«Черная сотня» (так была прозвана дальневосточниками привезенная Мехлисом орава) обосновалась в штабе фронта, отправилась в дивизии, полки, партийные ячейки и - началась расправа, которая по жестокому садизму и обилию жертв, может быть, превзошла все, что до сих пор имело место в других округах Красной армии.
Но раньше, чем коснуться самой чистки, необходимо указать, что, спустя дней десять после приезда Мехлиса, командному составу штаба фронта, а затем и руководящему составу войсковых соединений, был объявлен неожиданный приказ Ворошилова, переданный телеграфом из Москвы и имевший гриф СС (совершенно секретно). В этом приказе нарком обороны сообщал о решении Правительства по Дальнему Востоку, которое состояло из двух пунктов:
1. Предрешить ликвидацию Дальневосточного фронта, с разделением войск на три отдельные Дальневосточные армии (1-ую, 2-ую и 3-ую), непосредственно подчиненные наркому обороны.
2. Вопрос о времени ликвидации фронта оставить открытым - до особого решения. К образованию армий - временно в составе Дальневосточного фронта - приступить немедленно, присвоив им наименование «отдельных».
Во исполнение этого решения, две армии в Приморье были созданы сейчас же, а третья - в Приамурье - закладывалась. Во главе их были поставлены новые, присланные Москвой, командующие. Так во главе 1 армии, воевавшей через несколько недель на озере Хасан, был поставлен Герой Советского Союза «за Испанию», комкор Г.М. Штерн, а начальником ВВС этой армии - Герой Советского Союза Павел Рычагов[13].
Это была замысловатая игра, которая только потом сделалась ясной. При напряженной обстановке на границе и неясных намерениях Японии, эта мера распыления военного руководства на Дальнем Востоке и превращения командующего фронтом и его штаба в нечто неопределенное, казалась, верхом нелепости. Но это было в интересах чистки. Этот «ход» предотвращал организованное выступление затаившихся заговорщиков, существование которых Кремль подозревал. В то же время этот «ход» подрезал Блюхера, делал его положение двусмысленным, шатким и даже нелепым: с одной стороны, он еще оставался командующим фронтом; с другой стороны, его песенка, как командующего фронтом, уже была спета... За то власть заместителя наркома обороны, находящегося на фронте в «период его реорганизации», возрастала...
Этот хитрый номер был безусловно делом рук Мехлиса, телеграфировавшего из Хабаровска в Москву, что он затрудняется выполнить возложенную на него задачу, если власть Блюхера не будет умалена...
Чистка дальневосточников происходила по трем основным линиям: 1. аресты, производимые НКВД; 2.Массовые увольнения из армии командного и политического состава; 3. разгром партийных организаций. На гражданское население и учреждения края, как и на армию, не переставал опускаться топор чистки.
Мне довелось видеть и пережить этот скверный сон в Хабаровске, столице края и фронта.
Аресты производились ночью, как это принято в НКВД. Но летняя ночь коротка, а работы у НКВД много. И днем можно было видеть, как группы энкаведистов ходили или ездили в автомобиле по городу, бесцеремонно рассматривали подъезды и окна домов начсостава; входили в штаб фронта, Дом Советов, заглядывали в комнаты и служебные кабинеты. Они «примерялись». С ними всегда был Васька Гаврилов, приобретший в эти дни популярность еще большую, чем сам Мехлис и комкор Фриновский. Он - как все это знали - был палачем, а на допросах исполнял «черную работу» то есть пытал. На него опасливо и заискивающе посматривал даже новый секретарь крайкома Донсков.
Длинноногий, длиннорукий, сутулый, вихлястый, Васька ходил в смятой фуражке, из под которой торчал клок волос, и в керзовых сапогах с широченными голенищами. Форма висела на нем, как на жерди. С его лица рубахи-парня не сходила глупая улыбка. Он был очень косноязычен и не говорил, а мычал. Я Ваську знал сравнительно давно, так как одно время он был заведующим типографией штаба армии, и мне приходилось заказывать ему штабные бланки и формы. Как- то никогда не подумал, что Васька - сотрудник НКВД. А ведь иначе и быть не могло, потому что все-таки это - типография штаба армии. В описываемые дни тревог, раза два мне довелось столкнуться с Васькой лицом к лицу на улице.
