Он стоит у входа в офис когда я выхожу.

Вижу его сразу, высокий, в темном пальто, с букетом цветов. Стоит спокойно, возле своей дорогущей машины, как будто так и надо. Наглости хватает же…

Что-то острое поднимается от живота вверх. Злость, а еще боль та самая тупая предательская боль которую я уже знаю слишком хорошо.

Опускаю взгляд и иду мимо.

Он не окликает. Не бежит следом как в кино. Просто делает два шага, берёт меня за плечи, мягко но твердо, и разворачивает к себе. Я смотрю на него снизу вверх и ненавижу себя за то что сердце при этом всё равно екает.

— Яна. Смотри на меня. Что случилось?

Не вопрос. Требование. Он умеет вот так… говорить тихо и чтобы невозможно было не услышать.

Смотрю на него. На это лицо которое я за две недели выучила наизусть, морщинки у глаз, твёрдые губы, взгляд который умеет быть и тёплым и стальным. Дышу ровно. Или делаю вид.

— Отпустите меня, — говорю я.

— Объясни что происходит.

— Отпустите, — повторяю я и вырываюсь из его рук. Отступаю на шаг. — Цветы отнесите своей жене, Роман Игоревич.

Тишина.

Я вижу как он дергается. Едва заметно, на долю секунды, но я вижу. И вот это движение, эта секундная растерянность которую он тут же убирает с лица говорит мне всё.

— Значит есть, — говорю я. — Жена есть.

Он молчит секунду.

— Да, есть, — спокойно говорит он.

Что-то внутри меня ломается, не громко, не с треском, а тихо, как ломается что-то хрупкое когда на него давишь слишком долго. Два слова и всё…

Две недели цветов и выставок и кофеен в переулках, две недели когда я начинала верить что может быть всё будет по-другому и два слова которые перечеркивают всё это.

Я позволила себе. Открылась, совсем немного, осторожно, как открывают окно в ненадежную погоду. И вот погода оказалась именно такой.

Сначала Антон. Теперь Роман. Видимо я умею выбирать.

— Все вы одинаковые, — говорю я. Голос не дрожит и это единственное за что я себе сейчас благодарна. — Все. До. Одного.

Разворачиваюсь и иду.

— Яна, — говорит он за спиной. Голос холодный, жёсткий, совсем не тот которым он говорил со мной последние две недели. — Это не то что ты думаешь. Если хочешь знать правду, стой и слушай. Если не хочешь — уходи.

Я останавливаюсь.

Стою спиной к нему. Считаю секунды. Слышу как бьётся сердце, громко, не в ритм, как будто тоже не знает что делать.

Оборачиваюсь.

— Объясните, — говорю я. — Объясните мне зачем вы приходили сюда каждый день с цветами. Зачем выставки и концерты и кофейни в переулках. Зачем вы запомнили про карты и детские атласы. Объясните всё это! Я слушаю!

— Ты дорога мне, Яна, и я действительно хочу быть с тобой. А жена… Мы давно не живём как муж и жена, — говорит он ровно. — Уже много лет. Это брак только на бумаге.

— Брак на бумаге, — повторяю я — Вот как это теперь называется? У Антона тоже были обстоятельства и причины и всё такое. Оказывается у женатых мужчин всегда есть очень убедительные объяснения. Я просто не знала…

— Яна, это разные вещи.

— Одинаковые, — говорю я. — Абсолютно одинаковые. Женатый мужчина который говорит что жена не считается. Это называется одним словом и оно мне очень хорошо знакомо. Это предательство!

— Выслушай меня, Яна! Просто выслушай…

— Нет, — говорю я. — Не хочу. Я для вас тоже ничего не значила, правда? Интересная история. Необычная женщина на курорте, одинокая, растерянная. Помогли, поухаживали, цветы принесли. Приятно провели время. Я понимаю. Правда понимаю. Всего хорошего, Роман Игоревич.

— Это неправда, — говорит он резко.

— Не подходите ко мне больше, — говорю я.

И ухожу.

Он не идёт следом. Не окликает.

Я иду по улице. Не оглядываюсь. Ногти впиваются в ладони. Горло сжато так что каждый вдох дается с усилием. Где-то внутри открывается пустота, большая, холодная, неуютная пустота.

Я говорю себе что всё правильно. Что лучше сейчас чем потом. Что я сильная и справлюсь и что незачем было вообще открывать это окно в ненадежную погоду.

Не очень помогает.