, а стая всё сокращала расстояние. Меррик уже развернулся, приготовившись принять бой, когда заметил скрытую лестницу, прорубленную прямо в тротуаре и ведущую в подвал хозяйственного магазина. Дверь была приоткрыта. Он схватился за низкие перила, перемахнул через них, спрыгнул на ступени и захлопнул дверь за собой.

Поступок был рискованным.

Он вполне мог угодить в гнездо бесенят.

Но обнаружил совсем другое.

Это был бункер выживальщика.

Именно о такой находке он всегда мечтал. С фонариком в руке Меррик обыскал помещение в надежде найти выживших, но, разумеется, никого там не было. Зато нашлись ящики с медикаментами и армейскими сухпайками, камуфляжная одежда и ботинки, непромокаемая экипировка и спальные мешки, бронежилеты и оружие: револьверы калибра.38 и.357, девятимиллиметровые «Беретты», штурмовые дробовики, старая полуавтоматическая М-14 с оптическим прицелом, переделанная в снайперскую винтовку, и даже пара совершенно новых автоматических карабинов М-4, всё ещё покрытых защитным космолином. Там были раскладушки и одеяла, противорадиационные костюмы и дозиметры, походные плитки на пропане и устройства для очистки воды, пеллетные печи и ящики с питьевой водой, фонари, батарейки, лампы…

Перечислять можно было бесконечно.

Кто-то очень тщательно готовился к концу света. Вероятно, какой-нибудь законченный параноик, но Меррик по достоинству оценил его внимание к деталям. Это был крупнейший склад припасов из всех, что ему доводилось находить.

Первым делом его следовало защитить.

Меррик поднялся в хозяйственный магазин. Собаки к тому времени давно отправились искать добычу попроще. Он нашёл надёжный дверной замок с ригельным засовом и прихватил инструменты. Сменил замки и положил ключи в карман. Для дополнительной защиты установил снаружи усиленную скобу под навесной замок и запер её замком «Master Lock».

Проклятым бесенятам ни за что не попасть внутрь.

Но к тому времени тени уже вытянулись. Вот почему теперь он оказался в таком положении.

Они жарили собаку.

Со своего места Меррик видел, что пёс был крупным — возможно, немецкая овчарка или дог. Трудно сказать, потому что с него содрали шкуру. Туша была насажена на вертел над огнём, и бесенята медленно её поворачивали. Запах горелого мяса и раскалённого жира оказался не таким отвратительным, каким должен был быть. Когда-то, много лет назад, любитель животных в нём возмутился бы, но те времена прошли. Большинство собак теперь одичало и нападало без всякой причины. Когда цивилизация рухнула, они откликнулись на зов дикой природы и больше не оглядывались назад.

Если прижмёт, сказал он себе, ты тоже съешь собаку. А они с радостью съедят тебя.

Он крался вдоль ряда машин, низко пригнувшись и высматривая часовых по периметру. Общество бесенят имело племенную структуру, а по природе они были убеждёнными агрессорами. У них были вожди и военачальники. Они посылали разведчиков и выставляли караулы. Нельзя было недооценивать сложность их сообществ охотников и собирателей. Они выживали, охотясь на собак и друг на друга, а разные кланы вели между собой войны. По сути, напоминали муравьиные колонии.

Меррик крался всё дальше вдоль машин. Часовых не было видно. Лишь когда между ним и костром оказался целый квартал, он позволил себе расслабиться и вытер пот с лица. Вдали всё ещё полыхал огонь, доносились их улюлюканье и вой — словно вопли доисторических дикарей, которыми они, в сущности, и являлись.

Он не раз находил места их костров. Перебирая золу, обычно обнаруживал собачьи кости, но попадались и крошечные косточки их сородичей.

Значит, они были ещё и каннибалами.

Я бы истребил их всех, подумал он. Если бы только нашёл способ.

Он держался в тени развалин.

Пересечь улицу он решался лишь после нескольких минут тщательной разведки. То, что одни собрались вокруг костра, вовсе не означало, что поблизости не рыщут разведывательные отряды. Они, конечно, знали о нём и ненавидели с первого взгляда. Они были маленькими, он — огромным, великаном или людоедом, которого им предстояло убить, словно средневековым крестьянам.

Многого в них Меррик боялся. Больше всего — что они возьмут его живым и устроят пир, как с той собакой. Но боялся он и их копий. Изготовлять их бесенята умели превосходно и метали с убийственной точностью. Наконечники они обмакивали в собственное дерьмо, чтобы заражать раны врагов.

Когда-то Меррик ходил из дома в дом, убивая их в логовах. Но, истратив сотни патронов и пережив одну страшную схватку за другой в тёмных подвалах, отказался от этой затеи. Сколько бы он ни убивал, на место каждого словно приходил новый. Только это они и умели: убивать, охотиться и размножаться. Однажды он перерезал горло маленькой беременной самке, и в предсмертных судорогах — жестоких и кровавых — она исторгла плод… От одного его вида Меррик, шатаясь, вышел на солнечный свет, и его вырвало.

После этого он бросил эту затею.

Их было слишком много.

Примерно в квартале от убежища он остановился. Сначала сам не понял почему, но его охватил иррациональный страх. Инстинкт предупреждал о близкой угрозе. Меррик ощущал её вдоль всего позвоночника.

Он замер, изучая тени.

Потом осторожно приблизился.

На углу улицы стоял каменный тур. Меррик был уверен, что раньше его там не было. Находка его тревожила. Кто-то специально сложил эти камни. Это могли быть только бесенята — больше здесь никого не осталось. И ни на секунду он не поверил, что перед ним бессмысленная груда. Они ничего не делали просто так.

Он что-то отмечал.

Он отмечает твоё убежище.

Они знают, где ты прячешься.

Возможно ли? Может, камни служили знаком для других племён: здесь живёт чудовище? Как череп на шесте, обозначающий границу племени охотников за головами в старом фильме.

Меррик был почти уверен, что так и есть.

Они его выследили.

Если это правда, они будут нападать на убежище каждую ночь, пока не ворвутся внутрь. Его раскрыли. Здесь он больше не будет в безопасности.

Постепенно он увидел их повсюду вокруг — притаившихся в тенях. Они знали, что он вышел, и ждали возвращения, устроив засаду.

Меррик беззвучно натянул кожаные перчатки на случай, если придётся убить одного из них. Иначе он не смог бы вынести прикосновения к их телам.

Спрятавшись за рядом разросшихся живых изгородей, он стал ждать рассвета. До тех пор двигаться не решался.

Один из них — разведчик — двинулся к нему, когда на востоке появились первые голубоватые полосы. Он приближался с тихим, едва различимым шелестом, словно листья на дереве. Меррик не спал по-настоящему, лишь провалился от усталости в какое-то оцепенелое забытьё. Он увидел, как из-за кустов возникла тёмная фигура. Услышал хриплое дыхание. Учуял вонь шкуры — удушливый смрад мертвечины, которой существо питалось.

Оно совершенно не подозревало о нём.

Очертания Меррика расплывались, сливаясь с тенями изгороди. В угасающем лунном свете он хорошо разглядел тварь: коренастого, кривоногого пигмея с чешуйчатым, покрытым лепрозными пятнами жёлтым лицом. Существо было совершенно голым, если не считать перевязи из собачьей шкуры.

Это была самка.

На мускулистой, смазанной животным жиром грудной клетке торчали высокие острые груди. На шее висело ожерелье, будто собранное из зубов.

Она вызывала в нём непомерное отвращение — одичавшее чудовище, лишь отдалённо напоминавшее человека, но наделённое хищной хитростью зверя.

Самка остановилась, принюхиваясь, как волк.

Жирные пряди тёмных волос свисали на лицо. Она заметно напряглась, почуяв неладное. Копьё с украшенным перьями древком было занесено для броска.

Меррик сдерживал дыхание.

Он не двигался, не шевелил ни единым мускулом.

Он был частью живой изгороди. Сам верил в это — и она тоже. Нужно было лишь подпустить её немного ближе. Его взгляд приковала плавная округлость её бёдер, небольшие конические груди. Он очень, очень давно не прикасался к женщине. Не чувствовал её грудей. Не касался их губами.

И тут Меррик понял, что, вопреки всему, самка бесенят его возбуждает.

Господи Иисусе, подумал он, содрогнувшись от тошноты. Что с тобой не так? Она ведь даже не человек.

Самка подошла ближе и оказалась почти над ним.

И тогда поняла.

В миг озарения её змеиные глаза впились в него. Она успела издать короткое хриплое гортанное шипение, прежде чем Меррик с молниеносной быстротой гремучей змеи бросился вперёд и схватил её.

Одной рукой в перчатке он накрыл её толстогубый рот и приплюснутый нос, стиснул их, перекрывая воздух. Другой прижал её руки к бокам и сжал изо всех сил. Самка бешено извивалась — горячая, маслянистая масса перекатывающихся мышц, пытавшаяся выскользнуть.

Медленно, медленно её сопротивление слабело, пока тело наконец не обмякло.

От неё воняло мокрой собакой. Пряди грязных волос прилипли к потному лицу Меррика. Он чувствовал, как в них прыгают вши. Изо рта обильно вытекала вязкая слюна. Перчатка промокла насквозь.

Убедившись, что самка мертва, он обеими руками обхватил её голову и резко вывернул, пока шея не хрустнула.

Только тогда Меррик судорожно вдохнул.

С безмолвным воплем отвращения он опустил труп в траву. Он набросился на неё с такой безумной яростью, что теперь и сам не понимал, спасал ли собственную жизнь или пытался подавить вызвавшее тошноту возбуждение.

Он смотрел на маленькое скрюченное тело. Ростом она была примерно восемнадцать дюймов. Обычный размер. Самцы иногда вырастали до двух футов, дети были величиной с кукол Барби.

От мёртвого тела исходил кислый мускусный запах, напоминавший павильон с рептилиями в зоопарке.

Меррик ждал восхода солнца. Более того, молился, чтобы его лучи очистили его, выжгли въевшуюся в него вонь этой твари.

Он помнил, как увидел грибовидное облако.

В тот момент он находился за много миль, на самой окраине города, но, как и многие другие, видел всё: гигантский клубящийся шар оранжевого огня и жёлтого дыма поднимался над линией крыш, соединённый с землёй исполинским пурпурно-красным столбом, опоясанным белыми кольцами радиоактивного пара. Он вздымался всё выше, разрастался, всасывал пыль и обломки, вспыхивал искрящимися красками — и был прекрасен. Прекрасен и смертоносен одновременно, как красная вдова или австралийская тигровая змея. Он завис над всем вокруг, вращаясь и извергая белый дым. Это был новый, зловещий бог, пришедший на смену старым, утомлённым божествам, — и Меррик наблюдал его рождение.

Потом, разумеется, начались невообразимые разрушения: ураганные ветры, огненные бури, радиоактивные осадки. Город был сломан, раздроблен на миллион частей. Меррик безуспешно пытался добраться до своего района, где его ждали Энджи и Крис. Но района больше не существовало. Улицы перегородили пылающие обломки. Он снова и снова пытался найти семью, но это было бессмысленно: взрыв испепелил всю округу.

В последующие недели, когда остатки городской инфраструктуры окончательно рухнули, он видел, как тысячи людей медленно умирают от лучевой болезни. Тех, кого она пощадила, добивали эпидемии, одна за другой прокатывавшиеся по городу.

Месяц за месяцем Меррик удивлялся тому, что всё ещё жив. Он хотел умереть — существование стало невыносимым. Без жены и сына продолжать не имело смысла.

И всё же он продолжал.

Чем сильнее он хотел умереть, тем дольше продолжал жить.

Он переходил из одной коммуны выживших в другую. Большинство представляло собой сборища безумцев, чьи рассудки сломал ядерный холокост, а то, что ещё уцелело, окончательно искорёжили всевозможные формы религиозного фундаментализма.

Более чем через год, когда знакомая ему цивилизация уже умерла, Меррик примкнул к небольшой группе под руководством полковника ВВС в отставке по имени Ван Хаутен. Тот был специалистом по выживанию и учил остальных жить в новом, искалеченном мире. Разумеется, учил стрелять и убивать, защищать своё от бродячих банд и преступников. Но одновременно внушал им, как важно помнить, что они всё ещё люди, что должны помогать другим и делиться пищей с теми, кому повезло меньше.

Ван Хаутен умер во время вспышки холеры.

Когда эпидемия закончилась, остались только Бриггс, Вонг и Меррик. Больше года они держались вполне неплохо, а затем впервые появились бесенята. С каждым днём их словно становилось всё больше. Люди начали с ними войну, но врагов было слишком много.

Сначала бесенята убили Вонга, потом Бриггса. Меррик спасся, лишь убив добрую дюжину ножом и голыми руками. Они были невероятно свирепы. Готовы пожертвовать десятками своих, лишь бы убить одного нормального человека.

Со временем Меррик научился превосходно избегать их и уничтожать поодиночке.

Так продолжалось уже много лет. По меньшей мере полгода он не встречал ни одного нормального человека. Он верил, что остался последним, и не собирался умирать без боя.

В одной старой народной песне пелось: «Первым славь солнце, первым славь небеса». Спустя все эти годы именно таким человеком и стал Меррик. Когда вставало солнце, золотые лучи омывали его кожу, возвращая ощущение, что он снова человек. Позволяли свободно вздохнуть. Разгоняли тени и ползучие ночные страхи. Ему хотелось упасть на колени, словно суеверному первобытному дикарю, и вознести солнцу благодарность.

Но времени не было.

Нужно было заняться делами.

Он перешёл улицу к каменному туру на углу. Теперь Меррик видел: это не случайная груда, а тщательно сложенная конструкция. В основании лежали четыре крупных камня, на них — три поменьше, затем ещё два, а на самой вершине — один. На нём грубо намалевали красный клинописный знак.

Нет, не краской.

Кровью.

Их кровью.

Да, вряд ли это было сделано просто так. Кровь и символ, вероятно, имели для бесенят религиозное или церемониальное значение. Что-то понятное только им и другим племенам.

Сама мысль пугала, но одновременно завораживала.

Повинуясь догадке, Меррик пошёл по тротуару мимо своего убежища к дальнему концу квартала. На противоположном углу нашёлся ещё один такой же каменный тур с тем же знаком. Он обогнул квартал, свернул в переулок и обнаружил третий.

В этом просматривалась примитивная, но ясная логика.

Если взглянуть сверху, три каменных тура образовали бы треугольник, а его убежище оказалось бы точно в центре.

Всё было так, как он предполагал.

Они пометили его убежище.

Много лет Меррик считал, что бесенята существуют на простейшем племенном уровне, но теперь стало ясно: всё сложнее. Он вдруг вспомнил, что видел клинописные знаки и раньше, просто не придавал им значения: на стенах, дверях, фасадах домов, даже на земле. Иногда один-два, иногда — целые ряды.

Для них это были символы.

Средство общения. Путевые метки. Ритуал.

Вероятно, всё сразу.

А если в Меррике ещё оставались сомнения, находка у входной двери окончательно их развеяла.

Вход в его убежище скрывали густые лавровые кусты, разросшиеся так буйно, что с улицы дверь было почти невозможно заметить. Именно это ему и нравилось.

Но теперь, разумеется, вход больше ничто не скрывало.

На пороге, скрючившись, лежали два бесёнка со связанными за спиной кожаными ремешками руками. Горла были перерезаны. Тела лежали в засохших лужах собственной крови, частью которой на двери нарисовали новые знаки, складывавшиеся в странную спираль.

Их принесли в жертву, понял Меррик.

Их отдали какому-то злобному божеству, которому они поклонялись. Ради удачи. Ради благополучия. Он вспомнил, как много лет назад читал о первобытных племенах, приносивших кровавые жертвы, чтобы обеспечить успех охоты.

Всё это было интересно и немало пугало, но сильнее всего его тревожило другое: дверь была приоткрыта на несколько дюймов, а замок сорван.

