Началось всё с шума. Тишину их каземата впервые с момента заселения разорвал не капающий кран, а яростный, примитивный рев перфоратора. Егор, в наушниках и строительных очках, с видом человека, готовящегося штурмовать вражеский флот, пытался проделать отверстие под новую розетку. Стена сопротивлялась с отчаянием живого существа. Из-под бура вылетали клубы серой пыли, смешанной с крошками советского бетона.

— Ты уверен, что там нет проводки? — крикнула Злата, стоя в дверях кухни и прижимая ладони к ушам.

— Уверен! — рявкнул в ответ Егор, но по тому, как он на секунду выключил инструмент и прислушался, было ясно — уверенности ноль.

В тот момент они ещё верили, что всё будет по плану. Но план кончился через полчаса, когда они начали сдирать в гостиной старые, коричневые, отсыревшие обои.

Первый слой отошёл полосами, с сухим, противным шелестом. Под ним оказался второй слой — розоватые, с синими цветочками, ещё более древние. Они уже держались намертво. — Мочим, — скомандовал Егор, и они обрызгали стену водой из пульверизатора. — Ждём. — Ждали десять минут. Сняли второй слой шпателем, с усилием. И обомлели.

Под вторым слоем скрывался третий. И не просто третий, а газетный. Пожелтевшие, хрупкие страницы Правды за 1973 год, приклеенные прямо к стене. Заголовки о трудовых подвигах и успехах в космосе смотрели на них пустыми глазницами букв.

— Тут не два, а три слоя обоев и антиквариат, — прошептала Злата.

— Четыре, — мрачно поправил её Егор, поддев шпателем край газеты. Под ней оказалась штукатурка, а в ней… кусочки пакли. Стена была похожа на археологический разрез их собственного безумия.

Сдирать газеты было уже проще, но бесконечно нудно. Они вцепились в шпатели, стоя на стремянке и на полу. Пыль висела в воздухе густым туманом, въедаясь в лёгкие, покрывая волосы, одежду, язык. Через час Злата, отряхиваясь, обнаружила, что стала седой. Егор же был в серой паутине пыли с головы до ног.

Они работали молча, пока Злата не сорвалась. Шпатель со скрежетом соскользнул, она не удержала равновесие на стремянке и грохнулась на пол, прямо в кучу мокрых, рваных обоев. Лежала секунду, глядя в потолок, покрытый такими же коричневыми цветами, и вдруг рассмеялась. Смех был хриплым, истеричным, но настоящим.

— Представляешь, — всхлипывая от смеха, сказала она, — люди тут жили, клеили обои поверх газет про Брежнева… И думали: Ну вот, теперь-то уж на наш век хватит.

Егор, стоя над ней, сначала смотрел с тревогой, не ушиблась ли. Потом его лицо дрогнуло. Он сел рядом на пол, в ту же мокрую грязь, и его плечи тоже затряслись. Они сидели среди руин собственного будущего дома, хохоча до слёз, покрытые пылью, клеем и историческим наследием СССР.

Их веселье прервал резкий стук в дверь. На пороге стоял сосед снизу — мужчина лет пятидесяти, с лицом, на котором застыло вечное недовольство.

— Там у вас… перфоратор? — начал он, но, увидев их — двух инопланетян, сидящих в груде мусора и вытирающих слёзы с грязных лиц, — сбился. — Что… что тут происходит?

— Ремонт, — просто сказал Егор, пытаясь придать своему виду достоинство.

— Понимаете, у меня жена… голова болит, — сосед говорил уже без прежней уверенности, отступая на шаг от облака пыли, вылетевшего из квартиры.

— Мы сделаем перерыв, — пообещала Злата, и дверь закрылась.

Они переглянулись. Теперь они были не просто владельцами квартиры. Они были теми, кто мешает.

Дальше был калейдоскоп мелких катастроф и малых побед. Егор, пытаясь разобраться с инструкцией к перфоратору, тихо, но с чувством выругался, глядя на разбросанные по полу насадки.

— Лучше бы писал код, — проворчал он. — Там хотя бы ошибки видно сразу, а не через год, когда штукатурка отвалится.

Злата, к своему удивлению, обнаружила в себе талант шпаклёвщицы. Большие, грубые неровности заделывал Егор, а она, с маленьким шпателем, доводила поверхность до почти идеальной гладкости, впадая в своеобразный медитативный транс. Правда, закончилось это тем, что она, отвлекаясь, почесала нос, оставив на лице белую полосу. Потом ещё одну. К вечеру её лицо, напоминало боевую раскраску индейского воина перед решающим сражением с племенем Старых Обоев.

Егор показал ей, как пользоваться уровнем, и их пальцы, липкие от клея, соприкоснулись на холодной металлической поверхности прибора. Это было случайно, но никто не отдернул руку.

Они пили воду из одной бутылки, потому что все стаканы были в пыли. Ели бутерброды, стоя у окна, и смотрели, как на улице зажигаются фонари. Их тела ныли, мышцы, о существовании которых они не подозревали, кричали от боли. Руки были в царапинах и мозолях. Но они не останавливались.

К десяти вечера силы окончательно покинули их. Они сидели на полу в центре гостиной, прислонившись спинами к единственной чистой стене. Вокруг царил хаос: горы мусора, свёрнутые рулоны новых обоев, ящики с инструментами, ведро с засохшей шпаклёвкой. Воздух всё ещё был густым от пыли.

Но. Но одна стена — та самая, с окном — была полностью очищена от наслоений истории, зашпаклёвана и загрунтована. Она сияла в свете настольной лампы ровным, матовым, чистым белым цветом. Абсолютно плоская. Абсолютно новая. На фоне остального разгрома она выглядела как островок иного, светлого, возможного мира.

Они молча смотрели на эту стену. Не на всю комнату, не на весь объём работы. Только на эту одну, готовую стену.

— Мы это сделали, — тихо сказала Злата. Голос её был хриплым от усталости и пыли.

— Мы, — не поправил её, а подтвердил Егор.

И впервые за все дни совместного проживания, ссор, списков и нервных подсчётов, они почувствовали нечто новое. Не обязанность, не договор, не панику. А нечто общее. Материальное, реальное. Тонкий слой шпаклёвки, который они вместе нанесли на трещины в стене и, возможно, на трещины между ними. Он ещё был влажным и не прочным. Но он был. Это было начало не уюта, не красоты. Это было начало их общей территории. Места, которое они не получили в готовом виде, а отвоевали у времени, грязи и собственного неумения. Сантиметр за сантиметром.