- Доберемся, доберемся, - ласково мычал он слова одобрения.
- До кого, Вася?
- До тебя доберемся.
- За что, Вася?
- Скажешь... сам скажешь... уж доберемся. - Мне казалось, что его длинные суковатые руки примеряются к моим плечам, бокам, коленям...
Ночами в городе никто не спал. Все стояли у окон и прислушивались, не зарокочет ли мотор «черного ворона». Мотор рокотал то здесь, то там. Раздавался властный стук в дверь... Большой дом начсостава, в котором я жил, ночами на пролет был полон таинственных шорохов: люди бодрствовали. Мне все чудились доносящиеся ни весть откуда звуки надрывающей сердце музыки. Однажды, часа в 2 ночи, в мою квартиру постучались. Я открыл и увидел перед собой плачущую жену знакомого мне командира из артиллерийского отдела. Их квартира была в конце коридора. Она просила меня пойти с ней, говоря:
- Успокойте его, пожалуйста, я боюсь, он сойдет с ума. У меня нет сил. У меня нет больше никаких сил.
В передней комнате у занавески окна, стоял их двенадцатилетний сын - на «дежурстве». В маленькой кроватке спала трехлетняя дочь. В задней комнате, перед бутылкой водки и патефоном, сидел знакомый майор. Я знал, что он участвовал в гражданской войне конником в отряде знаменитого Жлобы[14]». Он обливался пьяными слезами, тихо всхлипывал, и почти умоляюще, спрашивал все одно и тоже:
- За что, Буденный?
И все крутил ручку патефона, из которого неслась одна и та же плачущая и режущая ножом по сердцу мелодия «Конноармейской»:
Среди зноя и пыли
Мы с Буденным ходили...
Эта-то музыка мне и чудилась в моей квартире.
- Вот так -две недели из ночи в ночь, - жалобно сказала жена. - Если не арестуют, все равно рехнется. Успокойте, ради Бога.
Действительно, многие не выдерживали напряжениями сходили с ума или стрелялись. Много толков и таинственных шепотов вызвало самоубийство шифровальщика штаба фронта, капитана Коли Хоменко. Извещенный его женой, я пришел в их квартиру спустя четверть часа после того, как Коля пустил себе в висок пулю. Мертвый капитан полулежал на диване. Его щека была залита кровью. В углу в кроватке пронзительно кричал семимесячный ребенок ... Говорили, что тихий и молчаливый шифровальщик унес с собой важную тайну самого Блюхера.
В другой раз, скоро после полуночи, я заслышал шум мотора и, выглянув в окно, увидел, как «черный ворон» остановился по соседству с нашим подъездом. (Но забарабанили в нашу дверь. Я перекрестился (хотя не делал этого шестнадцать лет) и быстро вышел, лишь потом сообразив, что надо бы немного выждать. На каменной лестнице перед дверью стоял с револьвером в руке Васька Гаврилов.
- Одетый... дожидаешься... доберемся! - приветствовал меня Васька. - Пойдем!
Оказалось, меня брали только в качестве понятого. Я поразился, что такой «пустяк» еще соблюдается. Был вызван еще один понятой, военинженер III ранга. Нас ввели в квартиру старшего батальонного комиссара, работника политуправления фронта. Сам хозяин стоял посреди комнаты в портупее и босиком. Это был ученый пропагандист. Полка у письменного стола была заставлена томами Ленина, Плеханова, Сталина, Маркса. Человек три года учился в военно-политичеекой академии. Его белокурая жена в цветистом капоте, казалось, безучастно стояла у кушетки, положив длинную белую руку на подоконник. Ей приказали отойти от окна и встать в пустой угол.
Васька делал обыск, с шумом выдвигал ящики письменного стола, сбросил на земь перину. Чернявый сержант запихивал в брезентовый саквояж «вещи, обнаруженные при обыске»: дамский костяной браслет, партбилет, самопишущую ручку, аптечный пузырек с каплями, гимнастерку с привинченным к ней орденом Красной Звезды...
- Возьмите это. Это непременно надо расследовать, тут что-то не так, - сказал старший батальонный комиссар, показав рукой на полку с книгами. Его ирония была слишком тонка, чтобы недалекий сержант госбезопасности мог ее понять.