Меррик ожидал, что внутри его поджидает засада, но никого не было. Он вошёл, держа в одной руке фонарик, а в другой — девятимиллиметровый «Кольт», и сразу учуял мерзкую вонь, оставленную бесенятами.

Окна были надёжно заколочены, чтобы ночью никто не заметил свет, поэтому дорогу приходилось освещать фонариком.

Они разгромили всё.

Одежда и постельное бельё были изрезаны в лоскуты, мебель вспорота. Запасы еды и напитков разграблены: консервные банки вскрыты, спагетти, фасоль и супы вывалены на пол вместе с сухими продуктами — лапшой, мукой, сахаром и кофе. Бутылки с водой опустошены, как и ёмкости с чистящими средствами. Оружие и боеприпасы были утоплены в этой мешанине вместе со спичками и батарейками.

Они не оставили нетронутым ничего.

Разбили зеркала, тарелки и стаканы разнесли на мелкие осколки. Исчезли только ножи, два топора, несколько отвёрток и молотков.

Всё, что можно было превратить в оружие.

Они обмочили всё, и воздух пропитался едким аммиачным смрадом. Стены измазали дерьмом. Книги и журналы разорвали, особенно старательно уродуя изображения грудей и влагалищ обнажённых моделей.

Как же сильно они его ненавидели.

Нет, сказал он себе. Тут нечто большее. Страх. Страх перед тем, кто ты, что ты и на какие разрушения способен твой вид. Для них ты угроза.

Вероятно, судьба всё же благоволила ему, приведя прошлой ночью к бункеру и не позволив вернуться домой. Вернись он тогда — к этому часу уже был бы мёртв. Бесенята насадили бы голову великана на кол.

Несмотря на разочарование, досаду и ярость, Меррик понял, что уже не испытывает к ним прежней ненависти.

Возможно, потому, что после пяти — или уже шести? — лет этого безумия он начинал их понимать.

Как и он, они постоянно боролись за выживание.

Но животными они не были.

Во всяком случае, не совсем.

Мутантами — да.

Но некоторым, пусть примитивным, разумом они всё же обладали.

И если в ближайшее время не произойдёт ничего радикального, именно им предстояло унаследовать Землю. А почему бы и нет? Они были ответом природы на всемирное ядерное уничтожение. Выжившими во всех смыслах этого слова. Размножались, как кролики. От младенчества до зрелости вырастали за считаные месяцы. Возможно, жили всего несколько лет, зато для выживания им требовалось куда меньше ресурсов, чем его виду. Того, что Меррик съедал за неделю, стае бесенят хватило бы на месяц.

Разумеется, он всё равно собирался их убивать.

Но уже не из ненависти, а по необходимости. Последний судорожный вздох его вида перед окончательным вымиранием.

Забирать было нечего. Они уничтожили всё. Меррик оставил разгромленное убежище и снова вышел на улицу, направляясь к своему новому жилищу — бункеру. Там имелось всё необходимое. Если бы он не нашёл этот чудесный склад, пришлось бы начинать с нуля. Одна мысль об этом изматывала.

Уже давно Меррик подумывал устроить в городе три или четыре убежища, чтобы всегда было куда отступить. Либо вообще перебраться в сельскую местность, хотя он точно знал, что бесенята есть и там. Но не сделал ни того ни другого — и, вероятно, уже никогда не сделает. Дожить до конца очередного дня и без того было более чем достаточно.

А что будет, когда они найдут бункер? — спросил он себя, шагая по очередной безлюдной улице. Ведь ты знаешь, что найдут.

Об этом думать не хотелось.

Сейчас ему были нужны еда и отдых. Эти две вещи занимали все его мысли.

Добравшись до пустыря, где прошлой ночью бесенята жгли костёр, Меррик решил осмотреться. Находка одновременно встревожила его и кое-что прояснила: в кострище лежали обугленные кости. Одни принадлежали животным, другие — бесенятам, но среди них обнаружились и останки нормального человека: череп, грудная клетка, бедренная кость.

Значит, поблизости были и другие нормальные люди.

А бесенята охотятся на них, чтобы истребить до последнего.

Если бы только удалось узнать, где они прячутся. Снова оказаться среди своих… Господи.

По крайней мере, теперь у него появилась причина жить дальше.

Бункер был великолепен.

За тяжёлой дверью, которую смог бы проломить разве что танк, Меррик чувствовал себя в полной безопасности. Он разложил раскладушку, постелил спальный мешок, положил подушку, разогрел сухпаёк с говяжьим рагу, затем съел немного сахарного печенья и запил всё апельсиновым «Гаторейдом». Потом проспал шесть блаженных часов и воспользовался химическим туалетом.

Тот, кто заполнял бункер припасами, явно был человеком не без образования. В задней комнате от пола до потолка тянулись книжные полки. Сотни томов: от карманных вестернов до поэтических сборников, от Диккенса до Хемингуэя и Шекспира.

Меррик решил несколько дней вообще не выходить. Всё необходимое было здесь. Он проведёт подробную инвентаризацию запасов, поест, почитает, поспит и как следует всё обдумает.

Мысль о том, что в городе остались другие люди, будоражила его. Они скрывались, но где-то там точно были. Лучший способ отыскать их, какой пришёл ему в голову, — прочесать город и оставлять на виду сообщения: на стенах зданий, тротуарах, заборах — где угодно. Он будет писать маркерами или краской, чтобы надписи не смыло дождём.

В первый вечер Меррик поужинал сухпайком с сырными тортеллини и хлебом из сухпайка.

Жизнь вот-вот станет лучше.

Он это знал.

И придерживался своего плана.

В течение следующей недели Меррик ходил по городу, повсюду оставляя сообщения. Написав около двадцати пяти, он начал возвращаться к каждому из них и с тревогой обнаруживал, что ответов нет.

Он тосковал по временам, когда автомобили ещё ездили. Всё было бы гораздо проще. Некоторые машины работали и после войны, но Меррик выяснил, что у бензина ограниченный срок хранения. Примерно через полгода топливо испортилось. Что-то в нём распалось.

Неважно. Ноги всё ещё служили ему, и в поисках других людей он прошёл множество миль. Впрочем, поиски не обходились без тревог и паранойи. Меррик понимал: к этому времени некоторые выжившие могли опасно обезуметь или превратиться в хищников и убить его ради припасов.

Поэтому он всегда соблюдал осторожность.

Но он не останавливался. Если другие существовали, он просто обязан был их найти. Выследить, подружиться, доказать, что он не враг, а друг, что вместе они смогут стать сильнее. А если собрать достаточно людей, можно будет серьёзно пошатнуть господство бесенят в городе. Вероятно, это были в лучшем случае фантазии, но Меррик видел себя великим вождём — человеком, который соберёт всех вместе и создаст сильную общину, способную обратить бесенят в бегство.

— То, что я делаю, благо, необходимо и праведно, — повторял он себе снова и снова.

Эти слова придавали сил и служили хорошим противоядием от собственного цинизма, с каждым месяцем становившегося всё сильнее.

А потом, в один роковой день, он услышал женское пение.

Возможно ли такое? Может, ему чудится? Неужели он окончательно сошёл с ума?

Меррик застыл, почти перестав дышать, и рука сама скользнула к рукояти девятимиллиметрового пистолета. Он находился не меньше чем в трёх милях от бункера, в незнакомой части города. Здесь всё выглядело почти так же, как и повсюду: руины, завалы, одни кварталы уцелели почти целиком, другие были стёрты с лица земли. Так действовала ударная волна. Подобно торнадо, она могла разнести дом в щепки, но не опрокинуть стакан воды, оставленный на столике для пикника неподалёку.

Но пение…

Оно не прекращалось.

Песни Меррик не узнавал. Возможно, это была опера, но он находился слишком далеко, чтобы сказать наверняка. Двигаясь с величайшей осторожностью, высматривая засады и спрятавшиеся фигуры, он пошёл на звук и добрался до здания, чей фасад был изуродован взрывом, но в остальном почти не пострадал.

Меррик остановился на ступенях, сжимая в кулаке скользкий от смазки пистолет. Он гадал, насколько темно внутри. Бесенята не выходили под прямой солнечный свет, зато в тёмных помещениях были очень активны.

Но голос…

Именно этого он так отчаянно ждал. Если не войти, не рискнуть, это будет мучить его до конца жизни.

Он вспомнил оружие в бункере. Дробовики. М-4. Сейчас оно пришлось бы очень кстати. Но Меррик не взял тяжёлого оружия, потому что не хотел отпугнуть выживших целым арсеналом.

Теперь он об этом жалел.

Можно вернуться завтра, вооружившись получше. На всякий случай.

Нет.

Он не станет этого делать. Это был шанс, которого он ждал, и отвернуться от него теперь, когда тот оказался почти в руках, Меррик не мог. Он подумал о людях, с которыми сможет сражаться бок о бок и которым будет помогать. О мужчинах, способных стать его друзьями, и о женщинах…

Нет. Вот об этом сейчас думать точно не следовало.

Он поднялся по ступеням.

Входная дверь оказалась незапертой. Внутри было сумрачно, но через окна проникало достаточно света, чтобы различать дорогу. И всё же в другой руке Меррик держал фонарик. Похоже, это был многоквартирный дом. В пыли на полу протоптали узкую дорожку.

Хороший знак.

Она вела к лестнице. Пение доносилось сверху.

Напряжённый, неуверенно балансируя на грани инстинкта «бей или беги», Меррик поднялся по ступеням. В верхнем коридоре из окна в дальнем конце лился грязно-жёлтый свет. Пение продолжалось. Он пошёл на звук и остановился у двери в самом конце коридора.

Несколько мгновений стоял неподвижно, охваченный тревогой и противоречивыми чувствами. Так просто было развернуться и бесшумно уйти тем же путём.

Но желание увидеть другого человека оказалось непреодолимым.

Оно владело им.

Было топливом, горевшим внутри, и рулём, не позволявшим сбиться с курса.

Он не знал, как к этому подступиться.

Навыки общения заржавели настолько, что едва не скрипели.

Меррик постучал. В нынешних обстоятельствах это выглядело нелепо, но ему казалось важным предупредить о своём появлении. Пение не прервалось, и тогда он позвал:

— Я друг. Хочу войти. Я не желаю тебе зла.

Пение продолжалось.

Убрав фонарик в карман, он взялся за ручку. Дверь была незаперта. Именно это заставило панику подняться в нём сильнее всего.

Кто теперь оставляет двери незапертыми?

К чёрту.

Он повернул ручку и распахнул дверь. Внутри царила темнота, поэтому Меррик быстро достал фонарик и обвёл помещение острым лучом. Это была кухня. Стол покрывал толстый слой пыли. На грязных шкафчиках темнели отпечатки рук. С потолка свисали тяжёлые нити паутины, похожие на древние праздничные гирлянды.

— Есть кто-нибудь? — позвал он, и голос эхом разнёсся вокруг.

Пение не прекращалось. Теперь он был уверен: какая-то оперная ария. Слова звучали по-итальянски. Голос был чистым, сильным. Профессиональным.

Меррик вошёл в соседнюю комнату и увидел в углу невысокую афроамериканку в грязном, изорванном платье. Она сидела, съёжившись. Огромные блестящие глаза смотрели затуманенно, лицо покрывала корка грязи. Даже когда он направил свет ей в лицо, женщина не вздрогнула.

— Мэм? — произнёс он и только тогда заметил, что она связана по рукам и ногам.

Осознание пришло вместе с волной ужаса — и с резкой, всепоглощающей звериной вонью бесенят.

Приманка! Её используют как приманку!

Семеро или восемь ворвались в комнату, рыча, стрекоча и щёлкая зубами. Копья были занесены, крошечные голые тела измазаны чёрным жиром в виде извилистых змеиных узоров. Злобные глаза блеснули в луче фонарика, спутанные волосы были забиты ветками и листьями.

Троих Меррик убил в первые же секунды. Увернулся от копья, которое с глухим стуком вонзилось в стену. Выстрелил одному самцу в лицо, забрызгав стену кровью и осколками черепа. Другого задел пулей в живот.

Но остальные продолжали наступать.

Двоих он отбросил в стороны, одного раздавил сапогами, пока тот корчился на полу. Затем ещё двое взвились в воздух. Они повисли на нём, кусали и царапали, пуская кровь. Меррик всем телом врезался спиной в стену, ломая кости тому, кто вцепился ему в спину, а другого, державшегося за шею, ударил рукоятью «Кольта». Снова и снова, пока череп не треснул.

Когда он развернулся, чтобы бежать, копьё вошло ему в бедро.

Меррик застрелил метнувшего его бесёнка и, шатаясь, ворвался на кухню. Несколько тварей всё ещё ползли за ним, прижавшись брюхами к полу.

В освещённый коридор они не вышли.

Меррик прижался к стене и двинулся к свету, чувствуя, как горячая кровь стекает по ноге.

Как же глупо он попался. Как легко позволил себя заманить. Все эти годы он изучал их — а они изучали его. Они точно знали, чего он хочет. Что ему нужно. Все сообщения, оставленные на стенах и тротуарах… Они, несомненно, нашли их и наблюдали из теней, как он снова и снова возвращается проверить, не появился ли ответ.

И устроили безупречную ловушку, использовав женщину.

К тому времени как Меррик спустился по лестнице, нога промокла от крови. Во время бегства он выдернул копьё, и теперь кровь хлестала ещё сильнее.

Нужно было остановиться.

Перевязать рану. В сумке лежала аптечка — вот только добраться бы до неё.

Но времени они ему не дадут. Он ранен, и они это знают. Будут преследовать его, пока в нём не останется сил сопротивляться.

Выбирайся на свет! Тебе нужно на свет!

Но они были повсюду. Десятки и десятки прятались в сырых тенях первого этажа. Крадучиеся, скользящие фигурки с жёлтыми лицами, размалёванными чёрной маскировочной мазью. Охотники и убийцы. Дикари из палеолита, готовые повалить мамонта.

Меррик разрядил в них девятимиллиметровый пистолет, укладывая одного за другим.

Но пришли новые.

А потом ещё.

Другое копьё вонзилось в плечо. Меррик вырвал его окровавленными руками и вогнал в пистолет новый магазин.

Входная дверь всё ещё была открыта.

На полу лежал клин солнечного света.

Если добраться до него, втиснуться в полосу света и вытащить себя наружу, шанс ещё останется.

Но они были везде.

Они сбивались в кучу, словно жабы, прыгали и скакали, будто лезли со всех сторон. Меррик стрелял снова и снова, валил одного за другим, но новые бесенята перебирались прямо через окровавленные тела своих сородичей. Раньше стоило перебить достаточно многих — и остальные разбегались.

Но не теперь.

Он был у них в руках, и они это знали.

Он отшвыривал их, давил, сбивал с ног, но они всё лезли. Меррик сорвал одного со спины, швырнул на пол и снова и снова вонзал нож в раздувшийся розовый живот, пока горячая вонючая кровь не залила руку до локтя.

Он кричал, но голос тонул в их вое и пронзительных визгах. Снова разрядил в толпу девятимиллиметровый пистолет, а они всё сходились.

— ОТОЙДИТЕ ОТ МЕНЯ! — заорал он без всякой надежды. — ДА ОТЪЕБИТЕСЬ ВЫ ОТ МЕНЯ!

Но его панические мольбы лишь привели их в бешеный восторг. Они ринулись вперёд, полосуя его ножами. Меррик бился с ними врукопашную, вспарывал им животы, пока их клинки вспарывали его самого. Покрытый их кровью, запутавшийся в кишках, он продолжал сражаться. Схватил метателя копья — маленькое дряблое тело пульсировало, обжигало жаром, истекало потом и маслянистыми выделениями. В ярости Меррик сломал ему шею, разорвал туловище, выдрал дёргающиеся конечности.

Они висели на нём, кусали, кололи, пытались выцарапать глаза. Меррик заставил себя подняться; десятки всадников облепили его, словно пиявки. Он пошёл напролом, сметая их массой и весом.

В тело вошли новые копья.

В горло ему вонзили вилку.

