Открываю глаза, и грудную клетку придавливает тяжестью. Отлично. Мы просто уснули. Вожу взглядом по сторонам — в детской никого нет. Скомканное одеяло на той стороне, где ночью лежал он.

Больше не выдержу.

Спускаюсь вниз. На кухне гул голосов — часть семьи уже в сборе. И он там.

Фарид сидит за столом. Расслабленный, спокойный. С теплой улыбкой накладывает Еве глазунью на тарелку. Что-то негромко ей говорит. Не слышу фраз, в ушах стоит шум. Опускаюсь на стул напротив него.

Фарид раскатисто смеется над репликой дочери. И даже вскользь не смотрит в мою сторону. Ни одного движения глаз.

«Вчера же… Вчера ты смотрел так, что полыхали стены. Ты трогал меня так, словно я уже твоя. Фарид, неужели всё это вообще ничего не значило?»

Кладу себе в тарелку что-то, не соображая, что именно. И продолжаю жадно на него смотреть. Изучаю его непроницаемое лицо. Уверенный взгляд скользит по Еве, переходит на Азама, на брата… Только не на меня. Вот сейчас он улыбнется. Чувствую это кожей, на клеточном уровне знаю: за секунду до того, как тронуть губы, эта улыбка особенным блеском вспыхивает в его глазах.

«Я ведь дышу только от встречи до встречи с тобой, Фарид. Посмотри на меня. Пожалуйста, не игнорируй».

Он делает глоток кофе. Остро очерченный кадык дергается на сильной шее. Фарид опускает чашку и рефлекторно проходится языком по нижней губе.

Меня прошибает током. Я теперь знаю ее вкус. Знаю жесткость этих губ на своих.

«Перестань так делать… У меня просто не выдержит сердце. Поздоровайся. Скажи хоть что-то, докажи, что я для тебя не пустое место».

Места за столом постепенно заполняются. Тетя Маша звонко смеется над шуткой Данки. Слышу этот звук, но мозг отказывается собирать его в слова. Я слишком занята. Смотрю, как двигаются его губы. Самые желанные, самые горячие, безжалостные губы на свете, которые ночью вгрызались в меня.

«Пусть они произнесут мое имя. Пожалуйста, Фарид, брось мне хотя бы пару слов, как милостыню».

Он снова смеется с братом. Смотрит на Данку. На всех вокруг. И снова — не на меня.

Отодвигает стул и уверенно поднимается.

— Ладно, не скучайте тут без меня, — бросает он семье. — У Евы ночью горло прихватило. Поглядывайте за ней. Если вдруг температура поползет — сразу набирайте, я на связи.

Разворачивается и идет к выходу.

«Я завишу от каждого твоего шага. От каждого взгляда. Ну зачем ты просто уходишь? Посмотри! Скажи мне самое банальное "доброе утро", большего не прошу! Не убивай меня этим равнодушием, Фарид, я и так сдыхаю по тебе слишком давно. Не будь таким жестоким».

Мощная спина скрывается за дверью, и кухню затапливает беспросветной темнотой. Голоса, смех, звон посуды — всё стирается. Больше никого не вижу и не слышу. Здесь для меня больше нет жизни, Фарид только что забрал её с собой.

Грудную клетку скручивает спазмом. До ломоты в костях хочется сорваться с места, броситься за ним вслед. Повиснуть на каменных плечах, уткнуться носом в шею, вдыхать его терпкий запах, и умолять. Унижаться, просить хотя бы об одном слове. Хотя бы о крошечном намеке на то, что у меня есть шанс быть рядом. Шанс стать для него по-настоящему важной.

Проглатываю жесткий ком в горле.

Сквозь гул прорывается звонкий голос Данки:

— Блин, Алиса, дошло! Я же думаю, откуда я тебя знаю! Ты же золото на Кубке Евразии три года подряд забираешь! На «Мир» в этом сезоне летишь? Всех там рвать будешь?

Моргаю, заставляя темное пятно перед глазами снова превратиться в очертания светлой кухни.

«На Мир? Да пошел он к черту, этот Мир. Мне вообще ничего не нужно, если в этом нет его. Я готова отдать всё, что у меня есть — все кубки, титулы, весь этот гребаный пьедестал. Забирай всё, Дан! Мне нужна только одна простая вещь. Вещь, которая сейчас дороже всего, чего я когда-либо добивалась. Чтобы черные глаза просто смотрели на меня. Чтобы они меня видели. Чтобы обычное "привет" было только моим».