Сержант молча подошел к полке, снял том Сталина и недоверчиво перелистал.
- Это? - опросил он.
- Вот именно!
Сержант молча сунул книгу в саквояж.
...Ночь проходила, вставал день. С зелеными от бессоницы лицами, мрачные и подавленные, люди шли на службу. Шепотом передавалось, кого «замели» в прошедшую-ночь. Служебные комнаты в штабе фронта пустовали. Телефоны не отвечали.
Каждый день курьер привозил со станции, где стоял поезд Мехлиса, пачку приказов зам. наркома об увольнении из армии офицеров штаба фронта. (В одной из таких пачек был приказ об увольнении автора этих строк). От уволенного тотчас же отбирался «постоянный пропуск в штаб; если ему нужно было сдавать дела, ему выписывали разовый пропуск и он должен был сидеть только в определенной комнате, под наблюдением специального лица.
Приказы никогда не мотивировались; спрашивать почему тебя увольняют, было бессмысленно - никто не мог этого сказать. В приказе только выставляли пункт статьи 47-ой Закона об обязательной воинской службе; в этой статье перечислялось, в каких случаях лицо командного и начальствующего состава может быть уволено из кадров армии. Распространился слух, что пункты 47-ой статьи теперь имеют тайное значение и что уволенный по пункту «А» подлежит аресту, уволенный по пункту «Б» подлежит политическому надзору органов НКВД по новому месту жительства и т.д. Командиров трепала лихорадка.
В административно-хозяйственной части, во дворе штаба фронта, толпились уволенные командиры, желающие поскорее получить документы и расчет, чтобы бежать со своими семьями, куда глаза глядят. Но в ожидании проходило несколько томительных дней; возможно, что выдача документов нарочно затягивалась по указанию НКВД, заваленного «работой». Некоторые командиры в одну ночь «исчезали», так и недождавшись документов. Но еще сложнее было сесть в поезд. Поезда из Владивостока шли до отказу набитые спасающимися от террора чистки или просто обезумевшими от страха людьми - военными и штатскими. Всегда найдутся добрые, а главное - в советских условиях - рисковые люди, и один знакомый чиновник управления начальника военных сообщений фронта устроил мне билеты... Никто не был уверен, что, имея билет, он уедет: часто энкаведисты забирали с платформы или из вагона перед «третьим звонком». Семья или одни только вещи уезжали, а командира вели к «черному ворону». Никто не мог быть уверен, что, сидя в идущем поезде, он доедет: с поездов часто снимали по телеграмме из Хабаровска на узловых и даже на промежуточных станциях...
Эта огромная масса бегущих больше всего устремлялась к Москве, как бы инстинктивно чувствуя, что нырнув в подворотни Москвы и затерявшись в ее многомиллионном населении, можно спастись от преследования, дождаться «более лучших времен». И действительно, в Москве спасаться было лучше всего, конечно, живя без прописки и «кочуя» по родственникам и знакомым.
Судьба вычищенных из армии командиров была плачевна. Страховщики из паспортных столов не давали паспортов, страховщики из учреждений и предприятий не принимали на работу. В конце концов, сами власти забеспокоились, что этот беглый и отчаявшийся элемент может стать опасным. При краевых и областных исполкомах были созданы междуведомственные комиссии, которых наделили правом приказывать руководителям предприятий и учреждений принимать на работу посланных комиссией демобилизованных командиров. При Моссовете такая комиссия была образована из представителей хозяйственных наркоматов. После увольнения Ежова, в нее повалили демобилизованные командиры, до поры до времени скрывавшиеся в подворотнях Москвы. Эта комиссия направляла (через наркоматы) на работы в совхозах Казахстана, на шахтах Москвугля, на предприятиях местной промышленности. Справедливости ради следует сказать, что работа как правило, давалась «белая» - в качестве счетоводов, табельщиков, экономистов, снабженцев...
Хочу отметить еще раз, что свет - даже «советский» - не без добрых людей. О благодарностью вспоминаю начальника паспортного стола города Н. в Подмосковье, к которому я после бесчисленных скитаний и без всякой надежды пришел просить о паспорте. «А вам разве не надо жить?» - сказал он и распорядился выписать мне временное удостоверение сроком на два года, заменяющее паспорт. Нашелся и директор завода, член партии, орденоносец, которого я просил о работе и который позвал к себе на «совет» секретаря парткома и председателя завкома. Эти два последние «мялись». «Беру на себя ответственность, человеку тоже надо есть» - решительно заявил директор и сказал, чтобы я приходил на работу.