Ползи, приказал он себе. Ползи к свету.

Он добрался.

Действительно добрался.

Когда солнечные лучи коснулись бесенят, всадники один за другим посыпались с него. Меррик чувствовал свежий воздух. Солнечный свет на коже.

Но к тому времени всё тело было изломано и изуродовано, из десятков ран текла кровь. Когда он попытался выползти из дверного проёма, его схватили за лодыжки и потащили обратно в тень.

Сил сопротивляться не осталось.

Они его взяли.

Наконец-то взяли.

Бесенята окружили его, словно стая доисторических охотников, подняв топорики и копья.

Человеческий род.

Вот во что превратился человеческий род.

Радиация превратила людей в бесенят, отбросила их назад, к первобытным дикарям.

Для них чудовищем, уродом был он.

Договориться с ними было невозможно. Оставалось только кричать, пока они разрывали его на части и купались в крови.

Меррик прожил достаточно долго, чтобы увидеть, как они вырвали печень и начали пожирать её ненасытными, истекающими слюной пастями.

Перевод: Sansa

Фигура

Tim Curran, "The Shape", 2007

1

Покойнику не повезло.

Несмотря на четырёхлистный клевер, вытатуированный на правом бицепсе, он всё-таки умудрился погибнуть. Его вспороли, обожгли, раздавили… С виду можно было подумать, что он выпал из горящего самолёта с высоты в полмили. Но дело было не в этом. Умер он страшно и жестоко, спору нет, однако самолёты тут ни при чём — самолётов больше не существовало. Как не существовало поездов, бейсбольных матчей и телевидения. Если вдуматься, почти ничего больше не существовало.

Нет, этот бедолага — назовём его Счастливчиком — отправился на тот свет самым мучительным способом. Мы все это понимали и потому предпочитали не задумываться. Вроде рака. Знаешь, что он может тебя прикончить, но зачем на этом зацикливаться?

Мы впятером сидели на корточках в кукурузном поле — вшестером, если считать Счастливчика, — и смотрели на городок в долине под нами. Чуть впереди, у дороги, стоял знак, чья флуоресцентная поверхность была изрешечена пулями.

«БИТТЕР-КРИК», — гласила надпись.

А ниже:

«ЧЕМПИОНЫ КЛАССА C ПО БАСКЕТБОЛУ — 1996».

Я прикинул, играл ли Счастливчик в баскетбол.

Прикинул, что вряд ли. Его так изуродовали и измочалили, что он походил на нечто, соскобленное со дна духовки. А вот татуировка осталась невредимой.

Вот и прикидывай.

— Я так прикидываю, везение у него кончилось, — сказал Карл.

Я рассмеялся. Не смог удержаться. Вскоре хохотали уже все. Карл порой выдавал такую безумную чушь. Джейни, конечно, не смеялась. Смерть не казалась ей забавной. Даже спустя пятнадцать месяцев после того, как мир перестал дышать, она всё ещё оплакивала его труп.

Счастливчик был мёртв. Просто ещё одно тело в мире, заваленном телами, и это ничего не значило. Не могло значить. Но, сидя рядом и чувствуя его запах, каждый из нас думал о своём.

Джейни продолжала смотреть на него так, словно собиралась произнести над останками несколько слов.

— Интересно, что с ним произошло?

Карл расхохотался.

— А сама как думаешь?

Дальше объяснять не имело смысла. В глубине души мы все знали: Дети. Его настигли Дети. Когда человек попадал к ним в руки, после него всегда оставалось что-то подобное.

— Ладно, — сказал я. — Пошли. Сделаем то, зачем пришли.

Морс сделал пару снимков Счастливчика своим «Никоном», и никто ничего не сказал.

Он всегда фотографировал всех, кого мы встречали. Такая у него была причуда. Проявить плёнку всё равно было негде, но, чёрт возьми, каждому нужно хоть что-то своё. Да и Морс был неплохим человеком. Просто никак не мог забыть, что когда-то работал фотографом в журнале. Точно так же, как я не мог забыть, что когда-то был мужем. Теперь я был всего лишь бродягой. Морс тоже. Мы держались вместе, присматривали друг за другом. Вот чем мы занимались.

И этого хватало.

Мы двинулись дальше по пустынной просёлочной дороге. Впереди шли мы с Джейни, позади — Морс и остальные.

Они следовали за мной, потому что рядом со мной чувствовали себя в безопасности, а рядом с ними я чувствовал себя большой шишкой. На самом деле я был таким мелким, что мог бы прилипнуть к подошвам их ботинок. Я это знал. Возможно, знали и они.

Но не говорили.

И я оставался доволен, а они — живы.

— Мы будем заниматься этим вечно, Рик? — спросила Джейни. — Неужели никогда не наступит момент, когда в этом больше не будет необходимости?

Я закурил. Сигарета была выдохшейся. Теперь всё было выдохшимся.

— Сомневаюсь.

Карл развил мысль за меня:

— Не-а, ничего такого не будет, детка. Разве не понимаешь? Фигура никогда не насытится. Пока брюхо не набьёт и не выковыряет последними костями человечества куски мяса из зубов.

— Заткнись, нахрен, — сказал я.

И он заткнулся.

Выбирал я, и все это знали. Карл не хотел меня злить. То, что он был со мной, ещё не означало, что я не отправлю его туда.

— Да, следи за языком, — сказала ему Микки, и её пышные груди подпрыгивали при каждом шаге. — В один прекрасный день сам окажешься в очереди. Верно, Рик?

Старая добрая Микки. Никто не умел лизать мне задницу так, как она.

Мы впятером перевалили через вершину холма, и внизу раскинулся городок. Совсем небольшой. Когда-то здесь, возможно, жило четыре или пять тысяч человек, но это было до того, как упали бомбы. Ещё один городок-капля в луже Небраски. Маленькое местечко посреди кукурузных полей.

Пока дорога петляла вниз, тоска вдруг вцепилась в меня обеими руками. Я настолько привык видеть один пустой город за другим — могильные памятники цивилизации, — что почти забыл: когда-то они были не просто кирпичом и деревом, асфальтом и бетоном.

Здесь был чей-то дом.

Здесь люди влюблялись и растили детей. Старели и уходили на пенсию в этом оазисе среди шелестящей кукурузы. Они любили это место. Для них оно было прекраснее всего на свете.

На несколько секунд это заставило меня взглянуть на всё иначе.

Всего на несколько секунд.

Потом, разумеется, мысль медленно умерла, и её труп растоптало моё привычное равнодушие. Возможно, когда-то это и был чей-то дом, но теперь здесь не осталось ничего. Пустые дома и заброшенные школьные дворы. Никаких больше вечерних посиделок с холодным пивом и хорошими друзьями. Никаких покатушек на возах с сеном, школьных танцев, корпоративных вечеринок и любовных утех на заднем сиденье.

Всё вымерло так же окончательно, как мастодонтово дерьмо.

Когда мы вошли в черту города, никто не произнёс ни слова. Признаков жизни не было. В воздухе висела смерть. Гнилостное одеяло, накрывшее нас и душившее своим жаром и тяжестью.

— М-м-м, какой воздух, — сказал Карл. — Ничто не пахнет так, как Небраска.

Вдоль улиц ржавели машины и валялись обломки, водостоки были забиты бурыми листьями и битым стеклом. Солнце висело высоко в небе, заключённое в мутную плёночную дымку, и отражалось в грязных витринах главной улицы. На окраине нёс службу полицейский автомобиль со спущенными шинами и провалившимся внутрь лобовым стеклом. За рулём сидел скелет в запачканных лохмотьях. На груди подмигивал серебряный значок.

Мы пошли дальше.

Морс принялся насвистывать «The Wanderer» Диона, и я услышал несколько нервных смешков. Наверное, мы все нервничали из-за того, что шли пешком. Как же жаль, что у нашего фургона на шоссе вылетел шатун. Пальцы нервно поглаживали рукоять сорок пятого «Браунинга» в кармане куртки, а Карл уже снял с плеча помповое ружьё двенадцатого калибра.

— Надеюсь, мы здесь одни, — сказала Джейни. — Очень надеюсь. Не хочу никого видеть.

Карл подавил смешок.

— Мы никогда не одни, милая. Большой Брат — Фигура — всегда следит за нами.

— Ты начинаешь действовать мне на нервы, — сказал я.

И говорил серьёзно.

Иногда Карл бывал забавным, но порой становился просто невыносимым. Единственный из всей моей маленькой шайки, кто когда-либо упоминал Фигуру. Мы все знали, что это такое… вроде бы… и что оно постоянно наблюдает за нами. Знали, чего оно требует и что нужно делать, чтобы оно оставалось довольным.

Но мы об этом не говорили.

А Карл, когда нервничал, принимался нести всякое дерьмо. Плохое дерьмо. Лишнее дерьмо, о котором никто из нас не хотел думать.

— Надеюсь, они все мертвы, — сказала Джейни. — Это лучше, чем то, что нам придётся с ними сделать.

— Лучше они, чем мы, — заметила Микки.

Микки была права. Прошло уже около четырёх недель с тех пор, как приходила Фигура, а по этой твари можно было сверять часы: она являлась каждый месяц, с регулярностью женского цикла.

Можно было не сомневаться.

И когда оно приходило… или она, или он, или чем, чёрт возьми, была эта Фигура… брюхо у неё всегда было пустым.

А значит, лучше было приготовить что-нибудь заранее.

Что-нибудь горячее и вкусное.

— Я больше не могу, — сказала Джейни, и в глазах у неё снова появились слёзы. — Из-за этого я чувствую себя… грязной. Испорченной. Почему всё никак не закончится? Сколько мы ещё будем так жить?

Морс принялся щёлкать её, будто она изображала перед объективом сильные эмоции.

Щёлк, щёлк, щёлк.

— Прекрати! — рявкнула она.

Я посмотрел на него особым взглядом, и он прекратил. Даже надел крышку на объектив и быстро убрался с глаз долой.

Морс был со мной четыре или пять месяцев и за всё это время не произнёс ни слова. Он свистел, напевал, но не разговаривал. Забавно, ведь говорить он умел. Мы это знали. Во сне он болтал часто, набрасывая обрывками свою прежнюю жизнь.

Просто с нами не разговаривал.

Я обнял Джейни за плечи, но она сбросила мою руку.

Бедная Джейни.

Она была со мной ещё с Кливленда. Там мы и встретились — примерно через полгода после того, как упали бомбы. Джейни была доброй и ласковой, хорошенькой соседской девчонкой с высокими скулами, огромными зелёными глазами и медово-русыми волосами, собранными в хвост до середины спины. Когда миру пришёл конец, она училась в выпускном классе и была чирлидершей. Примерная девочка: отличница, президент класса, граждански активная и неравнодушная. Ходила в церковь, помогала добровольцем в местной детской больнице, зимой собирала пальто для нуждающихся, а летом — консервы для стариков.

Кажется, я её любил.

И потому, что любил, хотел, чтобы она умерла.

Она была слишком хороша, чтобы выбросить её на помойку вместе со всеми нами. У неё сохранились мораль и принципы, тогда как у нас они, видимо, остутствовали. Из-за этого она была для меня занозой в заднице. Моей ходячей совестью — вечно осуждавшей и разочарованной тем, что я делал и собирался сделать.

Она никак не могла принять, что я делал всё это ради нашего выживания.

2

Наверное, я слишком долго задержался в Янгстауне.

Наверное, просто не мог поверить собственным глазам.

По-моему, тогда у меня в голове сидела безумная, совершенно ёбанутая мысль, будто конец света пройдёт, как грипп. Цивилизация обделалась и выблевала наружу все внутренности, но это закончится, обязательно закончится. Жар спадёт. Но когда посыпались бомбы… а они, детка, сыпались, словно рис на свадьбе… мир разорвал штаны по заднему шву, как наклонившаяся толстуха, и не было на свете швеи, способной заштопать эту прореху.

Через четыре месяца после конца я всё ещё оставался в Янгстауне. Наверное, надеялся, что человечество перегруппируется и нам удастся снова собрать Шалтая-Болтая.

Вот насколько наивным я был.

Думать иначе я начал, когда впервые увидел червей.

Трупы лежали по всему городу, громоздились на тротуарах, словно мусор. Люди, разумеется, умирали от лучевой болезни, но из-за чудовищной антисанитарии повсюду свирепствовали холера, брюшной тиф и чума. Поначалу выжившие хоронили мёртвых, однако вскоре тел стало столько, что их просто начали выбрасывать во дворы и сваливать на тротуары. А вся эта гниющая мертвечина превратилась в рассадник заразы, привлекала крыс и мух, которые разносили болезни ещё дальше. Возбудители были в воде, носились по воздуху, и люди продолжали умирать.

Там я впервые и увидел червей.

Парковку магазина «7-Eleven» примерно в двух кварталах от моей квартиры по какой-то безумной причине превратили в свалку трупов. Сотни тел жарились там под солнцем, выдыхая тучи мух и горячую газообразную вонь, от которой можно было рухнуть на колени. Я нашёл на складе Армии спасения коробку нетронутых консервов и по дороге домой должен был пройти мимо свалки.

И тогда увидел, что тела шевелятся.

По-настоящему шевелятся.

Сначала я решил, что их корёжит и трясёт от скопившихся газов, но дело было совсем не в этом. Я стоял с коробкой припасов в руках, а горячая вонь окатывала меня, словно дыхание из глотки мертвеца, и вдруг увидел, как изо рта покойника вырвался червь. Толщиной с запястье, сегментированный, покрытый чем-то скользким и сопливым. Плоский, словно ленточный глист. Он поднялся и застыл, как кобра перед броском. Глаз я не видел, но, клянусь Богом, он смотрел прямо на меня. Там, где должен был находиться рот, у него вздувалась луковица, которое непрерывно открывалось и закрывалось, будто червь дышал, а из него всё время капала чёрная жидкость, похожая на тушь.

Я выронил коробку. Банки фасоли и «СпагеттиОс» покатились по тротуару.

Червь так и висел, словно вызывая меня вмешаться. Затем другой выполз из зелёного живота мёртвой женщины. Вскоре они полезли отовсюду, будто решили погреться на солнце. Одни были толщиной с палец, другие — гораздо крупнее. Они выползали из ноздрей, глазниц и задниц, извивались и поднимались — скользкие, белые, как брюхо трупа.

Вскоре я им наскучил, и они вернулись к работе.

Начали жрать.

Прогрызали ходы в груде падали, сосали, чавкали, пережёвывали. Стоило червю забраться внутрь тела — и буфет открывался. Утолщение, служившее ртом, впрыскивало в труп чёрный сок, и внутренности разжижались. Эта жидкость была чем-то вроде пищеварительного фермента, который пауки вводят в добычу: черви впрыскивали её, а затем высасывали растворившуюся жижу.

Зрелище было омерзительным.

Но ещё хуже стало, когда с десяток червей выбрались из трупов и сплелись в мясистую спираль. Обвились друг вокруг друга, издавая странную трель и содрогаясь, пока их окутывала водянистая слизь.

Думаю… думаю, они размножались.

Вот тогда я и побежал.

Потому что, понимаете, эта трель показалась мне почти оргазмической — словно от наслаждения.

Но всё это было частью нашего дивного нового мира.

Даже сейчас, закрывая глаза, я чувствую запах Янгстауна. Особая вонь заползала в нос и спускалась прямо в живот, так что даже с закрытыми глазами ты знал: ты в городе. Гниющий мусор и горящее дерево, мазут и непогребённые тела. Тогда я думал, что стоило бы разлить эту вонь по бутылкам и хранить где-нибудь на полке. И если мир когда-нибудь снова завертится, можно будет в минуты уныния вытащить пробку и понюхать. А потом сказать себе: да, возможно, жизнь у тебя дерьмовая, зато она не пахнет Янгстауном.

