В звенящей паузе после слов Елены Петровны Злата почувствовала, как её мозг лихорадочно ищет выход, как затравленный зверь в тупике. Улыбка банкирши стала подозрительной, как улыбка кота перед мышью. Их ложь висела в воздухе, хрупкая и прозрачная.

И тогда Егор, не снимая руки с её плеча, потянулся другой рукой к своему телефону, лежавшему на столике.

— Конечно, фото ещё в обработке, вы правы, — сказал он, и голос его звучал удивительно спокойно. — Но вот, смотрите, несколько моментальных снимков с самого дня. Мы же не могли не запечатлеть такие моменты!

Он открыл галерею и протянул телефон Елене Петровне. На экране — те самые фотографии, что они повесили на стену, но были и другие. Снимок на фоне коробок, где они оба смеются, уставшие, но счастливые. Фотография у дверей паспортного стола (Егор сделал её на память о начале взрослой жизни). Ещё один момент где они сидят на полу среди банок с краской, едят пиццу.

— Мы не очень любим пафос, — мягко добавила Злата, чувствуя, как страх начинает отступать, уступая место азарту импровизации. — Свадьба была очень камерной. Без лишней помпезности. Самое главное ведь — это мы вдвоём, наше новое начало. — Она поймала взгляд Егора, и в его глазах мелькнуло одобрение. Вдохновлённая, она продолжила, и слова полились сами собой, как из рога изобилия: — А знаете, самый запоминающийся момент был даже не в ЗАГСе. Это было здесь, когда мы заселялись. Егор… — она сделала паузу, для драматического эффекта, и с нежностью посмотрела на него, — он наотрез отказался, чтобы я сама заносила хоть одну коробку. Говорил, что в его семье такая традиция — невесту через порог нового дома обязательно несут на руках. Представляете? Он, весь потный и уставший после переезда, взял меня на руки прямо у лифта и пронёс через весь коридор! Я так смеялась и плакала одновременно!

Она видела, как глаза Егора округлились от удивления, но он тут же подхватил, как опытный джазовый музыкант подхватывает соло: — Да-да, — закивал он, с трудом подавляя улыбку. — Она тогда такая лёгкая была… Нет, шучу. Честно, боялся уронить. Но традиция есть традиция!

Елена Петровна смотрела то на них, то на фотографии в телефоне. Её лицо смягчилось. В её глазах появилось то самое тёплое и пушистое умиление, которого они так отчаянно добивались.

— Ах, какая прелесть! — вздохнула она. — Вот это настоящее, без всяких понтов. Вы просто молодцы. Так бережёте свои маленькие традиции. В наше время это редкость. Она ещё немного поговорила, дала пару формальных советов по ипотеке, но уже без прежней подозрительности. Через десять минут, попрощавшись и ещё раз похвалив их уют, ушла.

Дверь закрылась. Они застыли на месте, прислушиваясь к затихающим шагам в подъезде. Затем, одновременно, обернулись друг к другу.

Тишину разорвал сначала сдавленный смешок Егора, потом хриплый хохот Златы. Они согнулись пополам, давясь смехом, слёзы катились по их щекам.

— На руках! — выдохнул Егор, едва переводя дух. — Через порог! Я б тебя, как ту коробку с книгами, надорвался! Ты же вон какая… — он жестом показал на неё, но не закончил, снова заливаясь смехом.

— А ты что добавил! — Злата уткнулась лбом в спинку дивана, её плечи тряслись. — Она тогда такая лёгкая была! Да я чуть не фыркнула ей в лицо прямо!

— Нет, нет, самое лучшее — это традиция в его семье! — Егор упал на диван рядом с ней. — Моя бабушка, если бы услышала, летала бы в гробу от хохота! У нас в семье единственная традиция — не выбрасывать годные банки из-под солёных огурцов! Они хохотали до боли в животе, до слёз, до полного изнеможения. Весь стресс, весь страх, вся нелепость ситуации выплеснулись в этом безудержном, очищающем смехе. Злата откинулась на спинку дивана, вытирая глаза, а Егор, всё ещё улыбаясь, перевалился рядом, опершись на локоть, чтобы смотреть на неё.

Их смех постепенно стих, перейдя в довольные вздохи и улыбки. Они оказались очень близко. Настолько близко, что Злата видела золотистые крапинки в его карих глазах, смешинки в уголках, след усталости под нижним веком. Он видел, как её смех размыл остатки туши, как рыжеватые веснушки проступили на её носу, как пульсирует жилка на её шее. Воздух, только что наполненный громким весельем, вдруг стал тихим, густым и тёплым.

Его улыбка медленно сошла с его губ. Взгляд стал серьёзным, изучающим. Он медленно поднял руку, будто собираясь смахнуть с её щеки непослушную прядь волос, которая выбилась во время смеха. Злата не отпрянула. Она замерла, чувствуя, как её собственное дыхание застряло в горле. Расстояние между их лицами сокращалось. Она видела, как его взгляд упал на её губы.

Это длилось всего мгновение — это тягучее, сладкое, невыносимое напряжение. Он наклонился ещё на сантиметр. Она почувствовала тепло его дыхания на своей коже.

И тогда что-то внутри неё дёрнулось — инстинкт, страх, паника, осознание. Она резко отодвинулась, её спина упёрлась в подлокотник дивана.

Егор замер, его рука зависла в воздухе. На его лице мелькнуло замешательство, затем — понимание, и, наконец, — та самая холодная, отстранённая маска, которую она уже видела после кафе. Он медленно опустил руку и отодвинулся сам, вставая с дивана.

— Да, — произнёс он глухо, не глядя на неё. — Это… было весело. Авантюра удалась. Он повернулся и пошёл на кухню, словно ему срочно нужно было что-то сделать. Злата осталась сидеть на диване, прижав ладони к горящим щекам, слушая, как в кухне открывается и закрывается холодильник, и чувствуя, как смех и лёгкость в её груди сменились новой, ещё более тяжёлой и сложной тишиной. Они избежали проверки. Но оказались проверены чем-то другим — чем-то гораздо более опасным.