Арин была похоронена.

Жива, но похоронена.

Сузеньос задыхался, не в силах выпустить Кидан из объятий. Она тоже тяжело дышала, прижавшись лицом к его груди.

Из-за него Кидан чуть не лишилась жизни.

Когда она исчезла в яме, его охватил острый ужас – он и представить не мог, что способен испытывать такой сильный страх.

Арин могла убить ее. Чтобы досадить ему, преподать свой любимый урок, она могла отсечь Кидан руку или разорвать горло. С ужасающей легкостью, играючи.

Все потому, что он хотел наказать Кидан, припугнуть ее. Смерть Этете ножом пронзала грудь, причиняя боль при каждом вздохе. Этого не должно было случиться. Не так. Даже сейчас наворачивались слезы при одной мысли о возвращении в дом Адане, лишенный ее теплой улыбки и прищуренных глаз.

Она была последним добром, матерью для всех, и она умерла.

– Прости меня, – прошептали ему. Его рубашка промокла от слез. Сузеньос замер, удивленный, что Кидан позволила ему увидеть себя в таком состоянии. Ее плач производил ужасный эффект – Сузеньос был готов простить ей любое преступление.

Он обнял ее еще крепче, но через пару секунд утешение превратилось в голод. Кидан истекала кровью, вся покрытая царапинами и порезами – у него начали зудеть клыки. Он опустился вместе с ней на землю. Она широко раскрыла покрасневшие глаза цвета ночной пустыни. Мучительно захотелось притянуть ее обратно к себе.

– Инико, – позвал Сузеньос и отвернулся. – Приведи ее в порядок.

Он не мог исцелить ее, не прикасаясь к коже, и Сузеньос не сомневался: если он это сделает, то отчаянно выпьет ее.

Инико бросилась к ним. Вскоре Кидан встала. Ее свитер и брюки были в грязи.

Красную веревку перерезали когти Арин. Хорошо. Профессор Андреас не сможет упрекнуть Кидан, если задание прервал посторонний.

– Чуть ниже есть ручей, – сказала Инико твердым голосом.

По мере того, как удалялась Кидан, Сузеньосу становилось все легче дышать – пелена голода рассеивалась. Он подошел к Таджу, стоящему на краю ямы с камнями.

– Мне грустно. Это странно? – спросил Тадж.

Сузеньос положил руку ему на плечо.

– Нет. Я тоже этого не хотел. Она – часть Нефрази.

Тадж вздохнул.

– Кроме того, что найти без нее убежище Нефрази будет практически невозможно.

Он это понимал. Без поддержки Арин его люди вряд ли захотят его слушать.

И Арин понадобится, если он надеется когда-нибудь победить Лусидио. И найти мечи.

– Как Джун? – спросил Сузеньос, раскладывая ветки, чтобы спрятать камни.

– Хм, интересно.

Голос Таджа изменился, и Сузеньос замер. Его друг отводил глаза всякий раз, когда что-то скрывал.

– Что ты выяснил?

– Кажется, Джун читала «Йе Абисси Тарик».

Сузеньос замер на полуслове и покачал головой.

– Читала? Не может такого быть.

Тадж бросил на него серьезный взгляд – достаточно редкий, чтобы привлечь внимание Сузеньоса.

– Я тоже так думал, Йос. Книга написана на стольких языках, что даже я не смог прочитать огромные главы. Но клянусь, Йос, она умница. Может назвать любое растение и умеет готовить редкие снадобья. И кажется, знает о метках принуждения, – тихо добавил он.

Сузеньос уронил листья. Тадж не улыбался, и все вокруг слегка потемнело. Тучи набухли, и редкое щебетание птиц окончательно стихло.

– Я показал ей свои шрамы, Йос, и она посмотрела на меня со… страхом. Будто знала, что со мной сделали. С нами.

Сузеньос сжал зубы. Три шрама на пояснице обдало новым жаром.

Необходимость следовать приказу и проклятие умереть, как только они произнесут его вслух.

Эта тайна много лет связывала их троих. Знание, которое не должно открыться ни единой иной душе. Тем более Джун, человеческой девушке.

– А еще Уорд, – продолжил Тадж. – Он всегда следует за ней по пятам.

Сузеньос тоже это заметил. После пыток Лусидио Уорд Уэсфин не произнес ни слова. Но и прежде был мот зебеей, кроткой душой, к которой всегда относились предвзято из-за гигантского размера. Он кланялся каждый раз, когда Сузеньос проходил мимо, но насколько он предан – неизвестно.

– Продолжай следить за ней, – сказал Сузеньос, чувствуя, как по шее бегут мурашки. – Разузнай наверняка.

Тадж кивнул и бросил ветку.

Когда они почти закончили, Сузеньос отправился на поиски Кидан.

Она сидела у ручья, умывая лицо и споласкивая шею.

Ее окутало послеполуденное солнце, подсветив темную кожу и затуманив полный решимости взгляд. Она больше не плакала.