После смерти жены — через несколько месяцев после начала всеобщего веселья, примерно тогда же, когда Фигура впервые зашептала у меня в голове, — я стал жить почти как паук. Охотился по городу, выискивая влажные тёмные углы и щели, где можно было затаиться: затянутые паутиной, лишённые света места, в которых меня не нашли бы бродячие банды мародёров и стаи одичавших собак. Я научился прятаться и выслеживать добычу — главным образом потому, что Фигура сидела у меня в голове и подсказывала, где искать пищу и укрытие, какие сырые, сочащиеся водой подвалы безопасны и не кишат колониями бешеных крыс.

А потом однажды, когда я искал оружие — мне хотелось раздобыть пулемёт, — меня призвали.

Армия, вернее то, что от неё осталось, нашла меня и заставила служить родине. На меня набросились шестеро солдат — и всё было решено.

Я попал в команду по расчистке.

Мы разъезжали на мусоровозах и собирали трупы. Нас, несчастных ублюдков, нарядили в белые герметичные защитные костюмы со шлемами, и мы подбирали тела, бросая их в приёмный бункер, словно мусор в понедельник утром.

Когда напарник впервые потянул рычаг и запустил механизм, а гидравлический пресс принялся давить и спрессовывать тела, меня вырвало.

Стоишь в этом раскалённом костюме, вокруг гудят мухи, с перчаток падают опарыши, а сам по уши измазан всей отвратительной дрянью, вытекающей из останков. Уже это было достаточно плохо, но хуже всего — звук, с которым мертвецы спрессовывались. Даже шлемы не могли заглушить хруст десятков гниющих тел: ломались кости, плоть превращалась в кашу. После каждого запуска из-под приёмного бункера текла чёрная грязная жижа и дождём лилась на улицу — её выжимало из трупов, словно мякоть из помидоров.

А запах…

Боже милостивый, его было почти невозможно вынести.

Но ты выносил.

Главным образом потому, что выбора не было.

Пока мы, бедолаги, закидывали тела в приёмный бункер, солдаты держали нас под прицелом. Попробуешь вырваться, побежать — тебя тут же пристрелят и швырнут в кузов к мертвецам. Они были безумны. Я видел, как людей расстреливали, а затем бросали в пресс ещё живыми. Помню их лица, когда солдаты приказывали нам запустить механизм и спрессовать их вместе с остальной падалью.

Господи.

Когда наши «говновозы» наполнялись, мы выезжали за город на свалку и выгружали содержимое в огромные ямы, где тела сжигали. Уже за милю от свалки было видно, как в небо поднимаются клубы чёрного дыма, и чувствовался запах кремированной плоти и горящих волос. Словно стоишь с подветренной стороны от печей Треблинки.

На мусоровозе я проработал две недели.

Там и познакомился с Очкариком.

Он был совсем зелёным пацаном в огромных очках и сильно шепелявил. Солдаты особенно любили издеваться над ним — толкали, избивали. Однажды ночью мне это надоело. Я разбил бутылку о голову нашего сержанта — бредового психопата по фамилии Уикс, который был уверен, что на нас напали пришельцы, — подобрал его М-16 и уложил из неё троих солдат. Потом мы с Очкариком убежали. Нашли грузовик и направились в Кливленд.

И оказалось, что Кливленд ничем не отличался от Янгстауна.

Разве что был ещё хуже.

Но Фигура сказала, что нам нужно туда.

Поэтому мы поехали.

В Кливленде была серьёзная проблема с крысами — даже хуже, чем в Янгстауне. По ночам их полчища выбирались из канализации и подвалов и огромными роями, словно кочевые муравьи, заполняли улицы, пожирая всё на своём пути. Все до одной были бешеными и невероятно свирепыми. В лунном свете можно было увидеть внизу столько сальных серых тел, что по их спинам удалось бы перейти улицу, ни разу не коснувшись асфальта.

Я видел, как они валили собачьи стаи и уличные банды.

После них оставались одни кости.

В Кливленде бывали ещё и Алые дожди.

Я точно не знаю, что их вызывало, но полагал, что это нечто вроде кислотного дождя — насыщенного радиоактивными осадками, кроваво-красного и невероятно едкого. Попадёшь под такой — и капли прожгут тебя насквозь.

Мы с Очкариком провели там месяц, прячась от банд, крыс и, разумеется, Детей. Их я тоже толком объяснить не могу. Та же радиация, что убивала сотни тысяч взрослых, сделала с детьми нечто иное. Причём не с отдельными, а со всеми детьми младше десяти — по какой-то причине именно с ними, но ни с кем старше. Возможно, с началом полового созревания организм биохимически утрачивал способность к этой перемене. А до десяти лет радиация что-то в них изменяла, превращая в безумных ночных хищников с горящими жёлтыми глазами и пальцами, способными сжечь тебя дотла, если они до тебя доберутся. По ночам они охотились стаями, как вампиры, и убивали всё, что могли поймать. Думаю, каким-то образом — возможно, потому, что они были ещё малы и продолжали расти, — их клетки впитали радиацию и встроили её в естественный ритм организма.

Не знаю.

Знаю лишь, что они были чудовищами.

Если всадить в такого пулю, он буквально сгорал у тебя на глазах, как атомный реактор.

Дела обстояли плохо.

Очень плохо.

Я слышал, что банды убивали беременных женщин на месте, чтобы не рождалось больше Детей.

Ничего хорошего будущему человечества это не сулило: следующее поколение состояло из чудовищных мутантов.

В общем, картина ясна: из-за крыс и Детей по ночам приходилось быть настороже.

В Кливленде я встретил и Джейни.

Милую, чудесную Джейни.

Она была почти на двадцать лет моложе меня и почему-то ко мне привязалась, а затем влюбилась. Думаю, в прежнем мире она бы и не взглянула в мою сторону, даже будь мы ровесниками. Но мир стал другим, с совершенно иными ожиданиями и приоритетами, и Джейни изменилась вместе с ним.

Так нас стало трое: я, Очкарик и Джейни.

Я рассказал им обоим о Фигуре — как она шептала у меня в голове и вела куда хотела. Джейни, похоже, не поверила, а Очкарик… О да, он поверил сразу. Он увлекался всей этой нью-эйджевской дребеденью: кристаллами, астрологией и чем угодно ещё. Поэтому, когда Фигура сказала, что я ей кое-что должен и она требует жертву, Очкарик согласился. Чёрт, он даже обрадовался. Джейни не сказала ничего.

Совсем ничего.

Только смотрела на меня печальными зелёными глазами, словно я был каким-то зверем.

Вот и всё.

Мы с Очкариком сделали это.

Он перечитал кучу книг о колдовстве, сатанизме и прочей высокопарной радостной херни, так что всё это давалось ему совершенно естественно. Мы схватили какого-то старика, связали, заткнули ему рот, а ночью притащили на пустырь и привязали к столбу для бельевой верёвки. Навалили вокруг него огромную кучу дров и подожгли. Очкарик сказал, что это искупление, что мы должны принести жертву всесожжения, и тогда Фигура останется довольна и будет на нашей стороне.

Это было ужасно.

Старик умер, крича, пылая, словно свеча. Я видел, как глаза у него буквально закипели и вытекли из глазниц, а перегретая кожа растаяла, как воск, и стекла со скелета в огонь. Когда тело уже тлело, я позвал Фигуру и сказал, чтобы она пришла за ним.

Тогда она впервые явилась нам.

Впервые обрела физическую форму.

Она приняла наше подношение, а когда закончила со стариком, сказала, что в следующий раз хочет чего-нибудь свежего и живого.

Прошёл месяц, и в ночь полнолуния Фигура явилась снова. Мне нечего было ей отдать, и она велела выбирать.

Очкарик или Джейни.

Я отдал ей Очкарика.

И с тех пор продолжаю делать выбор.

3

— Давайте просто сделаем это, — сказал я.

Мы шли по пустым, засыпанным листьями улицам Биттер-Крика, и я знал, что мы не одни. За нами наблюдали, и это была не Фигура, хотя я чувствовал, что моя вторая половинка приближается. Забавно, но я и правда ощущал её где-то там: нутром и кожей на затылке, словно из темноты ко мне тянулась рука. Знаете, как бывает: необязательно видеть что-то, чтобы знать: оно рядом.

Но за нами определённо следили.

Я чувствовал это отчётливо. Не знаю, ощущали ли остальные. Кто-то был поблизости. Оставалось надеяться, что кто бы это ни был, он человек. Теперь уже не всегда удавалось отличить. Конец породил тварей, которым вообще не полагалось существовать, а других существ превратил в сущие кошмары. Таков был нынешний мир. Словно нечто, придуманное Роджером Корманом ещё в пятидесятые: мутанты и бродячие банды, религиозные психи и взбесившаяся природа.

Мы вышли на городскую площадь. Множество кирпичных фасадов с пыльными витринами, а дальше — простые каркасные дома. Газоны пожелтели и заросли, улицы были сплошь устланы мокрыми листьями. Заправка «Мобил», видеопрокат, боулинг, кафе… Таких городков по стране были тысячи. Все устроены примерно одинаково: Мейн-стрит, Элм-стрит или какая-нибудь другая улица служит центром, а остальные расходятся от неё, как спицы велосипедного колеса.

Всё то же самое.

Очередной унылый городишко, полный смерти.

И пахли они одинаково: резким жёлтым запахом старости, гниения и воспоминаний, сворачивающихся внутрь самих себя. Затхлый дух библиотеки, полной разлагающихся книг…

Только гнили здесь не книги.

Пока мы шли, прислушиваясь к этому месту, позволяя ему наполнять нас, как отравленная кровь, Джейни всё время смотрела на меня. Я делал вид, что не замечаю. Но в конце концов обернулся, и её зелёные глаза полыхали.

Ненависть?

Гнев?

Нет, скорее разочарование.

Эти глаза словно говорили: может, я и люблю тебя, Рик, а может, мне просто тебя жаль.

Но времени на эту чушь не было.

Все держали оружие наготове и были напряжены. Воздух казался густым. Будто мы одни брели по этому ручью, а кто-то другой сидел на заросших травой берегах, выжидал и изучал нас.

Примерно тогда Микки остановилась и склонила голову набок.

— Мне кажется… кажется, за мной наблюдают.

Джейни резко втянула воздух. Возможно, я тоже.

— Это я, — сказал Карл. — Просто любуюсь твоей задницей.

— Заткнись.

Микки была интересной девушкой.

Может, в «Менсу» её никогда бы не приняли и Нобелевскую премию по физике она бы не получила, зато недостаток книжной учёности с лихвой компенсировала интуицией. Джейни была миниатюрной, светлой и хорошенькой, словно фарфоровая кукла. Микки же — высокой, смуглой, с длинными руками и ногами. Она тоже была красивой — только красотой откровенно сексуальной. Изгибы тела, ноги, высокие груди, большие тёмные глаза, полные губы. Такая девушка могла заговорить о салате и сделать это настолько чувственно и сладострасно, что тебе захотелось бы тут же убежать и подрочить.

Всю жизнь Микки выезжала на внешности. Она знала, что нравится мужчинам, и знала, что у неё есть всё необходимое.

Но прежде чем вы решите, будто она была пустоголовой дурочкой, скажу: интуиция у Микки была чертовски острой. Она умела читать людей. Умела читать ситуации.

И происходящее ей совершенно не нравилось.

Морс, разумеется, увидев, как она стоит — мрачно прекрасная, с тревожным, словно одержимым выражением, которое появлялось у неё, когда она что-то чувствовала, — сделал снимок. Микки даже не вздрогнула. В прежние времена её часто фотографировали, и на большинстве снимков на ней было не больше, чем стринги.

А иногда и меньше.

Мы очень медленно продвигались по улицам, пытаясь понять, кто за нами следит. Возле маленькой аптеки нашли два тела.

Дети.

Они скорчились на тротуаре, превратившись в пустые оболочки, похожие на остатки тех чёрных змеек, которые поджигают Четвёртого июля: тонкие, обугленные, рассыпающиеся. Когда Карл подтолкнул одно тело носком ботинка, оно развалилось, словно сигаретный пепел.

Я уже видел такое.

Иногда Дети просто распадались, как радиоактивные изотопы, сгорали изнутри.

Мы пошли дальше.

А глаза всё следили за нами.

— Рик, — сказала Микки, держа обеими руками свой девятимиллиметровый «Глок», как полицейский на стрельбище, — у меня очень, очень плохое предчувствие.

Даже Карл не нашёл на это язвительного ответа.

Морс осматривал улицы через телеобъектив и тихонько напевал. Джейни посмотрела на меня, я — на неё. Возможно, я уже собирался взять всё под контроль, как настоящий лидер. Возможно, хотел сплотить своих бойцов.

Но тут кое-что произошло.

Хлопнула дверь.

Мы все вздрогнули.

А потом бросились на звук. Промчались по переулку и выскочили на другую улицу, обсаженную деревьями. Дома, какие-то здания, а в конце — маленькая семейная закусочная. За витриной мелькнуло движение, и я ринулся туда.

Внутри всё выглядело как обычно: засиженные мухами окна, длинная стойка, множество пустых столиков. Всё было покрыто пылью и опутано паутиной.

И девчонка.

Ей было не больше одиннадцати-двенадцати. Она просто сидела в кабинке, будто ждала нас. Она спокойно сидела здесь при свете дня, значит, к Детям не относилась.

— Эй, — сказал я. — Ты что здесь делаешь?

Но она не ответила.

На ней висели лохмотья, когда-то бывшие джинсами и толстовкой. Лицо было перепачкано, рыжие волосы слиплись от грязи. Воняло от неё так, словно она месяцами не мылась и ходила под себя. А судя по тёмным пятнам между ног, у неё ещё и шли месячные.

Неважно.

Фигура любила их с приправой.

— Бери её, — сказал я Карлу.

Карл такое обожал. Врываться куда-нибудь, валить невинных на пол, связывать. Наверное, с детства носил в себе какую-нибудь неосознанную фантазию о солдате-штурмовике. Как бы там ни было, он отдал дробовик Морсу и подошёл к девчонке.

— Имя у тебя есть, солнышко?

Она лишь подняла на него взгляд — тусклый, коровий. Он стал расспрашивать, кто ещё выжил, где они находятся и почему она здесь одна. Но она продолжала смотреть — то ли тупая, то ли безумная, то ли просто такой её сделал мир, который обмочился себе на ноги и бросил её посреди мёртвого городка.

Карлу хотелось пустить в ход руки. Избивать её, пока она не начнёт умолять остановиться. Таков уж был Карл. Жестокий, а возможно, и вовсе социопат — он идеально вписывался в узор нашего большого, жестокого мира. Хотя, скорее всего, всё дело было в бессилии. В желании поделиться с кем-нибудь болью и ужасом, скопившимися внутри.

Он шлёпнул девчонку по лицу, разминаясь.

— Говори, ёбаная пизда.

Но она не издала ни звука. С тем же успехом он мог колотить по оттаивающему на прилавке куску говядины.

— Прекрати! — крикнула Джейни. — Она всего лишь ребёнок! Не смей её бить!

Карл снова занёс руку, но я покачал головой, и он остановился. Пожал плечами, схватил девчонку за волосы и швырнул на пол. Прижал коленом посередине спины, достал из набитого рюкзака армированный скотч и связал ей руки за спиной. Она не сопротивлялась. Не вырывалась. Закончив, Карл рывком поставил её на ноги.

— Рик? Разрешите обоссать эту шлюху, чтобы пахла поприятнее?

Морс её сфотографировал.

— Не разрешаю, — сказал я.

Ну вот, теперь у нас было маленькое угощение для Фигуры, и наши задницы снова выбирались из огня. Наверное, вы считаете меня каким-нибудь зверем, дегенератом, извращенцем — за всё, что я делал. За то, что собирал невинных для этой твари, о которой всё твержу. Но это лишь значит, что вы ни хрена не знаете. Не понимаете, каково было после того, как мир сделал ёбаный БАБАХ!

Хотя, если вы это читаете, наверное, понимаете прекрасно.

У меня не было выбора.

