Поезд Москва—Новороссийск прибыл в Ростов в семь утра. Из поезда вышли десять курильщиков и столько же пассажиров, для которых Ростов был конечной остановкой. Большинство же направлялось дальше, в Новороссийск.

Курильщики задымили, окончательно прибывшие устремились к выходу в город.

Капитан Николай Александрович Филимонов не спешил, он любил вокзалы, любил запах шпал. Запах был одновременно и тревожным, и успокаивающим, как любое путешествие. Так сказать, не только итог, но и новые перспективы.

Николай вдохнул запах креозота, улыбнулся и зашагал к выходу.

В руках у Николая Александровича был мягкий кожаный коричневый чемодан. Вещь ему подарило начальство – полковник Максимов. Крышку украшала немецкая переводная картинка – улыбающаяся блондинка с короткой стрижкой под мальчика, ее наклеил Максимов, когда служил в ГДР. На Филимонове были черные брюки отечественного производства, слегка помятые после поезда. Но тонкие и дышащие – так сказала на прошлой неделе продавщица универмага. Еще была темно-серая рубашка из неэластичного хлопка. Тоже дышащая!

«На теле обнаружены рубашка и брюки отечественного производства, – усмехнулся Филимонов, подумав, что про брюки и рубашку написали бы в особых приметах, если бы пришлось – не дай бог – описывать его бездыханное тело. – Рядом обнаружены сломанные очки светлого материала, вероятно пластмассовые».

Следователь наверняка бы отметил, что на ногах у трупа дефицитные чешские сандалии марки «Свит». Откуда они у Филимонова? Это взятка. За помощь в поступлении на юрфак Архангельского университета. Сквозь сандалии были видны немытые ступни.

* * *

К Филимонову подошел милиционер и вежливо попросил предъявить документы. Николай достал из кармана брюк удостоверение, милиционер сказал: «Добро пожаловать, товарищ капитан».

«Почему он подошел именно ко мне? Я вызываю подозрение? У меня лицо преступника, объявленного в розыск? Наверное. Почему бы нет? – Филимонову захотелось найти ответ на вопрос, почему к нему подошел милиционер. – Я не курю и никуда не спешу! Вот почему я подозрителен! Не уверен. Я странно одет? Не думаю. Вообще-то, под свободной рубашкой еще кобура с револьвером… Может быть, она видна? Скорее всего».

На душе стало легко и спокойно! Филимонов вышел в город. Рядом с ним остановился автобус. Из него вышли школьники с рюкзаками и чемоданами. «По-видимому, десятый класс. Едут в пионерлагерь», – подумал Филимонов.

Николай вдруг увидел себя глазами шестнадцатилетней девочки из автобуса: лысый, плотный мужик в немодной одежде, наверное, инженер какого-нибудь оборонного предприятия. В немодных пластмассовых очках, которые он сам никогда бы не надел еще десять лет назад. Старик! Возможно, еще и болен – или радиацией, или алкоголизмом, или импотенцией, или всем сразу.

«Ну да, мне сорок лет, я некрасив, – грустно подумал Николай Александрович Филимонов. – Я похож на шахматную фигуру ладью. Но не у всех же должна быть роскошная шевелюра и длинная шея». У Филимонова были короткая шея и лысина.

«С другой стороны, кто они такие, чтобы судить его, чего добились в жизни? Почему они такие худые? Действительно, почему? Потому что пешки. А он – фигура, пусть ладья, но он следователь, которому поручают самые необъяснимые с точки зрения здравого смысла преступления».

Филимонов старался не думать о людях как о пешках, но ему не всегда это удавалось. Иногда он позволял себе такую слабость. На пару минут, чтобы повысить самооценку. В эти пару минут Филимонов вспоминал какое-нибудь невероятное преступление, которое ему удалось раскрыть. Например, дело об утоплении пяти молодых женщин в районе городского пляжа города Волгограда.

* * *

В Волгограде Филимонов оказался случайно, в командировке, делился с местными следователями опытом.

Николай Александрович обратил внимание на даты гибели девушек: две утонули тридцатого июня и две – тридцатого июля. Гражданку Ермольеву, начавшую было тонуть тридцатого августа, спас водолаз Аветисян. «Почему в Волгограде женщины тонут только в конце месяца?» – подумал Филимонов.

Оказалось, что у спасателей-водолазов был месячный план по спасенным – пять человек. Но он регулярно не выполнялся. Начальство требовало выполнения плана, и спасатели договорились, что они сами попробуют утопить купающихся, а Оганесян тонущих спасет. Но тридцатого июня и тридцатого июля Оганесян забыл об уговоре, и женщины утонули.

Это была шумная история. Рассматривался даже вопрос о несоответствии должности секретаря горкома партии. Водолазы получили условный срок – суд принял во внимание наличие у всех несовершеннолетних детей и больных жен. Также суд вынес частное определение в адрес областной спасательной станции. План по спасенным отменили.

Дело об утопленницах было особенным. Филимонов любил такие дела. Дела, открывающие что-то новое об устройстве жизни на этой планете!

* * *

Хорошее настроение вернулось к Филимонову, он опять был доволен жизнью, несмотря на то что синоптики обещали днем плюс сорок и несмотря на больную мать, за которой надо ухаживать, а ухаживать не хотелось. Хотелось гулять!

Николай Александрович шел чуть вприпрыжку, ему так нравилось. По улице, которую он когда-то знал, как свои пять пальцев, а потом забыл, а потом опять вспомнил, и оказалось, что не забыл, – все те же пять пальцев. И это радовало Филимонова.

Потом Николай сел на троллейбус, затем вышел, медленно брел, вдыхая запах района – запах катальпы и акации.

Кто-то закричал:

– Здравствуйте, Николай!

Филимонов обернулся на крик. Кричал сумасшедший Алексей. Пятнадцать лет назад он ходил по району с тележкой, груженной гнилыми яблоками и картошкой. Ходит и сейчас. «Сколько же ему лет? Совсем не изменился».

– Здравствуйте, Алексей, – улыбнулся сумасшедшему Николай. – Как торговля?

– Не идет. У всех всё есть. Холодильники переполнены, по магазинам никто не ходит.

«Надо же, помнит, как меня зовут, – подумал Филимонов. – Наверное, единственный, кто помнит меня в этом городе. Сумасшедший запомнил меня. Это прекрасно!»

Филимонов шел дальше: «А вот этого промтоварного магазина раньше не было. А гастроном был. Книжный был. Вот этого памятника не было. Кто это? Почему-то не написано. Огромный железный человек с огромной железной кошкой, странный памятник. А! Есть надпись! Ветеринарный памятник. Памятник неизвестному ветеринару. И это не кошка, а лошадь! Нет, не лошадь, это собака. Точно!»

Собака Павлова! В пользу этой гипотезы говорил внешний вид собаки, она была опутана проводами. Нос собаки блестел – горожане отполировали его. «Видимо, они думают, что прикосновение к собачьему носу принесет счастье, – подумал Николай. – Хотя… Может быть, они тоже ищут причинно-следственную связь между никак не связанными вещами…»

А вот знакомая с детства скамейка. Точнее, металлический каркас, без перекладин. Две деревянные доски – сиденье – должны быть закопаны рядом, в песочнице. Чтобы сидели только свои.

Николай Петрович поставил чемодан на асфальт, порылся в песочнице и наткнулся на доски. Всё на своих местах!

– Всё будет хорошо, Коля, ты выполнишь задание, – пробормотал себе под нос Филимонов. Он шел по родному району, заходил в магазины и смотрел в глаза незнакомым женщинам. Смотрел пристально, с вызовом.