Инико беззвучно появилась у него за спиной – не считая шелеста листьев.

– Пойду, помогу Таджу.

Сузеньос на мгновение замешкался, сделал еще один глоток воздуха, свободного от опьяняющей крови Кидан, и двинулся дальше. Он наступил на ветку, и она настороженно вскинула голову.

Они посмотрели друг на друга в тишине и покое.

– Я знаю, – мягко сказала она, и в чуть покрасневших глазах засияла новая решимость. – Знаю, зачем тебе маска. Теперь я поняла.

– Что ты знаешь?

Рядом неторопливо журчал ручей – единственный звук в лесной чащобе.

Кидан на мгновение замешкалась, а потом встала.

– Артефакты разрушат Три Запрета, но это не все, верно? Тот, кто уничтожит артефакты, обретет силу Мудреца.

У Сузеньоса загудело в ушах. Он услышал эти слова столетия назад и стал их рабом. Да, именно поэтому Сузеньос рисковал всем и всеми в погоне за артефактами.

Этой правдой он не делился никогда – она была не только опасной, но и проклятой.

Теперь, когда Кидан узнала, ничто не будет как прежде.

Его голос прозвучал резко.

– Кто тебе сказал?

Ее брови слегка приподнялись.

– Так она права? Ты действительно хочешь стать Мудрецом?

– Кто прав?

Кидан покачала головой, прижав руку к голове.

– Джун. Она знает. Она мне сказала.

Он поджал губы.

– Я уже говорил, что не люблю твою сестру? Не могу не думать, насколько легче бы нам жилось без нее.

Обычно Кидан ругала его за такие слова. Но сейчас она с отсутствующим взглядом коснулась пальцем ладони. Сузеньос кое-что вспомнил.

– Почему ты истекала кровью? – спросил он, переходя через ручей. – Недавно, когда пришла ко мне в покои?

Она сжала кулаки.

– Джун пыталась меня убить. Из-за дранактии.

Сузеньос поднял брови. Он задавался вопросом, схлестнутся ли когда-нибудь эти двое, и, наконец, это случилось.

– И?

– И что?

– Она же мертва, да?

– Йос. – Кидан выдохнула его имя, словно улыбнулась, не шевеля губами. Сузеньос расслабился.

Ее лицо отражалось в воде, покрытое рябью.

– Наконец все начинает обретать смысл, – сказала Кидан. – Моя мать постоянно рисовала в дневнике непонятные знаки. Например, число двадцать один. Шесть львов. Но я поняла, почему она хотела изменить дранактию. И как она планировала это сделать. Она хотела уничтожить артефакты, сломать запреты и стать Мудрецом.

Сузеньос не мог даже предположить, чего хотела Махлет Адане. Она надежно хранила свои секреты и крепко держала оборону, чтобы он никогда не смог унаследовать или разрушить культуру ее разума.

Но сейчас он видел ее в Кидан – она проявлялась непостижимым образом.

– Ты тоже этого хочешь? – осторожно спросил он. – Чтобы акторам больше не пришлось убивать?

Ее взгляд скользнул по направлению к Укслею. Она долго не отвечала.

– Если возможно избавить остальных от прожитой нами боли, разве не следует это сделать? Рамин, Джи Кей, а теперь и моя сестра. Все они жертвы дранактии. – Ее темные глаза нашли его. – Но зачем тебе силы Мудреца?

Сузеньос глубоко вздохнул и сказал ей всю правду, которую смог.

– Убить Лусидио.

Она медленно кивнула.

– Мы ведь можем сделать и то, и другое? Освободить акторов от необходимости убивать и избавиться от монстра.

– Амбициозно. И кому выпадет честь уничтожить артефакты?

Она преодолела расстояние между ними, хлюпая ногами по мелководью. Сузеньос затаил дыхание, пытаясь не утонуть в ее соблазнительном аромате.

– Ты справишься, – просто сказала она.

Сузеньос выдохнул от изумления, отдаваясь аромату ночного дуба и абиссинской розы. Сузеньос всегда любил запах роз. Он напоминал о цветах, растущих в лесу за пределами его замка. О тяжелой жизни и божественной красоте. Именно поэтому он часами нежился в розовых маслах в ванне Аровы. Но аромат Кидан ощущался чище, устойчивее – те самые ноты, которые он пытался уловить столько лет.

– Просто так? – его голос прозвучал недоверчиво и становился все грубее. – Ты отдашь мне самый могущественный предмет, известный человечеству?

– Да.

– Почему?

Быстрый взмах ее ресниц, словно вороньих перьев на солнце, они всегда сводили его с ума. Словно мельчайшая соринка в темных глазах могла ей навредить. А сейчас она моргала снова и снова. Сузеньос задался вопросом, как человеческая девушка, не способная противостоять пыльной буре, может сравниться с ним. Какой яд способен ее отравить, какой клинок – порезать, какая неосторожная машина – сломать ее прекрасные кости. А когда ему особенно хотелось себя помучить, он думал о том серебряном браслете. Который он хранил в коробке с вещами Кидан, рядом с галстуками. О ее решении пожертвовать собственной жизнью. Словно она не была величайшей драгоценностью на этой проклятой земле.