Я приносил эти жертвы — да, называйте это так, раз хочется, — делал выбор не только ради спасения собственной жалкой задницы, но и ради всей моей маленькой шайки. Мы заботились о Фигуре, а Фигура заботилась о нас. Мы были здоровы. Нас не покрывали язвы и радиационные ожоги, как остальных. В наших телах не было болезней, гены не сходили с ума из-за радиоактивных осадков. Фигура вела меня за собой, всегда указывала правильное направление, а я неизменно находил для неё несколько лакомств. Взамен мы оставались живы и сильны, всегда были сыты и имели безопасное место, где можно было преклонить голову на ночь.

Нет, я не знаю, как это работало.

Не по-настоящему.

Знаю лишь, что союз с этой тварью дарил нам что-то вроде защитной магии.

Но нравилось ли мне это?

Получал ли я удовольствие, принося дары этому чудовищу?

Нет, не получал.

Вина разъедала меня изнутри. Сны были липкими от пота, тревожными… если хотите знать правду, просто ёбаным кошмаром: люди стояли в очереди — знакомые и незнакомые, те, кем я восхищался, и, да, даже те, кого любил, — и ждали, пока я решу, кому жить, а кому умереть. Я просыпался, всё ещё видя их глаза — обвиняющие, полные ненависти. Чувствовал себя охранником в Биркенау или Белжеце, решавшим, кого отправить в газовую камеру, а кого нет.

Думаете, с этим было легко жить?

Что это не заживо пожирало меня изнутри?

Нельзя делать то, что делал я, и не потерять часть себя. А через год я уже честно не помнил, каким человеком был прежде.

Но я делал это не один.

Микки и Морс, Карл и Джейни тоже были рядом. Мы походили на солдат, выполнявших по-настоящему чудовищную работу. Просто почти не говорили об этом. Так всё легче проглатывалось. На моей совести было слишком много могил, слишком много призраков пытались вырваться наружу, и, чёрт побери, я должен был удерживать их внизу.

Как-нибудь.

— Ладно, — сказал я своим бойцам. — Пять минут отдыха.

— Сегодня эту сучку на гриле поджарим? — спросил Карл, слегка толкнув девчонку.

— Посмотрим.

— Полнолуние завтра, — напомнила Микки.

Тогда всё и случится. Тогда я призову Фигуру. Она являлась лишь в эту ночь, а если для неё не было гостинца — забирала нас. Я это знал, потому что она сама сказала мне своим скрежещущим металлическим голосом в голове.

Так что завтра ночью мы принесём дар.

О да, тут сомнений не было.

Потому что я чувствовал, как Фигура приближается — всё ближе и ближе, словно петля, которую уже набрасывали мне на шею, — и не собирался ждать, пока под ногами откроется люк.

— Мне нужно немного посидеть, — сказала Микки, опускаясь в кабинку и медленно скрещивая длинные бронзовые ноги — так, чтобы я непременно увидел.

Я увидел.

И Джейни тоже заметила, куда я смотрю.

Теперь, когда мы нашли жертвенного агнца, все, кажется, немного расслабились. У нас появился запас безопасности, и гнавшая нас потребность немного ослабла. Микки и Карл принялись обыскивать кафе в поисках еды — хоть чего-нибудь полезного. Но до нас здесь уже всё тщательно обчистили, а до остатков добрались крысы и мыши. Мы нашли немного сухих спагетти и несколько банок свинины с фасолью.

И всё.

Я устал, поэтому сидел, курил и одновременно жалел себя и призрачную тень былого мира. Смотрел на общую картину и видел нас и прочие разрозненные группы насекомыми, ползающими по гниющему трупу огромного мёртвого зверя.

В сущности, сравнение было верным.

Джейни продолжала бросать на меня едкие взгляды, а я снова делал вид, что не замечаю. Затянулся сигаретой и стал думать обо всём, чего мне не хватало. Первым делом вспомнились свежая еда, телевидение и мотоциклы. Мотоциклы ещё встречались, но большинство было разбито или в ужасном состоянии. После краха закона и порядка все дилерские центры разграбили. Люди оставались людьми и растащили все маленькие излишетва, которые раньше не могли себе позволить.

Найти исправную машину тоже было непросто. Большинство автомобилей и грузовиков либо разбились на дорогах, либо стояли брошенными и ржавели, либо были растащены на запчасти. Такое попадалось повсюду: отличные пикапы, внедорожники и спорткары на спущенных колёсах, с выбитыми стёклами, снятыми или уничтоженными двигателями. Конечно, на ходу оставалось немало машин, но у их владельцев имелось оружие.

Много оружия.

А часто ты просто находил автомобиль со скелетом внутри.

В Омахе мы видели множество таких скелетов — одни в машинах, другие прямо на улицах. Страннее всего, что ни у одного не было черепа. Значит, либо какой-то псих собирал их, либо нечто другое отрывало людям головы ещё при жизни.

Так или иначе, встречаться с тем, кто — или что — собирал эти головы, нам не хотелось.

В городских кладбищах никогда не знаешь, на что наткнёшься.

— Ладно, — наконец сказал я. — Перерыв окончен.

Мы поднялись, и я тут же снова ощутил знакомое чувство: за нами наблюдали. От него никак не удавалось избавиться. Это была не Фигура и не девчонка.

Тогда кто?

Микки посмотрела на меня, одними глазами сообщая, что чувствует то же самое.

И тут с улицы донёсся глухой хлопок. Мне понадобилась почти целая доля секунды, чтобы понять: это рявкнула винтовка.

4

В витринном стекле возникла дыра.

Все бросились на пол.

Все, кроме девчонки и Морса.

Господи, безобидный идиот Морс. Теперь он был уже не модным фотографом, снимавшим развороты для каталогов «Ньюпорт Ньюс» и «Шпигель», — нет, теперь он стал военным корреспондентом. Пули впивались в пыльные витрины, и те рассыпались, словно бутафорское сахарное стекло, осыпая нас осколками, а Морс продолжал стоять с «Никоном» у левого глаза, настраивал телеобъектив и диафрагму, стараясь сделать удачный снимок для «Ньюсуика» или «Тайма».

Я заорал, чтобы он лёг.

Не помню, что именно я крикнул — что-то вроде «пригни свою ёбаную башку», — а потом снова грохнул выстрел, и пуля угодила прямо в телеобъектив. Случайное попадание или отличный стрелок — не знаю. Но я видел, как фотоаппарат разлетелся на части, а из затылка Морса брызнули кровь и ошмётки мозга. Он сложился пополам и умер, не произнеся ни слова.

Все закричали, а я велел заткнуться к чёртовой матери. У кого-то снаружи была дальнобойная винтовка — возможно, калибра.30–30 или.30–06, — а у нас только стволы, годные лишь на близкой дистанции.

Нужно было заставить ублюдков подойти к нам.

Тишина.

Ни звука на улице. Ни звука в кафе.

Через несколько мгновений снаружи послышались голоса. Похоже, дети. Возможно, подростки. Мы оставались на местах, заманивая их ближе.

И они пришли, переговариваясь вполголоса.

Я прошептал остальным приготовиться и приподнялся за спинкой кабинки, чтобы осмотреться. Увидел около полудюжины подростков и какого-то мужика постарше с винтовкой. Разведчика они не выслали — двинулись к кафе всей толпой.

— Приготовьтесь, — прошептал я.

У Микки был «Глок», у Карла — помповое ружьё «Ремингтон». Джейни, разумеется, огнестрельного оружия не касалась. Но убеждённой пацифисткой она тоже не была: у неё имелся большой мясницкий нож, и я знал, что при необходимости она не побоится пустить его в ход.

Я наблюдал, как эта белая деревенщина стягивается к закусочной.

Компания ещё та. Все длинноволосые и настолько грязные, что не поймёшь, где мальчики, а где девочки. В руках — трубы, топорища, бейсбольные биты. Судя по пятнам на них, пользоваться всем этим они умели.

Мужик постарше держал винтовку наготове и подгонял остальных вперёд. Когда они полезли через разбитые окна, мы поднялись и открыли огонь. Троих уложили прежде, чем остальные вообще поняли, что происходит. Старик принялся палить и прикончил одного из собственной крысиной стаи, но больше никому не повредил. Мы продолжали стрелять, и вскоре все лежали на земле.

Даже старик.

Микки всадила ему пару пуль в правую коленную чашечку, и на этом для него всё закончилось.

Первым наружу выскочил Карл и пинком отбросил винтовку.

Следом вышел я, за мной — Микки. Несколько подростков ещё были живы и блевали кровью на улицу. Они так воняли и были настолько грязными, что даже Джейни не бросилась их спасать. Выглядели как неолитические дикари — чумазые, в синяках и оспинах, с гнилыми зубами.

Воздух пропитался запахами пороха, насильственной смерти и испражнений.

Когда я подошёл, Карл пинал старика.

Я велел прекратить. Старик должен был стать ещё одной жертвой — вместе с девчонкой, — и я не хотел, чтобы он умер раньше времени. Микки основательно разнесла ему колено. Оно превратилось в слизистую кашу, а наружу сквозь штанину торчала кость, похожая на осколок разбитой бутылки «Пепси».

— Мразь! Отбросы! Ёбаный мусор! — орал он. — Вы все — грязь, помои и ебучие зверюги, вот кто вы есть!

— Заткнись нахрен, — сказал я.

Но он не заткнулся, поэтому Карл заехал ему ботинком по голове и вырубил. Потом связал руки спереди скотчем, чтобы старик мог ползти, потому что ходить он, чёрт возьми, уже точно не сможет.

Все подростки были мертвы, кроме одного парня, которого пуля лишь зацепила. Мы связали и заткнули рот и ему.

Фигуре понравится накрытый мною стол.

Микки подошла и стёрла грязь с моей щеки. Видели бы вы, как она это сделала. Лизнула кончик пальца и медленно провела им по моей коже.

Она хотела меня, и, думаю, я тоже её хотел. В самом деле, как можно было не хотеть Микки? Девушка с плаката, красотка с журнального разворота. Сиськи, задница, ноги — смуглая, красивая, соблазнительная. Можно было только представить, сколько парней дрочили на её фотографии. Она была настолько горячей, что фотка в кармане прожга бы дыру в штанах и устроила лесной пожар у тебя в паху.

Но, по правде говоря, она меня пугала.

По-настоящему.

Когда я призывал Фигуру и она забирала свои жертвы — опять это слово, — Джейни всегда отворачивалась. А Микки любила смотреть.

Очень любила.

Смерть и насилие её возбуждали. Возможно, так было всегда, а возможно, конец цивилизации просто открыл в ней что-то запертое прежде. Я не знал. Но был уверен: у неё имелись серьёзные и весьма пугающие психосексуальные проблемы. Ей нравилось не только смотреть, как Фигура принимает подношения из мяса и крови. Ей нравилось стрелять в людей. Нравилось рассматривать то, что оставалось после, — изувеченные тела и трупы.

И сейчас, глядя на мёртвых и умирающих подростков, она возбуждалась.

Соски твёрдо выступали под футболкой, и я готов был поспорить: засунь я руку спереди в её обрезанные шорты, два пальца вошли бы в неё без малейшего труда.

Она переводила взгляд с тел на меня, и голод был написан у неё на лице. Казалось, ей хотелось либо откусить кусок от кого-нибудь, либо позволить кому-нибудь укусить себя.

Страшно подумать, что полный крах общества вытаскивал из людей наружу всю мерзость, которую они так старательно подавляли.

Карл отправился искать машину, а я остался сторожить пленников, заставив их повернуться лицом к стене, чтобы не видеть их лиц. Джейни со мной не разговаривала. Она всегда становилась такой, когда понимала, что выбор сделан. Замыкалась в себе, ни с кем не говорила, ни на кого не смотрела. На лице появлялось выражение, будто она впадает в транс.

Я знал, что ей тяжело отнимать жизни и отдавать их Фигуре, но выбора не было.

Во всяком случае, такого, на который согласился бы я.

Мы с Микки курили, а она с клинической отстранённостью рассуждала о состоянии головы Морса. Всё говорила о перестрелке, о том, как подростки падали под нашими пулями. Чем дольше рассказывала, тем сильнее возбуждалась. Голос стал низким, хриплым, прерывистым.

Я стоял футах в трёх и чувствовал исходивший от неё жар — кожа влажнела от разгорячённой крови.

Джейни потерялась в собственном маленьком мире.

Она вышла на улицу, скрестив руки на груди, с остекленевшим, рассеянным взглядом.

— Джейни, — сказал я. — Останься здесь, не…

— Да отпусти её, Рик, — сказала Микки. — Ей нужно проветрить голову. Ты же знаешь, какая она бывает.

Я знал, но не хотел, чтобы Джейни бродила там одна. Надеялся, что Карл скоро вернётся и сможет за ней присмотреть.

Но её безопасность была не единственной причиной, по которой я не хотел, чтобы она уходила.

Главная причина заключалась в том, что я прекрасно представлял, что сделает Микки, как только Джейни отойдёт достаточно далеко и перестанет нас слышать.

5

Ждать пришлось недолго.

Я курил и наблюдал за улицами, а Микки продолжала рассказывать, как наши пули прошивали подростков, как дробовик Карла буквально разорвал двоих пополам. От одной этой мысли она всё сильнее заводилась; голос звучал тихо, хрипло и задыхался.

Наконец она положила пистолет и подошла ко мне сзади.

Так близко, что я почувствовал мускусный запах её тела. Исходивший от неё жар едва не вскружил мне голову. Я не успел отстраниться, как её длинные пальцы легли мне на плечи и принялись умело разминать мышцы.

— Тебе нужно расслабиться, Рик, — выдохнула она мне в шею. — Ты весь одеревенел.

Она массировала меня ещё минут пять, а затем обошла и встала передо мной. Я притянул её, ощутил вкус губ и язык, скользнувший мне в рот. Не знаю, сколько мы простояли, сплетённые друг с другом, облизывая и пробуя друг друга на вкус. Потом я целовал её шею, ощущая солёный жар кожи.

— Пойдём, — наконец сказала она.

Мы проскользнули за стойку и вошли в кухню в глубине помещения. Я стащил с неё футболку и уткнулся лицом в ложбинку между большими вздёрнутыми грудями. Соски торчали твёрдыми колышками, и я сосал их, пока она извивалась и задыхалась.

Затем Микки оттолкнула меня и стянула обрезанные шорты. Уселась задницей на столешницу, ввела в себя указательный палец и принялась быстро двигать им, выгибая спину и содрогаясь всем телом. Она довела себя до оргазма, а потом опустилась на колени и едва не разорвала мне штаны, вытаскивая член.

У меня уже стоял.

Я поднял её и усадил на столешницу. Обращался грубо, и ей это нравилось.

— Да, — простонала она. — Прошу тебя, Рик… Мне это нужно…

Я схватил её за бёдра, прижал длинные бронзовые ноги так, что колени оказались у плеч, и с силой вошёл в неё.

Она почти сразу снова кончила.

Я двигался в ней так быстро, как мог, яростно трахая, потому что именно этого хотел я и именно это было нужно ей.

Что тут сказать?

Я предал Джейни и, вероятно, самого себя, но не колебался ни секунды. Продолжал жестоко трахать Микки, а она совершенно обезумела. Кончала снова и снова, всё время визжала, шипела и требовала, чтобы я трахал её сильнее, почти кричала.

Я уже некоторое время спал с Джейни, но с ней никогда не было ничего подобного. Джейни была слишком утончённой, слишком воспитанной.

Микки же была зверем.

Она рычала, впивалась ногтями мне в спину и умоляла не останавливаться.

А когда я сказал, что сейчас кончу, она захотела, чтобы я сделал это ей в рот. Она взяла мой член в рот и двигала головой вверх-вниз, пока я больше не смог сдерживаться.

Вот такой была Микки. Девушка-фантазия. Моя личная порнокоролева, готовая на всё, лишь бы доставить мне удовольствие.

Разумеется, рано или поздно кто-нибудь должен был появиться.

И появилась Джейни.

Кажется, именно в тот момент, когда мой распухший член выскользнул изо рта Микки. Во всяком случае, тогда я её заметил.