Снова часто моргаю, сгоняя влагу с ресниц. Делаю глубокий вдох и смотрю на Дану:

— Нет, Дан, — выдаю ровным голосом. — Я всё. Моя карьера официально завершена.

Дана издает придушенный звук.

— Ты с головой вообще не дружишь? — выдыхает она. — Алис, ты обязана лететь! Надо показать этим японкам, что у нас тоже школа. Да даже если ты бронзу вырвешь — это уже разрыв системы! Пора разбавить их флаги на пьедестале!

Продолжаю ковырять вилкой по дну тарелки.

С другой стороны стола тяжело вздыхает тетя Маша.

— Алиса, тебе и правда пора заканчивать этот затянувшийся спектакль, — строго говорит она. — Я всё понимаю — возраст, перегорание, гормональные качели. Но за полгода своими же руками спустить в унитаз всю свою жизнь и будущее… Что с тобой вообще происходит?

«Что со мной? Да я полгода просто сдыхаю.

Открываю глаза с мыслями о нем и проваливаюсь в черноту с ними же. Я не могу собраться. Не могу рвать жилы ради того, чего больше ни не хочу! Из меня всё выкачали, подчистую.

Думаете, я не пыталась? Не пыталась выжечь это из себя, переболеть, выбить? Легко рассуждать о том, как надо брать себя в руки, когда твой любимый мужчина сидит рядом и спокойно поглаживает твою ладонь под столом. Но когда человек, который одним темным взглядом забрал тебя целиком, в упор тебя не замечает — тут не соберешься!

Каждая моя дежурная улыбка, каждая вымученная, спокойная фраза — это концентрированная боль. Я не живу. Я помираю на ногах. И скоро у меня отберут даже этот жалкий шанс видеть его в одной комнате. Вы все продолжите жить своей нормальной жизнью, Фарид через месяц даже имени моего не вспомнит. А я? Как мне существовать дальше, зная, что он где-то дышит, ходит, вот так же кому-то улыбается… и что мне никогда, ни в этой жизни, ни в следующей, не светит право встать с ним рядом?»

С нечеловеческим усилием натягиваю на лицо улыбку. Поднимаю глаза на Дану.

— В профессиональном спорте, Дан, есть только одно главное правило, — спокойно произношу я. — Нужно уметь вовремя признать, что ты достиг своего предела. И уйти до того, как начнешь ломаться.

Силы обсуждать это дальше окончательно покидают меня. Осторожно встаю, на ходу бросаю сухое «спасибо» и поднимаюсь к себе в комнату.

«Нужно собраться. Соскрести себя по кускам. Найти силы не опускать руки и бороться. Я буду грызть эту стену до тех пор, пока окончательно не пойму, что всё — финиш. Смысла нет».

К вечеру выжимаю из себя силы перешагнуть через утреннюю панику и идти дальше.

«Интересно, ты уже дома, Фарид?»

Спускаюсь вниз. Захожу на кухню и натыкаюсь на массивную фигуру. За столом сидит огромный мужчина, на широкой груди которого спокойно примостился маленький ребенок. И у этого мужчины точно такой же, тяжелый черный взгляд.

«Так… А это у нас, видимо, Наиль».

Сажусь напротив него.

— Добрый вечер. Я Алиса.

Он неторопливо поднимает на меня глаза.

«Только не вздумай нырять под стол от страха. Ты тоже умеешь смотреть убийственно, девочка. Держи удар».

— Наиль, — тяжело роняет он. — Наслышан о тебе. Большая любительница крепкого алкоголя и чужих мужей.

«Господи, да хватит!»

Выдавливаю из себя слабую улыбку:

— Это всё наглое враньё. Чужих мужей я вообще не трогаю, мне лень.

Наиль переводит тяжелый взгляд поверх моей головы. И мне не нужно оборачиваться, потому что я позвоночником чувствую — он здесь.

Это какая-то запредельная пытка — сидеть ровно. Не сорваться, не спрыгнуть со стула, не скрутить шею, чтобы впиться взглядом в глаза, которые не оставляют мне вариантов.