– Потому что я видела, на что способна власть, – честно сказала она, и в ее глазах застыло оцепенение. – Я позволила ей себя поглотить. Я могу в ней потеряться. Но не ты. Ты знаешь, как сохранить человечность.

– Птичка, – прошептал он, сражаясь с желанием подойти поближе. – Что я говорил насчет того слова?

По ее губам скользнула улыбка. Верхняя губа была заметно темнее покрасневшей нижней – словно буря, обрушенная на розу. Это мой компаньон, подумал он. Иногда – нежный цветок, иногда – сила, с которой приходится считаться.

– Иногда в тебе больше человеческого, чем во мне, – сказала она.

Он не смог сдержаться… Сузеньос приложил палец к ее губам. Он хотел просто помешать ей называть его человеком, но не смог отстраниться. Она прерывисто вздохнула. Он рассматривал ее мягкие черты, пытаясь разобраться в мыслях.

– Когда ты чуть не упала в ту яму, я думал, что вижу тебя живой в последний раз, – признался он, и его тело снова окаменело от воспоминаний о когтях Арин. – Я редко чего-то боюсь, но твоя смерть приводит меня в ужас, yené Кидан. Она обладает надо мной исключительной властью.

Сузеньос редко чувствовал, как бьется его вампирское сердце, но сейчас оно стучало. Медленно и неровно, словно вспоминая, как тяжело волноваться о человеке, который всегда на волосок от смерти.

Кидан прищурилась. Сперва он подумал, она сейчас заплачет, но это было облегчение. Словно она очень давно хотела это услышать.

– Я думала, спасение моей жизни – слишком дорогая цена для тебя, – серьезно сказала Кидан, но глаза ее плясали, отражая солнце.

– Нет, – серьезно ответил Сузеньос. – Твоя жизнь не цена и не бремя. Ты мой компаньон. А значит, быть рядом и тебя защищать – не только долг, но и честь для меня. И прости, что я так долго это осознавал.

На этот раз ее зрачки расширились, наполнившись светом. Сузеньос откинул свободной рукой ее косы и обхватил лицо. Щеки Кидан пылали в его ладони.

Ее взгляд опустился ему на грудь и скользнул в сторону – знак того, что разум куда-то уносится. Опасный разум, в который он хотел заглянуть.

– О чем ты думаешь? – прошептал он, уже потерявшись в ней. Зрачки Кидан снова сфокусировались на нем, и прежний блеск сменился темным огнем.

– Я добуду тебе все, что захочешь. Артефакт. Местонахождение Нефрази. Просто доверься мне еще раз, пожалуйста.

Решимость в ее голосе почему-то заставила его… ей поверить. Он знал, насколько она смертоносна, когда чего-то хочет. И все же не мог ясно мыслить.

Он боролся с собой, чтобы не спросить: «А ты? Что мне сделать, чтобы заполучить тебя?»

Ее грудь вздымалась и опускалась, прижимаясь к его груди, и он старался не думать, какая она мягкая даже через слои одежды. Зрачки Кидан расширились сильнее, чем он когда-либо видел, впуская как можно больше света, чтобы его рассмотреть. Она посмотрела на его губы и вопросительно подняла взгляд.

– Если я поцелую тебя, то не смогу остановиться, – признался он.

Кидан медленно улыбнулась – изгиб ее губ притягивал, как священный клинок. Сузеньос хотел быть им пронзенным и слизывать каждую подаренную каплю крови.

Боролся из последних сил.

Она хрипло дышала, разделяя с ним один воздух.

– Значит, не останавливайся.

Он сдался. Кидан понятия не имела, что сейчас произойдет, и Сузеньос попытался объяснить. Прижавшись лбом к ее лбу.

– Укус в язык… Освобождает воспоминания об удовольствии. Если я укушу твой язык, я не смогу остановиться.

Ее глаза расширились.

Ручей омывал их лодыжки, мирный пейзаж освещали слабые лучи солнца.

Поэтому он не поцеловал ее в День Коссии. Не потому, что не хотел почувствовать ее губы – он просто не мог.

Но она сказала лишь:

– Все равно поцелуй.

Последним усилием воли он вытащил языком серебряный гвоздь и выплюнул его, словно пулю. Серебро бросилось на поиски своих целей – Таджа и Инико, ведомое его кровью, его волей.

– Зачем ты… – начала она.

– Чтобы как следует тебя почувствовать. – Сузеньос прикоснулся губами к ее губам, и его тело заныло. – И чтобы они остановили нас, если я не смогу. Боже, надеюсь, они нас остановят.

Потом он поцеловал ее.