— Давай к нам, Джейни, — сказала Микки. — Для третьего всегда найдётся место.

Я думал, Джейни сейчас взорвётся. Она покраснела сразу на три тона и заявила, что Микки — не более чем ёбаная шлюха и ёбаная потаскуха. Микки охотно с ней согласилась и рассмеялась.

Сцена получилась ещё та.

Но кое-что о Микки я тогда понял. Она захотела меня потому, что выбор делал я, власть была у меня — и это её возбуждало. Но не только это. Не меньше её заводила мысль, что она разрушает то, что было между мной и Джейни.

От таких вещей у Микки закипала кровь.

Я застегнул штаны, и Джейни двинулась прямо на меня — с убийством во взгляде. Подошла фута на два, и я порадовался, что ножа при ней нет.

— Ты гнилая куча дерьма, Рик.

— Джейни, я…

Но слушать она не стала.

— Ты ничем не отличаешься от остальных! Лживый, скользкий, бесполезный кусок ёбаного дерьма! Господи, я была достаточно тупой, чтобы поверить, будто ты другой, будто ты особенный, а на самом деле я просто была ёбаной дурой. В тебе нет ничего хорошего! Боже, как ты вообще мог так со мной поступить?

И что я мог сказать?

Я чувствовал себя настолько ничтожным, что мог бы спрятаться под камнем, даже не пригнувшись. Господи, Джейни была хорошей, особенной, а я её обосрал. Я был отбросом. Возможно, всегда им был, но только теперь понял это окончательно.

— Джейни, — сказал я. — Подожди. Просто подожди.

— Чего ждать?

Говорила она очень спокойно, полностью владея собой, и именно это было хуже всего.

— Чтобы ты сделал это снова? Нет, такого не будет. Я многое для тебя сделала, Рик. Такое, чего ты даже представить не способен — или не хочешь из-за своего чудовищного самомнения. Но теперь всё кончено.

Она отвернулась. Я попытался схватить её за руку — и будто ухватил что-то змеиное, мускулистое и дикое. Джейни резко развернулась, закричала и вцепилась ногтями мне в лицо.

— Убери от меня свои ёбаные руки! Никогда меня не трогай! Никогда больше не смей ко мне прикасаться!

Я отступил.

Мне и правда стало страшно.

Даже Микки больше не улыбалась. Она всё ещё стояла на коленях — голая, блестящая от пота, её внушительная грудь поднималась и опускалась в такт дыханию.

— А ты, — сказала ей Джейни, и в глазах у неё была кислота, — ты даже жить недостойна. Веселись, маленькая шлюшка, потому что тебе почти пришёл конец.

После этого она стремительно ушла, и мерзкая сценка наконец завершилась. Тут как раз вернулся Карл — в тот момент Микки натягивала одежду. Он посмотрел сначала на неё, потом на меня и расхохотался.

— В задницу ей засадил, Рик? Она это больше всего любит.

— Пошёл ты.

После всего этого обстановка, как нетрудно представить, стала несколько напряжённой. Но делать было нечего: нужно было двигаться дальше, найти безопасное место на ночь, а завтра, когда взойдёт полная луна, отдать Фигуре то, что она хотела, и облегчённо вздохнуть — впереди будет ещё целый месяц покоя.

Джейни, разумеется, перестала со мной разговаривать.

Однажды я поймал её взгляд и тут же отвёл глаза. Никогда прежде я не видел в них такой ненависти и злобы. Наконец я окончательно показал своё истинное лицо, и теперь она меня презирала.

Полностью.

Возможно, так было даже лучше. В глубине души я был разбит, но знал: Джейни заслуживает кого-то получше такого ничтожества, как я.

Теперь я переспал с обеими девушками. С Джейни — много раз.

Поверьте, это не была очередная зарубка на моём ремне.

Потому что где-то на задворках сознания всегда сидел страшный вопрос: что мне придётся сделать, если одна из них забеременеет? Если слухи правдивы, дети всегда становились такими же, как Дети, — и обычно сразу.

Чудовищами.

Иногда они рождались уже такими, буквально прожигали себе путь из материнского чрева и убивали женщину.

Мог ли я позволить Джейни так мучиться?

И, что ещё важнее, хватило бы у меня духу прикончить её, если это случится?

6

Ночь.

Мы укрылись в небольшом магазине спортивных товаров и стали ждать рассвета. Там нашлось немало полезного: спальные мешки, боеприпасы, армейские сухпайки, ботинки. Магазин успели обчистить, но не дочиста. Неплохое место, чтобы переждать темноту. Его было удобно оборонять, и стоял он в стороне от улицы. Если кто-нибудь или что-нибудь попробует к нам подобраться, в лунном свете мы прекрасно его увидим, а улица снаружи превратится в отличную зону обстрела.

Я подтащил к окну стул и положил на колени стариковскую винтовку калибра.30–06 с продольно-скользящим затвором. Не думаю, что Биттер-Крик мог бросить против меня что-то, чего я не сумел бы из неё уложить.

Я дежурил.

Карл храпел в задней комнате вместе с пленниками. Микки и Джейни тоже спали, но в противоположных концах магазина. Моя маленькая компания и прежде была не слишком дружной, а теперь раскололась окончательно.

И виноват был я.

Думаю, Джейни никогда особенно не любила Микки, однако они умели сотрудничать, держались вместе ради общего выживания. Теперь и это исчезло. Я буквально ощущал, как между ними тлеет злоба. Этот пожар давно ждал своего часа, а я собственноручно подкинул всё необходимое топливо. Когда пламя окончательно вырвется из-под контроля, оно будет огромным, мерзким и всепожирающим. Думаю, одна из девушек обгорит до неузнаваемости.

А возможно, вместе с ней и мы с Карлом.

Чёрт.

Оставалось только смотреть на пустую, выжидающую улицу. Время от времени я подавался вперёд, прижимался к стеклу и смотрел на луну над городскими крышами. До полнолуния ей чуть-чуть не хватало — круглая, жирная, ухмыляющаяся, словно жёлтый глаз, она заливала здания фосфорическим светом.

Мне вспомнилось детство.

Жила по соседству девочка постарше по имени Мэри Лапир — с длинными тёмными волосами и ярко-голубыми глазами. Я был влюблён в неё по уши. У Мэри был телескоп, и тёплыми летними ночами она выносила его во двор и рассматривала луну и звёзды, иногда до часу или двух ночи.

Я наблюдал из окна, сердце билось медленными, полными ожидания толчками в ожидании, пока Мэри выйдет. А когда она появлялась, я выбирался через окно и присоединялся к ней. Однажды Мэри показала мне Луну, Марс и Крабовидную туманность, но ни одно небесное тело не сияло ярче звёзд в моих глазах, когда я смотрел на неё и слушал рассказы о кольцах Сатурна или мутном жёлтом шаре Венеры.

Мэри была на пять лет старше меня. Она увлекалась научной фантастикой, особенно Робертом Хайнлайном. Она давала мне его книги: «Красную планету», «Астронавта Джонса», «Звёздного зверя» и «Подкейн с Марса». Я ими дорожил и зачитал до дыр.

Я был влюблён в неё до того дня, когда она окончила школу и уехала поступать в колледж. В тот день я плакал и плакал, потому что знал: больше никогда её не увижу.

Так и вышло.

Даже теперь это воспоминание причиняло боль. Я никогда не забывал те летние ночи, стрёкот сверчков, тихий шёпот Мэри и Млечный Путь, раскинувшийся над небом. Мэри говорила, что однажды мы вместе отправимся туда.

До ужаса сентиментально, знаю.

Но я верил.

И мне нравилось думать, что в те звёздные ночи Мэри тоже верила.

Сидя у окна и вглядываясь в кладбище мира под нависшей над ним луной, я вспоминал Мэри, скучал по ней и хотел разрыдаться. Наверное, слишком глубоко погрузился в воспоминания и задремал.

А когда проснулся, на улице кто-то стоял.

Я едва не свалился со стула. Несколько раз моргнул, пытаясь понять, не мерещится ли мне.

Нет.

Посреди улицы стояла девочка и смотрела прямо на меня.

Она напоминала призрака, вырвавшегося из запертой гробницы, — худая, оборванная, облепленная мухами.

И тогда я понял: никакая она не девочка.

Она была одной из Детей.

Кажется, я попытался позвать остальных, но рот вдруг стал резиновым, словно мне вкололи новокаин прямо в дёсны. Я издал какой-то звук, но услышал его только сам. Так и сидел, одеревенев, словно вырезанный из бревна.

Наверное, надеялся: если притвориться мёртвым, сделать вид, будто я не живой, эта жуткая девчонка просто уйдёт.

Не вышло.

Она меня увидела.

Знала, что я там. Может, заметила движение. Может, учуяла меня, попробовала на вкус поднимавшийся от меня страх и захотела ещё. В пятнистом лунном свете я видел её прекрасно: бесцветные волосы до плеч, серая кожа и жутко изборождённое лицо, больше похожее на африканскую фетиш-маску, чем на человеческое, — словно его вырезали ножом и стамеской. Глаза горели жёлтым светом, глубоко утопленные в преувеличенно костяных глазницах, как свечи в шахтных стволах.

Тяжело дыша, с совершенно пересохшим ртом, я поднял винтовку движением, которое казалось мне спокойным и уверенным.

На самом деле руки тряслись так сильно, что я едва удерживал эту чёртову штуку.

Девчонка на улице не приблизилась ни на шаг.

Она стояла на своём.

Я — на своём.

Нужно было стрелять. Прикончить её. Размазать радиоактивную мерзость из её черепа по асфальту — и поскорее. Потому что, будь то чистая телепатия или какая-то биохимическая связь, если один из них знал, где ты, знали все.

Но я медлил.

Карл бы не стал. И Микки, скорее всего, тоже. Но даже после всего увиденного и совершённого, после всех встреч с этими маленькими упырями, во мне оставалось достаточно человеческого, чтобы от одной мысли об убийстве ребёнка — или того, что когда-то было ребёнком, — внутренности скрутило.

Голос в моей голове — не Фигура, скорее всего, обычный старый добрый инстинкт — сказал: Да посмотри на эту ёбаную тварь, Рик. Она не человек. Не ребёнок. Серая, сморщенная, похожая на забальзамированный труп, выползший из могилы. Просто ходячее мясо.

Прекрасный совет.

Я поднял винтовку и собирался убить эту тварь, потому что знал: должен. Но какой бы страшной ни была девочка, в ней было и что-то жалкое. Скорее жертва, чем палач, хотя смертоносностью она не уступала светящимся стержням, вытащенным из активной зоны реактора.

И тут, возможно почуяв мою нерешительность, она подняла руки и протянула их ладонями вверх, словно несчастная беспризорница, выпрашивающая милостыню — пару грязных пятицентовиков, чтобы накормить голодных братьев и сестёр.

Сделай это, идиот.

Я поймал её в прицел и увидел такой, какой она была на самом деле.

Чудовищем.

Бурлящим, ползучим кошмаром из ямы с радиоактивными отходами. Её глаза блестели прозрачным серебристо-жёлтым светом, словно мерцающие опалы, вставленные в глазницы черепа. В них не было ничего. Плоские, мёртвые провалы, наполненные пустотой, чернотой, существовавшей, возможно, за краем Вселенной.

Я медлил слишком долго.

Руки опустились, а затем одна снова взметнулась и указала прямо на меня. Овальный рот раскрылся, словно пасть миноги, и лунный свет блеснул на множестве крошечных загнутых зубов.

Она закричала.

Пронзительный, гудящий звук, как стрекот кузнечика в летнем поле, только такой громкий, что у меня едва не пошла кровь из ушей.

И начали появляться остальные.

Я услышал, как проснулись Микки и Джейни, услышал грохот в задней комнате — Карл поднимался, чтобы кого-нибудь убить.

Я снова прицелился и всадил пулю прямо в девчонку. Выстрел разнёс витринное стекло и ударил её в грудь, отбросив назад и разбрызгав кровь и мясо на двадцать футов.

И с ней сразу произошло то, что всегда происходило с Детьми.

Она начала сгорать.

Словно всё, что копилось внутри, разом вырвалось наружу, потенциальная энергия мгновенно превратилась в кинетическую. К тому времени, когда она рухнула на асфальт — мертвее некуда, — от неё уже валил дым, как от горящего мешка дерьма. Изнутри вспыхнуло безумное синее пламя, плоть растаяла, словно горячий жир, шипя и испаряясь. Лицо сползло с костей, а почерневший скелет несколько мгновений дрожал посреди улицы, затем рассыпался.

Всё произошло мгновенно.

Но к тому времени появились другие Дети.

Я так и не понял, откуда они взялись. Может, вылезли из-под ржавых автомобильных остовов, из канализации и подвальных окон, посыпались из дымоходов и заскользили по кирпичным фасадам, словно пауки.

Неважно.

Они уже были на улице.

С дюжину — и всё новые приближались.

Они окружили фасад магазина спортивных товаров, восторженно стрекотали и визжали. Глаза сияли, миножьи рты открывались и закрывались, как у угрей, хватающих воздух, костлявые пальцы указывали на меня. Каждый из них издавал высокий тоскливый вой, который, как я знал, означал: там, вот он, один из непохожих, чужак среди нас, убить его, убить, убить…

Они двинулись ближе — оборванная, истощённая стая, со спутанными волосами и искажёнными злобой лицами.

— Твою мать, — услышал я голос Карла. — Опять эти ёбаные сопляки.

Он вышиб остатки окна, и тут рядом со мной появилась Микки. В одной руке у неё был девятимиллиметровый «Глок», в другой — мой сорок пятый «Браунинг». Она походила на обезумевшую от смерти партизанку Конфедерации, решившую дорого продать свою жизнь, с дымящимися пистолетами в обеих руках.

Дети — уже двадцать или тридцать — хлынули на нас, словно насекомые, визжа и гудя. Я уложил троих, Микки прикончила ещё четверых. Карл едва не разорвал двоих пополам.

Начался кромешный ад.

Умирающие взлетали облаками пепла и чёрного дыма, а живые лезли прямо по ним.

Но сквозь шквал огня не прорвался никто.

Несколько подобрались на три-четыре фута, прежде чем мы их разнесли, вскрывая черепа и прошивая груди, но не ближе. Последние две пули я всадил в живот мальчишке. Он споткнулся и упал почти на меня, напоровшись на полку с зазубренными осколками стекла, и загорелся прямо у меня перед лицом. Карл пинком выбросил останки наружу, пока мы не задохнулись от дыма.

И примерно тогда, когда остальные начали отступать, а улица снаружи пылала, словно пасть крематория, кто-то напал на нас сзади.

Я услышал крик Джейни, затем кто-то оттолкнул нас с Карлом. В следующее мгновение девчонка, которую мы захватили в кафе, уже ныряла через окно. Она перекатилась по тротуару и вскочила на ноги.

Карл перезарядил оружие и собирался её пристрелить, но не успел.

Полдюжины Детей набросились на неё, без труда повалили, облепили руками и присосались своими ртами. Девчонка кричала и билась, но сбросить наездников не могла. Они держались, сжигая её заживо, превращая в дымящуюся безумную тварь, извергавшую петли обугленных кишок.

Мы стреляли сквозь неё, чтобы попасть в Детей.

А потом они все горели, дымились и корчились, скручивались и шкворчали, словно бекон на раскалённой сковороде. Один в предсмертной агонии вырвался, проковылял в нашу сторону футов пять-шесть, затем рухнул на тротуар, задрожал и начал осыпаться хлопьями. Напоследок из него вырвалась чёрная пузырящаяся масса, после чего он затих.

И всё.

Мы пережили ещё одно нападение Детей.

Просто стояли, хватая ртом воздух и дрожа. На улице лежали двадцать с лишним маленьких упырей, сплавленных в одну почерневшую, дымящуюся массу костей и тел.

— Злобные маленькие ублюдки, — сказал Карл.

— Нужно уходить, — сказала Джейни, не глядя на бойню. — Теперь эти тела — радиоактивные отходы.