По кухне прокатывается его низкий голос:

— Брат, подстрахуете с Катькой насчет Евы сегодня?

«Ну да… Значит, ты уже давно дома. И ни секунды обо мне не думал».

— Парни зовут пересечься, — ровно и буднично продолжает Фарид. — Поеду, посижу с ними. Сто лет уже нормально никуда не выбирались.

Чувствую, как мимо проходит сплошной сгусток мышечной массы. Обходит мой стул — скупая на лишние движения грация, — и тормозит возле брата.

Широкая ладонь треплет малыша по макушке.

Сижу, вцепившись пальцами в колени. Мне не нужно много слов. Не нужно того, чего ты заведомо не можешь дать. Только посмотри. Дай мне один короткий взгляд, но чтобы он был моим.

«Уезжаешь… Фарид, мать твою, к кому? Кто тебя там ждет сегодня? Господи, Алиса, выруби мозги. Не смей, просто не смей об этом думать, иначе сдохнешь на этом стуле».

Я всегда держала удар. Но сейчас мне просто пробили солнечное сплетение навылет.

Фарид оборачивается.

Его глаза встречаются с моими. Тяжело и цепко скользят по моему лицу.

«Да… Дождалась».

Уголок его жестких губ едва уловимо дергается вверх.

— Ты чего бледная такая? — рокочет он ровным тоном. — Засиделась тут. Поднимайся. Со мной поедешь.

Происходит бесшумная детонация. Меня разносит на атомы посреди кухни, и требуется нечеловеческое усилие, чтобы удержать лицо. Этот мужчина способен одним равнодушным жестом остановить мое сердце. Уничтожить. И точно так же — легко швырнуть обратно в жизнь.

Все нити — только в его кулаке. Мне страшно представить, что начнется, когда он наконец осознает, насколько крепко меня сжимает.

Заставляю себя встать, цепляя на лицо будничный вид.

Фарид проходит мимо. Взгляд — поглощающий, как солнечное затмение. Пугающее своей первобытной мистикой, добровольно отдаю себя надвигающейся темноте.

Он не сбавляет шаг. Глухо рокочет на ходу:

— На выход. Двигаем.

Иду за ним.

У меня нет вариантов. И Фарид, наверное, не представляет масштабов этой катастрофы. Он еще не понял, что в какую бы беспросветную тьму он ни шагнул — я всегда пойду за ним. Слепо. Безоговорочно. До самого конца.

Выхожу на улицу. Воздуха нет. Вибрирую от дикого трепета. Он взял меня с собой. Это же должно хоть что-то значить? Господи, пожалуйста, пусть это значит хоть что-то.

Ныряю на переднее сиденье. Захлопываю дверь и, замерев, жадно смотрю, как он выруливает со двора. Широкая спина вальяжно вмята в кресло. Ведет небрежно, одной рукой. Длинные пальцы расслабленно перехватывают руль, на скулах играют желваки, когда он чуть щурится на свет встречных фар. Мерное, глубокое дыхание.

«Вот она. Награда за все мои круги ада».

Не могу оторвать от него глаз. Наверное, нельзя так откровенно сдаваться. Нельзя транслировать готовность на всё. Но у меня больше не осталось предохранителей.

Фарид поворачивает голову.

— Опять дыру во мне прожжешь? — рокочет он с легкой усмешкой.

«Я всегда на тебя так смотрю. Ты даже не представляешь, сколько мне стоит сил держать лицо, когда ты рядом».

Пожимаю плечами:

— За окном смотреть не на что. Конкуренцию не тянет.

По его губам скользит быстрая улыбка.

«Улыбайся… Всегда улыбайся. Я наизнанку вывернусь, лишь бы у тебя было больше поводов для этой улыбки».

Он паркуется у темного двухэтажного здания. Открываю дверь, выбираюсь на прохладный воздух.

«Соберись, девочка. Держи позвоночник. Иначе он снова раздавит тебя в пыль, как тогда, когда ты сидела и мысленно сгорала заживо».

Подхожу к нему, до сих пор до конца не веря, что мы действительно идем куда-то вместе. Его густое тепло накрывает меня, окутывает, заполняет собой всё пространство вокруг. Фарид толкает дверь. Внутри — полумрак, деревянные столы, запах дорогого алкоголя и жареного мяса. Брутально, атмосферно, без лишнего пафоса.

