Тишину субботнего утра разорвал не перфоратор, а пронзительный трезвон домофона. Злата, в растянутом свитере и трениках, покрытых пятнами краски, вздрогнула, роняя кисть в банку с грунтовкой.

— Кто это может быть? — пробурчал Егор из ванной, откуда доносился звук борьбы с закисшим смесителем.

Злата подошла к панели и нажала кнопку.

— Але? — раздался знакомый, бодрый голос, от которого у неё похолодела спина.

— Мам?!

— Сюрприз, доченька! Открывай, я внизу. В руках сумки, не могу долго!

Паника, стремительная и всеобъемлющая, обрушилась на квартиру. — ЕГОР! — завопила Злата, отпрыгнув от домофона, как от раскалённой плиты. — МОЯ МАТЬ!

Из ванной выскочил Егор, с разводным ключом в одной руке и лицом, на котором читался ужас. — Что?! Почему?! У нас тут… — его взгляд метнулся по комнате, по руинам, завалам строительного мусора, голым стенам и пятнам на полу.

— Не знаю! Но она сейчас здесь будет! Помоги!

Началась операция Эвакуация Хаоса— самая скоростная уборка в истории человечества. Они носились по квартире, как два затравленных мангуста. Егор втащил в спальню мешок со старой штукатуркой и задвинул его в шкаф под грудой одежды. Злата сметала горы пыли под коврик в гостиной — буквально. Два перфоратора, дрель и болгарка были с позором заточены в кладовку и прикрыты картонной коробкой с надписью — Хрупкое. Стекло.

Злата сорвала с себя грязный свитер и натянула чистый, но мятый свитшот. Егор сбросил майку, измазанную в чём-то ржавом, и, не найдя футболки, надел ту, на которой была надпись — Я не программист, я решаю твои проблемы. — Она показалась ему сейчас саркастически уместной.

Когда раздался стук в дверь, они стояли посреди гостиной, тяжело дыша, пытаясь принять невинные выражения лиц. Квартира ещё пахла пылью и краской, но главные улики были спрятаны.

На пороге стояла мама Златы — Людмила Павловна. Невысокая, подтянутая женщина с проницательными глазами и сумками в обеих руках. Её взгляд, быстрый, как луч сканера, за секунду снял панораму прихожей, мельком заглянул в гостиную, оценил их внешний вид.

— Ну, вот я и добралась! — объявила она, проходя внутрь и целуя дочь в щёку. — Ой, как у вас… свежо! Ремонт? — Она произнесла это слово так, будто спросила: У вас тут чума?

— Да, мам, по мелочи, — выдавила из себя Злата.

— А это, наверное, Егор? — Людмила Павловна повернулась к нему, и её улыбка была такой же проницательной, как и взгляд.

— Да, здравствуйте, Людмила Павловна, — Егор попытался изобразить улыбку и протянул руку, вспомнив в последний момент, что она в краске, и быстро отдернул её назад.

Едва они усадили маму на единственный чистый стул и поставили на стол чайник, как у Егора зазвонил телефон. Он взглянул на экран и побледнел. — Мама, — прошептал он Злате.

— Твоя?! Сейчас?! — её шёпот был полон паники.

Он взял трубку, стараясь говорить спокойно: — Алло, мам?

Голос в трубке был громким и радостным, его было слышно через полметра: — Сынок! Мы с папой рядом, на рынке! Решили к вам заскочить, познакомиться с Златочкой! Через полчасика будем!

У Егора на лбу выступил холодный пот. Он взглянул на Злату, потом на свою мать в трубке, потом на мать Златы, которая с интересом наблюдала за этой пантомимой. — Мам… мы как раз… у нас тут… — Ничего, ничего, мы ненадолго! Привезём пирожков! — трубка весело щёлкнула.

Так, через сорок минут за кухонным столом, сдвинутым на середину полуголой гостиной, оказались все. С одной стороны — Людмила Павловна, мать Златы, с видом следователя прокуратуры. С другой — Тамара Степановна и Николай Петрович, родители Егора. Он — крупный, молчаливый, внимательно разглядывающий стены с явным желанием найти скрытые трещины. Она — округлая, хлопотливая, уже расставившая по столу привезённые пирожки, соленья и торт Прага.

Сцена была сюрреалистичной. Злата и Егор сидели рядом, изображая единство. Под столом её рука сжала его ладонь в тисках — не знак нежности, а сигнал бедствия. Егор ответил сжатием, и это было больше похоже на рукопожатие перед казнью.