Мы спустились в подвал и дождались рассвета.

Больше ничего не оставалось.

7

На следующий день Карлу повезло.

Он нашёл хороший переоборудованный фургон со спальными местами — и даже не пришлось никого убивать. По его словам, машина стояла в чьём-то гараже.

Мы погрузили вещи и две оставшиеся закуски для Фигуры и убрались оттуда к чёртовой матери. Проехали мили три-четыре от Биттер-Крика и нашли небольшой федеральный палаточный лагерь. Мы с Карлом развели огонь, Микки разогрела консервы, и мы сидели молча, ели и старались не смотреть друг на друга.

Время от времени я поднимал глаза и видел, что Микки смотрит на меня.

А когда не смотрела она, смотрела Джейни.

Но если во взгляде первой была в основном похоть, то во взгляде второй — ненависть, такая острая, что могла перерезать мне горло.

Через пять-шесть часов снова наступит ночь.

И придёт время призвать Фигуру.

Она уже проголодалась. Я чувствовал её где-то там — она собиралась, как электрическая буря, как торнадо, готовый по-настоящему всё разнести.

8

Пожалуй, пришло время кое в чём признаться начистоту.

Например, рассказать о Фигуре.

Я всё время намекаю на неё, но не говорю ничего конкретного. Что она такое? Откуда взялась? Именно это вы хотите знать — и именно этого я, по правде говоря, не могу вам объяснить. Но позвольте вкратце обрисовать конец света, чтобы хоть как-то расставить всё по местам.

Ладно.

Всё началось с обмена ядерными ударами на Ближнем Востоке. Иран применил ядерный заряд против Израиля, и израильтяне ответили ударом. Возможно, на этом всё и закончилось бы, но фитиль горел уже слишком долго и было поздно. Ядерное оружие применили в Африке, Азии, Европе. По всему миру применили около тридцати таких зарядов. Гарантированное взаимное уничтожение — всё как нам всегда и обещали.

Четыре бомбы взорвались на территории континентальных Соединённых Штатов: одна в Нью-Йорке, одна в Чикаго, ещё одна в Атланте и последняя в Лос-Анджелесе. Первые удары унесли пятьдесят миллионов жизней — так говорили в новостях, пока ещё оставались станции, способные что-то передавать. Последующее заражение убило ещё три миллиона, а за полгода радиоактивные осадки утроили эту цифру.

Забавнее всего было то, что все ракеты, ударившие по США, прилетели из России — как нам всегда и пророчили. А ещё забавнее — русские всего лишь отвечали на три ядерных взрыва на своей территории, только ответили не той стране. Все межконтинентальные ракеты, поразившие Россию, были запущены из её бывших республик.

Учитывая царившее тогда безумие, ничего удивительного.

После начала массового ядерного уничтожения бомбы запускали практически все. Соединённые Штаты, разумеется, ответили семью ударами по России. Северная Корея запустила ракеты по Китаю, Китай — по Северной Корее. Особенно тяжело пришлось Африке и Ближнему Востоку: там применяли всевозможные тактические ядерные заряды, убившие миллионы, пока армии пытались уничтожить друг друга, но главным образом лишь прореживали и без того и без того едва державшееся гражданское население.

К тому времени, когда всё закончилось, цивилизации как таковой больше не существовало. Остались лишь миллиарды людей, умиравших от радиоактивных осадков и свирепствовавших инфекций.

Именно так, как вы, вероятно, уже знаете, закончился мир.

Не тихим хлопком, а огромным, мать его, БАБАХОМ!

Как я уже говорил, всё это время я находился в Янгстауне.

Моя жена умирала от лучевой болезни, а эпидемия холеры каждую неделю уносила в могилу тысячи людей из-за санитарии, которая была уже не просто плохой — её вообще не существовало. Вот где я был. Прятался в нашей квартире и ждал, когда заболею сам.

И тогда это произошло.

Однажды ночью я сидел при свече, забаррикадировавшись в квартире вместе с трупом жены, пока по улицам внизу бродили стаями безумцы, убивая и погибая, и решил покончить со всем. У меня был нож. Я собирался вскрыть вены.

Помню, каким подавленным себя чувствовал, каким сломленным и измученным из-за того, что эти ёбаные поджигатели войны и политики разорвали мир на части. Я прижал лезвие к запястью и услышал шипение, словно открылся газовый клапан.

А затем ясный, властный голос произнёс прямо у меня в ухо:

— Ты хочешь жить? Хочешь процветать? Готов ли ты сделать всё необходимое, чтобы это обеспечить?

Это была Фигура.

Тогда я её не видел. Только слышал голос, объяснявший, как всё должно произойти, к чему всё должно прийти. Дальнейшее вы знаете: как меня насильно загнали в команду по расчистке, как мы с Очкариком бежали, как в Кливленде встретили Джейни и как после первой жертвы я начал выбирать.

Но что же такое Фигура?

В Милуоки к моей шайке примкнул один очень умный человек. Его звали Прайс, и до того, как крах цивилизации превратил его в хищника, он был каким-то математиком. Насчёт моего приятеля у него имелось несколько теорий.

Прайс говорил, что Фигура — воплощение абсолютного космического хаоса, нечто, рождённое ядерным делением и перенасыщением плутонием в самой плавильной печи творения. Нечто, чего не существовало, пока радиация не призвала его к жизни, не дала тело, разум и характер — если врубаетесь, о чём я. По сути, призрак, появившийся на свет из термоядерной утробы, сверхзаряженный поток разумного излучения.

Новый дьявол для нового мира.

Во всяком случае, именно так он мне объяснил, и, пожалуй, в этом было не меньше смысла, чем в любой другой версии. Случайная совокупность частиц, которая под воздействием колоссального радиоактивного заражения организовалась, обрела связность и стала органической — за неимением лучшего слова.

И давайте признаем: как бы безумно это ни звучало, именно это страшилище долго ждало своего рождения. Всё необходимое уже существовало: бочки с радиоактивными отходами, активные зоны реакторов, хранилища нестабильных изотопов.

Всё просто лежало и ждало, когда появится на свет.

Так же, как неорганические вещества азойской Земли когда-то ждали, чтобы стать жизнью.

Я всегда задавался вопросом, почему Фигура является только в полнолуние. Иногда в другие ночи я мог мысленно говорить с ним — или с этим существом, — но лишь в полнолуние оно приходило за очередной трапезой. Я считал, что причина кроется в чём-то непостижимо эзотерическом и мистическом, сверхъестественном, чего мой маленький жалкий мозг никогда не сможет понять.

Но у Прайса была теория и на этот счёт.

В сущности, трудно было найти тему, на которую у него не имелось бы теории. От женских оргазмов до брачных циклов кузнечиков — по любому вопросу Прайс высказывался предельно определённо. Он был из тех людей, которые на свою беду слишком умны.

Я пытался спорить с ним о нескольких вещах, но быстро понял, что это ошибка. Рядом с ним я чувствовал себя полосатой обезьяной, барахтающейся в собственном дерьме. Он был профессиональным спорщиком и сразу подсекал меня под колени, оставляя ощущение, что я тупой, раздражённый и чертовски необразованный.

В основном раздражённый.

Потому что он, кажется, никогда не считал меня равным. Я был для него скорее забавой — милым щенком, который научился не мочиться на мебель, но никак не достойным интеллектуальным собеседником.

Так или иначе, на тему полнолуния у Прайса тоже имелась теория.

И, как всегда, он изложил её в форме лекции.

Он сказал, что, если изучить весь пласт фольклора и традиций, связанных с Луной — а он, разумеется, изучил, — можно заметить несколько любопытных общих закономерностей. По его словам, Луна издавна обладала способностью будоражить человеческий род. Она сводила мужчин с ума, управляла менструальными циклами женщин и неизменно имела религиозное значение.

Для многих первобытных народов Луна была богиней, создательницей времени и пространства, вместилищем душ умерших и ещё не рождённых людей, ожидающих нового воплощения. Эта Лунная богиня управляла циклами творения, плодородия и смерти. Поэтому древние календари так часто основывались на лунных фазах и женских менструальных циклах, почти совпадавших по продолжительности.

Луна правила не только приливами и отливами, но также жизнью людей и животных, возрождением и размножением. Поэтому когда-то шотландские девушки выходили замуж только в полнолуние, а некоторые растения можно было сеять лишь под её сияющим оком. Говорили, что ведьмы низводят Луну, а демонов и духов-помощников призывают лишь в эту благословенную ночь.

Большая часть этого, разумеется, была суеверием. И всё же, говорил Прайс, в основе всего лежало зерно истины. Геомагнитное притяжение Луны ощутимо воздействовало на все живые существа и их индивидуальные электромагнитные поля. Возможно, именно в периоды наибольшего влияния — во время полнолуния — открывались двери, которые в другие ночи оставались запертыми.

Возможно, ведьмы и впрямь призывали демонов и безымянных чудовищ. Возможно, по своему происхождению и составу эти существа были похожи на Фигуру. Те же геомагнитные силы, которые дарили плодородие посевам и женщинам, могли создавать идеальные условия для физического проявления чего-то вроде Фигуры, позволять ей использовать космическую и лунную энергию, чтобы обрести материальность.

Всего лишь очередная теория.

Но мне она понравилась.

Как я уже говорил, Прайс был умным человеком.

Думаю, он был совершенно прав — и насчёт влияния Луны, и насчёт самой природы Фигуры.

Решив, что все учёные и теоретики любят проверять собственные гипотезы, я предоставил Прайсу такую возможность. Провёл небольшой контролируемый эксперимент собственного изобретения.

Отдал его Фигуре.

9

Когда мы закончили есть, оставалось только ждать.

День тянулся невыносимо долго. Мы ждали темноты и восхода Луны, чтобы я мог призвать Фигуру. Я проделывал это больше раз, чем хотел бы признать, но каждый месяц, каждое полнолуние и всё, что за ним следовало, словно наполняли мой живот иглами.

Я не мог расслабиться.

Вообще ничего не мог делать.

Только ждать, когда взойдёт Луна.

Возможно, потому, что боялся: однажды Фигуре не понравится предложенная мной еда, не придётся по вкусу накрытый стол, и она потребует чего-нибудь более экзотического и сытного.

Всех нас.

Мне бы это не понравилось.

Мне вообще ничего из этого не нравилось.

Я не гордился тем, во что превратился, — рабом этого ужаса.

Но какой у меня был выбор?

Сколько бы мы продержались без защиты Фигуры? Если бы нас не прикончили безумцы или мутировавшие звери, это сделали бы Дети.

К закату, думаю, мы все были на взводе.

Карл, как обычно, почувствовал напряжение и изо всех сил попытался оживить компанию, рассказывая похабные анекдоты.

Не сработало.

Джейни пребывала в глубоком унынии, Микки всё ещё изнывала от желания, а что творилось со мной — понятия не имею.

Микки не могла отвести от меня глаз.

Я прекрасно видел, что у неё в глазах. Она знала: Фигура приближается, и одна эта мысль была для неё прелюдией. После жертвоприношения она уже не сможет себя сдерживать. Ей захочется как следует потрахаться.

Со мной.

В нашей маленькой компании всё приближалось к критической массе, и я, похоже, ни черта не мог сделать, чтобы предотвратить взрыв.

Примерно тогда, когда я уже собирался призвать старого приятеля, ко мне подошла Микки. Я стоял, наблюдая, как угасает свет, и чувствовал в животе знакомую тошноту, которая всегда появлялась перед приходом Фигуры. Микки прикладывалась к фляжке с бурбоном, и, возможно, мне следовало её остановить.

Она подошла вплотную и попыталась меня поцеловать, прижимаясь тазом. Я велел прекратить, а эта безумная сучка опустилась на колени прямо перед всеми и принялась расстёгивать мне штаны.

Карл расхохотался.

Джейни пришла в ярость.

— Прекрати, — сказал я Микки. — Хватит.

— Разве ты не хочешь, чтобы тебе отсосали, Рик? — спросила она, буквально исходя похотью. — Давай, позволь мне взять твой член в рот.

Я оттолкнул её.

Какой бы привлекательной она ни была, в тот момент Микки вызывала у меня отвращение. Сучка во время течки. Животное, которому плевать, что оно делает это на глазах у толпы.

— Пожалуйста, Рик.

— Да прекрати ты, чёрт возьми.

Но Карлу всё нравилось.

— Иди сюда, Микки, я дам тебе отсосать, — сказал он, расстёгивая штаны и вытаскивая член, который твердел прямо у нас на глазах.

Микки сразу же набросилась на него.

То есть я понимаю, цивилизации пришёл полный конец. Она подошла и принялась сосать ему прямо перед нами. Карл, разумеется, наслаждался, я лишился дара речи, а Джейни…

С каждой секундой она возмущалась и злилась всё сильнее.

Наконец она вскочила.

— Хватит! С меня хватит этого дерьма! Вы меня слышите? Хватит!

Но голова Микки продолжала двигаться вверх-вниз, Карл стонал, и именно в этот момент я почувствовал, как вокруг нас что-то изменилось.

Воздух стал тяжёлым, затрещал статическим электричеством. Раздался внезапный вибрирующий рокот, и всё заполнил удушающий запах озона.

Фигура приближалась.

Но я её не призывал.

Она поднялась возле костра — вихрь визжащей материи, чёрной, гудящей, яростной и вращающейся. Заряженное облако радиоактивной пыли, обломков и чистой силы. Стихийный сгусток разумных электронов, гнева, разрушения и голода. Выше и шире человека. От неё несло спёкшейся проводкой и плавящейся сталью, кордитом и жаром литейных печей.

— Забери… забери выбранных! — крикнул я, совершенно обезумев от страха.

Я всегда боялся, когда она появлялась.

Но теперь — сильнее обычного.

Я её не звал. Не сосредоточивался на её образе, не вызывал её из термоядерной печи, в которой она родилась.

Фигура замерла, сверкая светящимися искрами и электрическими дугами. Из бури атомного мусора глядели два красных глаза с хищной насмешкой. Шум, который она издавала — скрежет металла, вой урагана, бульканье кипящих котлов, — был таким громким, что приходилось кричать.

Когда она двигалась, гудение усиливалось, а окружающая её оболочка начинала вращаться быстрее.

И сейчас она направлялась прямо ко мне.

В последнее мгновение, когда я уже кричал, я ощутил её обжигающий, испепеляющий жар — словно оказался слишком близко к плавильной печи, полной расплавленной стали. Фигура находилась ещё в десяти футах, но этого хватало, чтобы кожа запекалась, а брови обгорали.

Я рухнул на землю.

Зато теперь хотя бы кое-что понимал.

Понимал, что чувствовали остальные. Какой ужас испытывали, когда их ошпаривала и сжигала эта мерзость, обращая в пепел и угли своим поцелуем.

Но Фигура отвернулась от меня и двинулась к связанным жертвам с кляпами во рту. Бедный безумный старик и мальчишка могли только смотреть на неё широко раскрытыми, обезумевшими глазами, пока их втягивало в эту живую печь, в пульсирующий ядерный реактор.

Когда Фигура забирает человека, всё происходит быстро.

Их засосало внутрь, вобрало, высосало, разложило на части — а затем извергло с другой стороны. Когда тела втягивались, Фигура вспыхивала, словно фосфор, словно ослепительное колдовское пламя. Пока она их ассимилировала, разглядеть удавалось немного, но, если не отводить глаз, можно было увидеть отдельные мгновения.

Иногда тела разрывало, словно мясо в вакуумной камере, и в бурлящем радиоактивном смерче мелькали кровь, ткани, конечности, органы и бог знает что ещё. Думаю, она разбирала их на субатомном уровне, превращала в частицы, поглощала электромагнитные поля и сами связи, удерживавшие молекулы вместе.

Получив желаемое — а это, поверьте, занимало секунд десять, — Фигура снова собирала их, соединяла и выплёвывала с другой стороны.

Но никогда не такими, какими они вошли.

