Вечером того же дня Наташа отправилась к Свете.

Новикова говорила тише обычного: «Они там все сумасшедшие, мужика проводом к электричеству подсоединили, а потом ногу кувалдой перебили. Водителю автобуса. Я не смогла смотреть. До сих пор помню, как кость хрустнула».

Света задумалась:

– Ну знаешь, необычно, конечно, но я тебе о Госстрахе не все рассказать могу. Скажем так: у страховщиков тоже есть враги, и с ними не миндальничают. Угадай, кто враги?

– Не знаю.

– Пожарные и переписчики населения. Первые решили спасать людей, а вторые портят статистику.

– Вот это да! Но вы их не сжигаете? – пошутила Наташа.

– Что ты, Наташа, как можно. – Света задумалась. – Но это тайна. С тебя взяли подписку?

– Взяли. Заставили кровью расписаться.

– Это правильно.

– Не знаю, на мой взгляд, негигиенично. – Наташа показала перевязанный синей изолентой палец. – Бинтов у них нет, это же позор.

* * *

Двадцать седьмого декабря Наташа проснулась в три часа утра. Надела полученные от секретарши РТТУ синее пальто на ватной подкладке, стеганые штаны, ботинки, берет с кокардой трамвайно-троллейбусного управления. Новикова повертелась перед зеркалом. Оттуда на Наташу глядела незнакомая ей женщина непростой судьбы. О таких говорят: «Жизнь ее побила». На пальто было небольшое жирное пятно, а еще был надорван лацкан как доказательство проделанной жизнью работы.

В электроаппаратный период Новикова любила рассматривать себя в зеркале, собираясь на работу. Она казалась себе школьницей, попавшей в мир взрослых. Наташа всячески этот образ культивировала. Наивная, очаровательная, сирота. Диковинная бабочка, случайно севшая на крышу «Электроаппарата». Наташа говорила, что живет с тетей, которая требует ее возвращения до десяти вечера и заставляет мыть руки с хлоркой.

В синем пальто, берете и стеганых штанах Наташа из диковинной бабочки опять превратилась в гусеницу, какой была в школе. Там ее высокий рост и худоба считались физическим недостатком. В школе за Наташей ухаживал только учитель рисования, потому что любил художника Валентина Серова. Наташа напоминала ему Иду Рубинштейн.

Новикова подумала, сняла стеганые штаны, надела теплое, но облегающее трико, стала у зеркала, приподняла пальто. Красота ее ног вновь стала доступной внимательному наблюдателю.

Наташа была готова мерзнуть, а к ватным штанам – совсем нет.

В четыре утра на улице никого не было. Свет горел только в нескольких окнах, где жили такие же несчастные люди, как и водители троллейбусов, – работники общественного питания, дворники, убиравшие центральные улицы города и стрелки вневедомственной охраны.

Одинокие прохожие с невеселым выражением лица брели к остановкам общественного транспорта. Они еще не понимали, что за погода на улице. Их еще грело взятое из дома тепло, но холод уже похлопывал по плечам. «Плечи – самая уязвимая часть тела у человека, – говорила мать Наташи. – Тебе надо обязательно иметь оренбургский пуховый платок».

Платок мать подарила Наташе на десятилетие. Девочка плакала, потому что надеялась, что родительница подарит ей пять рублей.

* * *

В троллейбусе было холодно, изо рта Люси шел пар. Она была в стеганых штанах.

– Готова к трудовым подвигам? – выдохнула Люся.

– Не знаю, холодно. – Наташа забыла дома варежки и не решалась вытаскивать руки из карманов.

– Хлебни. – Люся протянула Наташе маленькую бутылочку с жидкостью зеленого цвета. – Чтобы не грустить. Настойка на эвкалипте. Сама делала.

– Разве можно? – спросила Новикова.

– Нам можно все! У нас свои люди в милиции. Водителей троллейбусов никогда не проверяют на алкоголь. Садись. Нам с тобой вместе четыре дня кататься, потом пойдешь одна на маршрут. Так что все запоминай, а лучше записывай.

Наташа села на табуретку, где обычно сидел катальщик Алексей, и троллейбус тронулся.

На табуретке было неудобно сидеть, и видно было не всю проезжую часть, а лишь дома, начиная со второго этажа.