— Ну, рассказывайте, как живёте, молодые! — начала Тамара Степановна, подливая всем чай.

— Да вот… обживаемся, — сказала Злата, и её голос прозвучал неестественно высоко.

— Ремонт делаете? — спросил Николай Петрович, указывая ложкой на мешок с грунтовкой, который они не успели убрать и просто накрыли старой занавеской.

— Потихоньку, — бодро ответил Егор. — Всё своими руками.

— Ой, какие вы у нас самостоятельные! — восхитилась его мама. — А с документами на квартиру всё в порядке? Не обманули?

— Мам, всё нормально, — сквозь зубы процедил Егор.

Людмила Павловна тем временем изучала Злату. — Доченька, ты что-то похудела. Не заболела? Он тебя кормит? — она кивнула на Егора.

— Мама, всё прекрасно! Он… заботится, — Злата наклонилась и положила голову Егору на плечо. Та почувствовала, как всё его тело напряглось, как пружина. — Да, котик, правда? — сказала она сладким голосом, глядя на него влюблёнными глазами, как они и договаривались в панической перепалке за пять минут до прихода его родителей. Егор моргнул, застигнутый врасплох этим котиком.

— Конечно, золотце, — выдавил он, и его рука под столом сжала её пальцы так, что хрустнули кости.

Далее посыпались вопросы. О работе (А начальство не придирается?), о планах (На море этим летом не собрались?), о финансах (Ипотека-то большая, справляетесь?). Они отвечали дуэтом, подхватывая друг у друга фразы, изображая полное взаимопонимание. Злата похвалила Егора за умение чинить краны (он один раз пытался и залил ванную комнату). Егор рассказал, как Злата прекрасно готовит (она на прошлой неделе сожгла макароны и наполнила квартиру дымом).

Атмосфера была густой, как кисель. Улыбки на их лицах застыли в гримасах. Чай остывал недопитым. Идиллия висела на волоске.

И этот волосок порвала Тамара Степановна. Поправив салфетку под тарелкой с пирожками, она сказала с лёгкой, домашней улыбкой, как бы между делом: — Ну что, детки, вы тут обустраиваетесь, хорошо… А нам-то когда внуков ждать? А? — Она обвела взглядом обоих, сияя от ожидания.

Время остановилось. Звук чайника, доносившийся с кухни, стих. Движение воздуха прекратилось. Под столом их руки, сцепленные в смертельной хватке, разом обмякли и застыли.

Злата почувствовала, как всё внутри неё — сердце, лёгкие, мысли — замерло в ледяном оцепенении. Она посмотрела на Егора краем глаза. Его лицо стало каменным, только в уголке глаза дёрнулась мелкая судорога.

Тема детей никогда не обсуждалась. Не входила в договор. Не проскальзывала даже в самых смелых предположениях. Она была за пределами их реальности, как полёт на Марс. И вот её, с лёгкостью и домашним уютом, бросили на стол между тарелками с пирожками.

— Мам, ну что ты… — начал было Егор голосом, в котором прозвучала стеклянная трещина.

— Мы пока об этом не думаем, — перебила Злата, и её голос прозвучал резко, почти грубо. — У нас другие планы. Квартира, карьера.

Людмила Павловна подняла бровь. Николай Петрович крякнул. Тамара Степановна только вздохнула с лёгкой, понятной всем укоризной: Молодые, эх, молодые…

Разговор после этого не клеился. Родители скоро собрались, сославшись на дела. У порога были объятья, напутствия, напоминания о пирожках в холодильнике. Дверь закрылась.

Злата и Егор остались стоять посреди прихожей, глядя на запертую дверь. Воздух, который только что был наполнен запахом чая и притворства, теперь казался выхолощенным, тяжёлым. Они медленно повернулись друг к другу. Не было нужды больше держаться за руки, изображать милоту и кокетство. Их лица были усталыми, пустыми.

— Внуки, — произнесла Злата без интонации, как констатируя погоду. — Да, — коротко откликнулся Егор.

Они не смотрели друг другу в глаза. Впервые за весь этот абсурдный день между ними повисло не напряжение ссоры, не раздражение от быта. Повисло нечто большее. Тихий, леденящий ужас от осознания, что их маленькая, хрупкая, договорная вселенная только что столкнулась с реальным миром. И этот мир — в лице их собственных матерей — уже предъявил свои ожидания. Ожидания, о которых они сами даже не смели думать. И теперь этот вопрос, как неразорвавшаяся бомба, лежал тут, в их прихожей, между сумкой с инструментами и мешком со строительным мусором, тихо отсчитывая время до следующего визита.