Дымящиеся, почерневшие груды, часто анатомически обезображенные. Я видел руки, растущие из спин, головы, торчащие из животов, тела, вывернутые и перестроенные после молекулярного распада и нового соединения.

А иногда, когда Фигура забирала двоих сразу, они выходили такими, как сейчас: дымящаяся, искрящаяся масса расплавленного воска, из которой во все стороны торчали кости. Атомы старика и мальчика перемешались, как у мухи и учёного в том старом фильме.

Слипшаяся масса довольно быстро остыла.

Их сплавило в одно целое, словно пластмассовых солдатиков, которых нагрели и сдавили вместе.

Отвратительно.

Мерзко.

Микки смотрела заворожённо, а член Карла сморщился и выскользнул у неё изо рта. Джейни просто сидела, и глаза у неё блестели, как кварц.

От тел исходила чудовищная вонь, а от одного взгляда на Фигуру хотелось выцарапать себе глаза, прежде чем окончательно сойдёшь с ума.

Но больше всего меня тревожило другое.

Я её не призывал.

Это сделал кто-то ещё.

Выбор делал уже не я.

А поверьте, всё моё самолюбие, весь образ мыслей были намертво связаны с властью, которую давало право выбирать. И вдруг я оказался пустым, маленьким и слабым.

Будто проснулся и обнаружил, что член и яйца отрезали, а на их месте повесили табличку: «Очень жаль, приятель».

Вот именно так.

Только в квадрате.

Я сидел на заднице и смотрел на Джейни.

И тогда понял.

Понял, что это она управляет Фигурой.

— Джейни! — закричал я.

Она взглянула на меня, словно я был чем-то извивающимся и отвратительным, выползшим из гнилого мяса. Она меня ненавидела. Презирала.

Я предал её доверие.

— Ты удивлён, Рик? — спросила она. — Правда удивлён? Ты никогда не делал выбор. Его делала я. Всегда.

Я понял, что это правда.

Да, Фигура заговорила со мной в Янгстауне, научила выживать и объяснила, что делать. Но лишь после того, как я добрался до Кливленда и встретил Джейни, она начала требовать жертв.

Только тогда всё и началось по-настоящему — с того старика.

Я думал, что всё устроил я. Очкарик тоже так считал.

Но мы оба ошибались.

Фигура привела меня к Джейни, потому что именно Джейни обладала силой её призывать. Фигура знала: ради собственной жизни Джейни никогда не отдаст ей человека.

Но отдаст ради других.

Особенно ради меня.

И она делала это снова и снова, совершая нечто совершенно противное самой её природе.

Потому что любила меня.

И всё ещё любила.

Только теперь моя измена извратила эту любовь, превратила её во что-то злобное и безумное.

Фигура забрала Карла и Микки.

Она двигалась так быстро, что они даже не успели закричать.

Их втянуло внутрь, разобрало, изменило, кое-как собрало заново и выплюнуло сплавленной, пылающей массой. Рассказывать об этом дольше, чем всё происходило на самом деле.

А когда их не стало, Джейни посмотрела на меня с абсолютной ненавистью.

А затем…

Затем сама бросилась в этот вихрь разрушения, в тварь, рождённую реакторами-размножителями и атомными крематориями, в живую цепную реакцию термоядерных отходов.

Я закричал, когда она появилась с другой стороны — дымящаяся, шипящая, потрескивающая.

Насытившись, Фигура ослабла, расфазировалась и исчезла.

И я остался один.

Совершенно один.

10

С тех пор я один.

Это случилось две недели назад, и с тех пор мне приходится жить с несколькими истинами, от которых я среди ночи просыпаюсь дрожащий в холодном поту.

Одна из них: я никогда, ни единой секунды не управлял Фигурой.

Это всегда была Джейни.

Полагаю, у неё имелся какой-то дремавший психический дар. Возможно, наследственный. Кто знает?

Другая истина заключается в том, что теперь Фигура не принимает тех, кого выбираю я.

И всё же в этом месяце она снова придёт, как приходила каждый месяц.

Но единственная жертва, которую она примет, — я.

Так Джейни мне отомстила: обрекла на боль, ужас и безумие ожидания, пока явится эта безымянная тварь… потому что ждать труднее всего, как пел Том Петти.

Но больше я ничего не могу.

Только ждать и вспоминать Джейни. Как хорошо было держать её в объятиях. Как её лицо ложилось в мои ладони. Как кожа всегда пахла сиренью и солнечным светом, закупоренным в бутылках.

Вот о чём я думаю.

О её лице и глазах. О том, как ощущалось её тело подо мной. О её губах на моих губах и запахе волос.

Я знаю, что любил её.

И знаю, что она любила меня.

Но ещё я знаю, что происходит, когда такую любовь предают. Нежное тепло и горная прохлада превращаются в чистую, свирепую ненависть.

В ненависть, подобную кислоте, которая растворит всё, чем я являюсь, и не оставит ничего, кроме покачивающихся в ней отполированных белых костей.

Поэтому я жду.

Жду Фигуру.

Жду, когда стану последней — и самой заслуженной — жертвой.

Перевод: Sansa

Послесловие к «Атомным ужасам»

Tim Curran, "Atomic Horrors Afterword", 2023

Подобно человеку, который только что нажал кнопку и тем самым запустил ядерное уничтожение, климатическую катастрофу и, вполне возможно, конец человеческого рода, я спрашиваю себя: зачем я это сделал? Зачем написал эти рассказы? Работа над ними потребовала погрузиться в по-настоящему мрачные темы, и самым тяжёлым стали подробные свидетельства людей, переживших атомные бомбардировки Нагасаки и Хиросимы, — японцы называют их хибакуся. Материал был по-настоящему мучительным. Я даже не стану рассказывать, какие кошмары мне снились, когда голова была забита всем этим.

Ответ на собственный вопрос таков: я написал эту книгу, потому что а) это предложил мой издатель и б) трудно представить более ужасную ситуацию, которая — в моём вымышленном мире — могла бы привести к событиям этих рассказов.

Когда я был ребёнком, ещё в семидесятые, до того как холодная война якобы закончилась, мы смотрели фильм о ядерной войне — да, настоящий фильм, плёнку заряжали в проектор. Наверное, всё там было изрядно приглажено, но он прочно засел в моём воображении, и мне приснился страшный сон, в котором горело небо. Я его так и не забыл.

Впрочем, это не помешало мне посмотреть все до единого фильмы пятидесятых об атомной бомбе, до которых только удалось добраться: «Паника в нулевом году», «Мир без конца», «День, когда Земле пришёл конец» и так далее. А ещё — фильмы о чудовищах, порождённых радиоактивными осадками: «Они!», «Чудовище с глубины 20 000 саженей», «Гигантский бегемот», «Годзилла» и прочие. Я смотрел даже картины без монстров: «На берегу», «Вторжение в США» и «Целуй меня насмерть» — в финале последней появляется самая ужасающая сущность, какую только можно вообразить; пожалуй, ближе всего кинематограф когда-либо подходил к лавкрафтовскому «Цвету из иных миров». Позже меня, как и всех остальных, травмировал фильм «На следующий день», а особенно два жутких британских фильма — «Военная игра» и «Нити». «Нити» я пересмотрел перед тем, как писать эти рассказы, и фильм ничуть не утратил своей способности выбивать из равновесия.

А когда я не смотрел подобное, то читал — в комиксах и романах. Подростком я запоем прочёл «З — значит Захария» О’Брайена, «Увы, Вавилон» Фрэнка, «Долину проклятий» Желязны и ещё добрых два десятка подобных книг. Стоит добавить: если вам доводилось читать мой постапокалиптический роман о байкерах вне закона «Cannibal Corpse, m/c», то в моём Джоне Слотере вы наверняка заметили немало от Чёрта Таннера Желязны.

Проблема этих фильмов — особенно снятых в пятидесятые — заключалась в том, что они редко дотягивали до своих кричащих эксплуатационных афиш. Отсюда и эти рассказы, которые в том или ином виде уже давно бродили в моём воображении. Так что, если вам интересно, вот несколько слов о каждом из них. Можете спокойно пропустить эту часть, если подобные подробности вас не занимают.

«Плавильная печь» — Что ж, с чего-то надо было начинать. Мне хотелось чего-то, что сразу затянет читателя в ужас происходящего, и этот рассказ справляется довольно хорошо. Я задумал — хе-хе, можно сказать, зачал — Мерзость (Антихриста, демонического младенца — называйте как угодно), которая рождается в тот самый момент, когда падают бомбы. После этого писать было легко.

«Эпицентр» — Так называемых препперов и выживальщиков я всегда считал в основном идиотами. Серьёзно: вы выживете — и попадёте куда? В новый каменный век? Вы хоть представляете, каково это будет, если не считать фантазий в духе Чака Норриса? Я взял одного из таких типов: война окончательно перекосила ему мозги, хотя и до неё с реальностью он дружил не особенно. Он считает себя крутым ублюдком, но понятия не имеет, насколько на самом деле безобиден, пока не встречает отца выживших.

«Повелитель мух» — А вот ещё одна проблема. Вы выжили, вот только большая часть мировых запасов продовольствия чудовищно заражена. Как долго, по-вашему, можно протянуть на консервах и армейских сухпайках? Рано или поздно придётся есть то, что окажется под рукой. Особенно если вы заперты в подвале, медленно умираете от голода и уже сходите от него с ума.

«Крысоловка» — «Крысиная трилогия» Джеймса Герберта — одна из моих любимых постыдных слабостей, особенно вторая книга, «Логово». Я никак не мог написать о последствиях ядерного уничтожения и обойтись без крыс-мутантов. Мне нравится идея разумных крыс, пытающихся истребить уцелевших людей. Забавная ирония.

«Части куклы» — Так ли уж трудно поверить, что один из выживших может оказаться телекинетиком с перекошенными мозгами и болезненной фиксацией на мамочке? Возможно. Но моя кладбищенская кукла Аделия стала отличным средоточием его вырожденного мира и всех, кто оказался в нём заперт.

«Чёрная вдова» — Да, гордиться тут нечем: я обожаю рассказы о пауках-мутантах. Мне приглянулась идея, что беременная жена Мейера сольётся с пауком-мутантом посреди ядерной пустоши. А её дети — её ужасные, ужасные дети, квакающие, как жабы…

«Червячий помёт» — Мир бродяг завораживает меня с тех пор, как я прочитал роман Уильяма Кеннеди «Чертополох». По нему сняли фильм, но книга нравится мне настолько, что экранизацию я смотреть не стану: уверен, они всё просрали. Эти люди живут в нашем мире, но одновременно совершенно ему не принадлежат. Меня заинтересовала мысль, что они могут пережить ядерную войну. А поскольку пьют они по-чёрному, идея червя в бутылке возникла почти сразу. Очень особенного радиоактивного червя.

«Радиоактивные осадки» — Это своего рода душещипательный рассказ сборника. Мне нравился Джордж. Мне нравился Рэд. Мне нравились их отношения. То, что сущность в облаке сделала с беднягой Рэдом, было жутко, но писать об этом было весело. Когда существо, которому доверяешь, превращается в чудовище, что с ним делать? Поступаешь, как Джордж, ради общего блага: убиваешь того, кого любишь больше всего.

«Рожденный в могиле» — Я много лет хотел написать этот рассказ. Первоначальную идею я нацарапал в блокноте под названием «Малыш»: маленькое чудовище нападало на женщин и разоряло их утробы, потому что одна такая утроба произвела на свет его самого. Но эта версия мне нравится больше. Это рассказ ужасов, хотя в самой его сердцевине — чёрная комедия.

«Смерть мозга» — Как и в случае с крысами, я знал, что обязательно должен написать рассказ о мозге-мутанте. Сюжет пришёл мне в голову, когда я читал рассказы о мозгах из комиксов ужасов пятидесятых: «Дрожащий мозг» и «Мозги-летучие мыши с Венеры». Оба весьма занимательны. Хотя чудовищным мозгам в литературе ужасов уделяют несправедливо мало внимания, в кино и старых телесериалах их хватает. В кино — всевозможные версии «Мозга Донована», «Мозг с планеты Ароус» и великолепный «Дьявол без лица». Я бы с удовольствием добавил к ним кинематографическую катастрофу под названием «Они спасли мозг Гитлера», но, увы, спасли они всю его голову. На телевидении жанр достойно представлен экранизациями рассказа Роальда Даля «Уильям и Мэри» в сериалах «Way Out» и «Непредвиденные истории», а также серией «Мозг полковника Барэма» из оригинальных «За гранью возможного». В общем, этот список даёт некоторое представление о том, какой дурдом обычно творится у меня в голове. Мне понравилась идея чудовищных мозгов с червеобразными щупальцами, доводящих своих жертв до нескончаемого оргазма.

«Крабовое мясо» — Раз уж я взялся за мозги и крыс, то, разумеется, просто обязан был добавить крабов — под влиянием Гая Н. Смита и кормановской «Атаки крабов-монстров». Подростком я читал романы Смита о крабах и обожал их. А фильм Кормана в мои младшие школьные годы снова и снова показывали субботними днями по детройтскому Пятидесятому каналу. Я позаимствовал кое-что у обоих, особенно у кормановских крабов, поглощавших не только плоть, но и личности. Это стало ключом к Вики. Обожаю концовку этого рассказа.

«Невеста термитов» — Помню документальный фильм о природе, создатели которого с помощью крошечных камер забирались внутрь стен особняка в Луизиане, кишевшего термитами. Это было ужасно. Королева представляла собой огромный раздутый мешок с яйцами. Она была настолько толстой и беременной, что рабочие таскали её с места на место, пока конечности не превратились в бесполезные рудименты и не стёрлись окончательно. Брюшко пульсировало от чудовищной копошащейся жизни внутри. Да, здесь определённо скрывался рассказ ужасов — и он тут же всплыл в сознании, когда я собирал эту книгу.

«Сросшиеся» — Этот рассказ просто возник у меня в голове, происхождение неизвестно. Злая кукла-паразит и маленькая девочка — организм-хозяин — как раз из тех вещей, которые приходят в голову мне и моему больному мозгу. Вероятно, потому, что я люблю читать о насекомых и странных симбиотических отношениях, которые связывают их друг с другом и с природой в целом.

«Маленькие чудовища» — Мне пришло в голову, что будет забавно оставить одного человека нормального размера, а всех остальных уменьшить, превратив в маленьких кровожадных дикарей. Своего рода перевёртыш привычного сюжета, где нормальные люди оказываются крошечными существами в мире злобных гигантов.

«Фигура» — Этот рассказ много лет назад был опубликован в Dark Animus, великолепном австралийском малотиражном журнале. Те, кто читал мой постапокалиптический роман «Biohazard», несомненно, заметят очевидное сходство между этим рассказом и романом. Что ж, «Форма» появилась раньше. По просьбе одного издателя я развернул её в «Biohazard», но позднее тот уже не смог втиснуть книгу в свой издательский график. Ха! Ирония!

«Полынь» — Если в этой книге и есть предтеча всех остальных рассказов, то это она. Впервые «Полынь» была опубликована издательством Elder Signs Press в антологии «Horrors Beyond 2» в 2007 году. Катастрофа на Чернобыльской АЭС, без всяких сомнений, была современной историей ужасов. Перед работой над рассказом я прочитал несколько подробных материалов о ней. Когда я узнал, что раскалённую активную зону реактора захоронили на городском кладбище, всё встало на свои места. Не требуется особенно богатого воображения, чтобы понять: сущность из радиоактивной тёмной материи, вероятно, была Азатотом.

Ну вот и всё. Вся информация, которую стоит знать или которую я ещё способен вспомнить. Я и мои монстры хотим поблагодарить вас за то, что вы купили эту книгу и прочитали рассказы. Ещё я хотел бы поблагодарить Джо Мори из Weird House за то, что выпустил её. По-моему, книга стала хорошим дополнением к моему предыдущему сборнику «Ужасы войны». Если смогу — и если всё ещё буду над землёй, а не под ней, — появятся и другие.

Будем надеяться.

Перевод: Sansa