Он сразу сворачивает к лестнице. Поднимаюсь шаг в шаг рядом с ним. Чувствую каждое движение его тела, задыхаюсь, когда мы случайно соприкасаемся локтями или плечами на узких ступенях.

На втором этаже, в углу у деревянных перил с видом на нижний зал, сидит компания. Трое крепких мужчин и девушка. Подходим ближе, и на меня скрещиваются несколько пар оценивающих глаз.

«Соберись, Алиса. Выдыхай».

Фарид по очереди, крепко жмет парням руки, коротко хлопая по плечам.

— Знакомьтесь. Это Алиса, — рокочет он спокойным баритоном. — Гостит сейчас у моего отца.

«Ну да. Просто гостья… Ничего, Фарид. Мы еще посмотрим. Я так просто не сдамся».

Опускаюсь на стул рядом с ним. Завязываю собственные руки в узлы, чтобы не прикоснуться. До ломоты под кожей хочется поднырнуть под его ладонь, сплести наши пальцы, чтобы он сжал мою кисть. Но имею ли я право? Значили для него те поцелуи хоть долю того же, что и для меня?

Ловлю на себе изучающий прицел серых глаз. Мужчина напротив крутит в пальцах стакан, рассматривает меня и усмехается:

— Совсем юная. Как тебя вообще в нашу суровую компанию занесло? Рассказывай, Алиса, чем по жизни дышишь? Давай знакомиться нормально.

«Ничем. Абсолютно ничем, кроме того, что круглосуточно пытаюсь пробить броню вот этого сидящего рядом мужчины».

Делаю спокойный вдох и выдаю ровную полуулыбку:

— Да ничем особенным. Первый курс вот закрыла. Всё банально и ничего интересного.

Рядом раздается знакомый гортанный рокот. Фарид откидывается назад, вальяжно закидывает руку на спинку моего стула. Спиной чувствую жар его тела сквозь ткань.

— Делите ее слова на десять, — спокойно роняет он. — Скромничает. Девчонка в седле сидит так, будто с лошадью срослась — фору любому даст. И людей на татами укладывает только в путь. Двигается так, что охренеешь смотреть.

В груди всё обрывается и летит куда-то вниз.

«Господи… просто продолжай. Умоляю, говори обо мне еще».

Сижу, слушаю их разговоры. Сухой мужской сленг: какие-то подряды, турниры, автосервисы, общие знакомые. Изо всех сил пытаюсь вникнуть, нащупать, чем он живет, чтобы стать хоть на миллиметр ближе.

Мозг плавится от его близости. Жадно впитываю каждый его жест, понимая: завтра он может снова запереть передо мной дверь. Неизвестно, позволит ли он себе подпустить меня так близко еще раз.

Отставляю стакан с соком. Заглядываю в его непроницаемые глаза.

— Отлучусь в женскую. Смотри, не потеряй меня тут.

По лицу Фарида скользит ленивая ухмылка.

— Тебя хрен потеряешь, Алиса, даже если сильно захотеть, — рокочет он со спокойной уверенностью.

«Я и не позволю».

В уборной лью на пальцы ледяную воду. Поднимаю взгляд — в зеркале кто-то чужой, бледный, с больными, потемневшими глазами. Толкаю дверь обратно в зал.

И врастаю в пол.

Возле нашего стола крутится девица. Длинные волосы, минимум ткани на бедрах. Она бесстыдно нависла над Фаридом, опираясь руками на спинку его кресла, и что-то воркует. Его черные глаза откровенно и цепко скользят по ее ногам.

«Отошли ее. Просто вышвырни ее от себя, Фарид».

Он ей отвечает. Медленно переводит взгляд на меня. И по его жесткому лицу расползается издевательская улыбка.

Меня парализует.

«Как ты можешь так скалиться? Какого черта ты продолжаешь улыбаться, когда я больше не могу жить?»

В глазах начинает мутнеть. Мозг крутит на повторе обжигающее воспоминание о его губах на моих, пока реальность тычет мордой в эту девицу, висящую на его стуле. Неужели это всё? Я достойна только этой снисходительной ухмылки?

«А чего ты ждала, Алиса? Это для тебя он — эпицентр взрыва. А ты для него — никто. Он вообще не обязан чувствовать то же самое».

