Сузеньос улыбался во тьме, касаясь ноющей щеки.

В том, что он сдался клинку Кидан, ощущалось какое-то странное облегчение – даже если дом делал его уязвимее, чем пытки Лусидио. От этой мысли заныли шрамы на пояснице. Теперь он не мог видеть сквозь тьму, и человеческие уши не слышали происходящего наверху. Самсон выдавал свои секреты или терял самообладание? Дыхание то учащалось, то затихало. Ощущение каменного пола под ногами притупилось. Он больше не чувствовал ни одной занозы, ни единой пылинки. Словно погрузился под воду.

По крайней мере, здесь нет зеркала. Не видно, насколько низко он пал.

Долго так не протянешь. Сузеньос выдерживал не дольше семи часов, стоя на коленях в обсерватории.

Когда дверь подвала снова открылась, в глазах Самсона не было света. Сузеньос не знал, куда пропало всегда окружавшее его мальчишеское сияние. Иногда воспоминания подшучивали над ним, превращая друга, которого он знал с семи лет, в призрака замка, какую-то выдуманную историю. Слишком много ролей они сыграли за эти годы.

Слуга и принц – когда-то. Стражник и император. Теперь – вампир и человек.

– Ты наконец победил. – Голос ни разу не подводил Сузеньоса, даже если сбивалось сердце. – И увидишь поверженного императора. Я правда впечатлен твоей решимостью разрушить мою жизнь. Все так, как ты представлял?

Шрам на шее Самсона дергался каждый раз, когда улыбался Сузеньос – и поэтому улыбался он часто. Казалось, любая его радость – даже поверхностная улыбка – по-настоящему задевала Самсона. Ухмылка Сузеньоса стала шире, лицо Самсона омрачилось еще сильнее.

– Ты продолжаешь, – рявкнул Самсон. – Говоришь так, будто мир должен склониться перед тобой.

– Не забывай про ангелов.

– Избалованный предатель-принц! – прорычал Самсон. – Твой отец был зверем, но по крайней мере держал свое слово.

Улыбка Сузеньоса дрогнула, и Самсон, словно гончая, сразу учуял и ухватился за ничтожную обиду, которую нанес. В этом главная проблема старой дружбы. Друзья никогда не забывают, что в тебе исцелили, и способны разбередить старую рану одной царапиной. Именно поэтому нужно поскорее избавиться от Самсона. Сузеньос никогда не станет для него достойным, закаленным и сильным противником, как сейчас. Для Самсона он навсегда останется человеческим мальчишкой, боящимся отца.

И этот мальчишка никогда не сможет победить.

– Отец всегда советовал высечь тебя кнутом, – ответил Сузеньос ледяным тоном. – Я не такой, как он.

Взгляд Самсона изумленно скользнул по его лицу.

– Ты думаешь, что спас меня?

– Я спас тебя.

Металлическая рука звякнула – согнулись пальцы.

– Когда? Тебе не показалось странным, что я перестал бегать по дворам? Я знал, ты следил за мной, завидовал моей скорости с тех пор, как я опозорил тебя на празднике Ганны. Ты не задавался вопросом, почему несколько месяцев я еле носил еду на твои пикники?

Сузеньос прищурился.

– На тебе не было ни шрама.

– Мои ноги, – прорычал Самсон, и его красные зрачки сверкнули у прутьев, – были разорваны в клочья. Стражники твоего отца сказали, это из-за того, что я носился и мешал отдыхать. Но все знали истинную причину. Следующую гонку ты выиграл – злорадствовал мне и лучезарно смотрел на отца, словно покорил гору. Ты знал о его поступке, но не сделал ничего. Потому что ты всегда был трусом. Всегда.

Сузеньос не посчитал нужным скрывать ярость – невыносимый холод ушел, и стены плавились, как лава.

– Но она заметила. – Зрачки Самсона слегка потускнели.