...Особенно непереносимым было положение семей арестованных «врагов народа». Жены крупных сановников, в том числе заслуженные партийки, отправлялись в спецлагери или просто в концлагери, а дети в детдом или в специнтернаты. Другие как-то должны были устраиваться жить на воле. Эта воля раньше всего означала то, что в Хабаровске, например, семьи арестованных сейчас же были выброшены из казенных квартир. Часть из них нашла приют в хибарках хабаровских обывателей. Другие, собравшиеся в отъезд, неделями жили на вокзале, дожидаясь своей очереди за билетом. Ночью их с детьми выгоняли на улицу, так как вокзал «чистился» до 6 часов утра. Днем они ходили по окраинам города и распродавали свои вещи; высокопоставленный негодяй, приехавший чистить Дальний Восток, не позволил выдать им жалование мужей. От них бежали, запирались на засов, их не узнавали на улице былые знакомые и друзья их мужей, опасаясь обвинений в преступной связи. Куда бы они не приехали, их всюду ждало жгущее, давящее клеймо «ЧОВН» («член семьи врага народа»).
Должен признаться, что в советской жизни я редко встречал что-нибудь более достойное, чем поведение жен арестованных «врагов народа». Кремлевские мастера фальсификации попытались было разыграть массовую сцену «отказа жен от своих преступных мужей», но с треском провалились. Только одна несчастная жена Якира не нашла в себе сил противостоять наглым домогательствам палачей ее мужа... В Хабаровске бесстрашные женщины осаждали дома НКВД, военной и краевой прокуратуры и требовали объяснения, где их мужья. На улицах, прилегающих к тюрьме, всегда стояло несколько женщин с узелками в руках, в надежде, что, может быть, удастся увидеть перевозимых в тюрьму мужей и передать им белье и провизию. Многие жены остались жить на Дальнем Востоке до решения судьбы их мужей. Они пошли работать уборщицами в учреждениях, сортировщицами рыбы в рыболовецких артелях, продавщицами в пригородных хозяйствах. Некоторые из них за «настойчивость» были высланы с Дальнего Востока (не только ссылают в Сибирь, но и из Сибири случается высылают!), а некоторые и арестованы.
Рассказывали про одну жену, которая добралась до Москвы и с необычайными приключениями «дошла» до самого председателя Верховного суда СССР. Председатель принял ее в своем кабинете и милостиво согласился выслушать. Она стала говорить, что муж ее не виноват. В это время в кабинет вошел судейский «туз» в сером костюме, в очках в золотой оправе, сел в кресло сбоку стола и, небрежно развалившись, стал скучающе слушать. Жена «врага народа» все говорила с возрастающей страстностью о невиновности мужа.
- Все они говорят, что невинные агнцы, - небрежно заменил развалившийся в кресле «туз» в очках в золотой оправе.
- А это не ваше дело, с вами не говорят! - гневно и резко оборвала просительница.
На лице человека в сером костюме выступила краска; он через силу выдавил снисходительную улыбку и вышел.
- Да знаете ли вы, кого вы оборвали? - захохотав сказал председатель Верхсуда. - Это - Вышинский!
- Все равно! - отчаянно ответила жена «врага народа».
Бывает, что и закоренелый убийца отступает перед моральным подвигом хрупкого существа: муж преданной и храброй жены скоро был выпущен...
...Жалкое и отвратное зрелище представляли собой в чистке партийные организации. Партийные собрания происходили каждый день до поздней ночи, и один за другим члены партии клали свои головы на партийную плаху. На собраниях неизменно присутствовали наблюдатели из мехлисовской «черной сотни», у которых требование было одно - безоговорочное:
- Вынь да положь двурушников!
Свирепый бригадный комиссар поспевал на все партийные собрания отделов штаба.