Вспыхивает ярость. Пальцы сводит судорогой от желания сорваться с места, вбить подошву в грудь этой крале, отшвырнуть ее к чертям, а потом вцепиться в его лицо. Трясти и требовать: прекрати! Хватит вынимать из меня душу!

«Господи, пожалуйста, просто закончи это. Выключи меня. Пусть я больше не буду всего этого чувствовать…»

Резко отворачиваюсь, пытаюсь протолкнуть кислород в спазмированные легкие.

Внизу, в центре первого этажа, отсвечивает неоном пустой хромированный пилон. А я ведь смогу. Легко. Мое тело к этому готово. Может, спуститься туда прямо сейчас? Вцепиться в шест и выжечь эту боль дотла? Пусть все смотрят. Пусть жрут глазами. Пусть он, сука, увидит, что я тоже могу кому-то нравиться!

Ломаный выдох.

«Мне это не нужно. Мне ничего из этого не нужно, если это не для него».

Разворачиваюсь. Не помню, как слетаю по лестнице. Вышибаю уличную дверь плечом и выпадаю в ночь.

С размаху вжимаюсь лопатками в холодную стену. Негнущимися пальцами шарю по карманам в поисках телефона. Я не вернусь в тот дом. Я больше не вытяну ни одной минуты, зная, что он дышит где-то за стеной.

«Кому звонить? Давай, Алиса, набирай. Только ключи от твоей квартиры у тебя отобрали. Ты же сама так старательно ломала свою жизнь… Думай, идиотка. Думай, куда тебе теперь идти со своей разорванной грудной клеткой…»

«Разбитое сердце» — это, оказывается, ни черта не метафора. Острые, зазубренные осколки вспарывают нутро, заставляя внутренности захлебываться горячей кровью с каждым рваным вдохом.

Пространство рядом резко уплотняется.

Поднимаю глаза и давлюсь кислородом.

Передо мной не просто Фарид. На меня надвигается, сбросивший человеческую маску хищник. От него фонит яростью. В его черных глазах — бешеная тьма.

Вздрагиваю.

Его рука выстреливает вперед броском кобры. Жесткие пальцы захлопываются на моем запястье.

— Я не понял, это что за выступления? — гортанно рычит он мне в лицо. — Ты какого хера сейчас исполнила, Алиса?

«А что мне оставалось делать? Стоять там и смотреть?»

Его грудная клетка тяжело и разъяренно вздымается в миллиметре от меня.

— Отпусти… — хрипло шепчу я.

Широкая ладонь с размаху ложится мне на спину. Дергает на себя, вжимает мое тело в свой твердый торс. Ни единого миллиметра зазора.

— Я еще раз спрашиваю, — зло рычит он. — Какого хуя ты устроила?

Топит. Меня снова с головой, до потери пульса топит его запахом, его тяжестью, этой подавляющей аурой, от которой отнимаются ноги.

— Потому что я сдыхала там! — мой голос ломается. — Я не могла смотреть, как эта девка по тебе трется, а ты скалишься ей в ответ!

Его пальцы на моей спине сжимаются сильнее. Угол жестких губ дрогает в темной усмешке. Черные глаза в упор затапливают меня тягучей тьмой.

Его горячее дыхание обжигает мое лицо.

— Заткнись и послушай меня, — рокочет он. — Я её даже не заметил. Для меня в том зале ни одной бабы не было. Была только ты. Поняла? Только ты одна, Алиса.

Не успеваю обдумать.

Мои губы обжигает карательным ударом. Фарид вминает меня в стену, с ходу, по-звериному взламывая рот.

Цепляюсь онемевшими пальцами за его плечи, его ладони уже по-хозяйски скользят вниз. Жестко, до будущих синяков сминают ягодицы, рывком отрывая меня от земли и впечатывая в стену. Его бедро вклинивается между моих ног, раздвигая, подчиняя, фиксируя.

Распахиваю глаза... Боже… какие у него красивые, поглощающие глаза. Какие идеальные губы, которые сжирают меня заживо.

Фарид дышит рвано. Отрывается от моего рта.

— В тачку. Едем ко мне. — Хрипло цедит он мне в губы. — Выебу из тебя всю эту дурь, Алиса. У тебя сил не останется истерики мне закатывать.