Сузеньос понял, о ком речь: голос Самсона стал мягкой землей, где глубоко зарыто семя его прежнего «я».

– Талаа пришла исцелить мои горящие ноги, пока ты торжествовал.

Воспоминания то появлялись, то исчезали – Сузеньос помнил только ликование своего народа, прилив адреналина. Он не обернулся посмотреть, куда делся Самсон. И его невеста. Ему было все равно. Отец наконец похвалил его после обвинений в смерти матери и нескольких месяцев молчания, и он хотел как можно дольше греться в лучах одобрения.

Самсон фыркнул, его голос снова окаменел.

– Ты знал, что не сможешь защитить ее. Ни от отца. Ни от того леса.

– Тогда я был человеком.

Самсон в мгновение ока влетел в камеру и схватил Сузеньоса за воротник – лицо вампира оказалось совсем близко.

– Можешь цепляться за это оправдание до конца своей жалкой жизни. Но никакое бессмертие, никакая сила не сотрут содеянного тобой в том лесу.

С того дня, как умерла Талаа, его старый друг ни разу искренне не улыбался и не смеялся. Самсон не только винил Сузеньоса в ее смерти, но и не мог простить радости, обретенной после Талаы.

Он не успокоится, пока не убедится, что Сузеньос больше никогда не сможет смеяться.

Самсон – его порождение, друг, которого нужно убить раз и навсегда. Но даже сейчас он видел несуществующий проблеск старого друга, с которым они вместе убивали разбойников и напивались до головокружения. С бессмертием появилась надежда, что годы вернут утраченное, растопят ненависть и помогут Самсону его простить.

Глупость.

Самсон верил только в общую боль, общее горе, общие муки. Даже в детстве Сузеньос замечал расчетливую жестокость Самсона. Деревенский мальчишка, обрызгавший его сточной водой, молил о пощаде, но Самсон окунул голову парня в мочу и держал, пока тот ее не проглотил. Когда лорд соблазнил и бросил его сестру, Самсон два года строил козни, плел интриги и разбил сердца трех сестер этого лорда. Он стал жесток, одержим идеальными, справедливыми наказаниями. Желанием восстановить равновесие. И никто в этом мире не причинил Самсону больше боли, чем Сузеньос.

Наказание Сузеньоса не прекратится, и оно будет беспощадным, как кнут.

Поэтому он был готов к случившемуся дальше. Он готовился десятилетиями. Удары кулаков о плоть – острое осознание собственной слабости вколачивалось в него снова, и снова, и снова. Самсон может избить его до переломов, но Сузеньос никогда не доставит ему удовольствия криком. Он всегда умел абстрагироваться от физической боли, уходить в безопасное место в глубинах сознания.

В первый раз он сделал это в тринадцать лет, цепляясь за мертвое тело матери. Ассасины обошли охрану и пробрались в главный замок. Мать схватила его за руку и спрятала в туннелях, но нападавшие тоже знали о тайных ходах. Мать приняла предназначенный ему клинок в свою грудь. Он никогда не забудет этот звук – словно давят кулаком масло. Он держал ее в том заросшем паутиной туннеле, стряхивая пауков с ее тела. Несколько утонули в крови.

Отец так и не простил ему, что он выжил.

В следующий раз ему было девятнадцать, и он заблудился в лесу с Талаой. Там была гниль, черная и узловатая, как скрученные корни, – та самая гниль, которая вытекала из ноздрей и струилась по венам, пока душу не забирала смерть.

И снова появилась она – Мудрец. Его мечта о спасении.

Беги, – сказала она могучим, хрипловатым голосом, и из-за краев маски струился свет. Беги и живи.

Сузеньос цеплялся за жизнь, принимая кулак за кулаком, и внутри все кричало от боли – и тогда он снова почувствовал ее, идущую к нему на краю смерти.

Он не убьет тебя, – заверила она легким голосом, и он почувствовал аромат роз. Ты не умрешь.

Как и всегда, он ей верил.