Если вопрос о каком-нибудь члене партии: был поставлен, то дело его уже было совершенно безнадежно: никто не смел усумниться в его виновности или предложить доследовать дело или высказаться за меру партийного взыскания меньшую, чем исключение из партии. Такие «простофили» - а они бывали - сами на второй же день садились на скамью подсудимых - за потерю классовой бдительности, за гнилой оппортунизм, за попытку выгородить и спасти «чужака» и «врага партии».
Партийные организации должны были угадывать, на кого нацелился НКВД и спешить исключить этого члена партии до того, как его заберет НКВД. Партийной организации ставилось в тягчайшую вину, если она прозевала в своих рядах врага народа (каждый арестованный механически зачислялся во враги народа - «НКВД не ошибается!») и упустила его в НКВД с партбилетом. Такая парторганизация сейчас же объявлялась гнездом семейственности и круговой поруки - со всеми вытекающими последствиями, вплоть до роспуска. Но НКВД никак не хотел итти навстречу партийным организациям и предупреждать их о предстоящих арестах: энкаведисты, напротив, сами были заинтересованы в том, чтобы выхватить коммуниста именно с партбилетом, потому что такая работа НКВД ценилась дороже (власти не ставили в заслугу энкаведистам арест коммуниста, не ими разоблаченного, и энкаведисты в этом случае даже обвинялись в преступной халатности и ротозействе). Говорили, что на этой почве между Мехлисом и Фриновским произошла ведомственная перепалка, но они пришли к компромиссному соглашению, по которому Фриновский обещал «по возможности» предупреждать партийные организации, кто следующая жертва. Интерес Мехлиса тут понятен: ему нужно было показать, что под его руководством партийная организация армии сама умеет разоблачать двурушников и изменников и передавать их в руки огненного меча пролетарской диктатуры.
В качестве материала партобвинения фигурировала, как правило, чудовищная галиматья. Арест начальника учреждения или отдела автоматически влек возбуждение партпреследования против десятков лиц, и больнее всего - в этой чистке исключено было коммунистов как раз за «начальство». Исключение из партии одного немедленно угрожало исключением другим, так как у них находили в давнем или недавнем прошлом «преступные» связи с исключенными, хотя бы эти связи выражались только в совместных поездках на рыбную ловлю. Военврача III ранга III. исключили за то, что капитан А., исключенный из партии за день раньше, пришел с женой к нему провести свободный вечер.
- Этот презренный двурушник А. пошел поплакать в жилетку ни к кому иному, а к вам. У вас с ним идейная связь, - говорили на партсобрании совершенно ошалевшему от такого оборота дела военврачу III ранга.
Целый ряд коммунистов был исключен из партии за то, что они имели награды от командования и правительства, в том числе ордена. Они обвинялись в том, что к наградам их представили «враги народа». Командир артиллерийского полка Рудзит, обвиненный подобным образом, швырнул на стол президиума собрания партбилет и орден и вышел, не дожидаясь решения. Его арестовали за оскорбление чести советского ордена. Наверное его судили за шпионаж в пользу, может быть, Уругвая.
Взаимо - и - самопожирание коммунистов, почти всегда невольное и почти всегда по причине страха, не поддается описанию, и надо признать, что это было торжество сталинского «перпетууммобиле». Рассказывали, что в одной партийной ячейке, в конце концов, осталось только два члена. Один из них исключил из партии и передал в руки НКВД другого, после чего на самого себя составил протокол, как на недобитка троцкистско-бухаринской банды, разоблачить которого в самом себе ему удалось благодаря мудрому водительству родного Сталина.
Конечно, это только анекдот. Но сплошным анекдотом были явления абсолютно достоверные. Секретаря партийной организации крайисполкома вызвали в горком партии и поставили вопрос ребром:
- Где ваши двурушники? До каких пор у вас будет продолжаться оппортунистическое «шито-крыто»?
Секретарь парторганизации взвыл:
- Где же я их возьму? Да. арестуйте вы, ради бога, секретаря крайисполкома Сергеева. Он шишка важная, много народу за собой потянет. У него только на дне рождения жены 17 коммунистов в гостях были.
Сергеева замели через два дня.
Секретарь комсомольского горкома города Комсомольска был отозван в ЦК ВЛКСМ и получил назначение на должность комсорга одного крупного строительства на Волге. В Комсомольске, тем временем, возник слух, что б. секретарь горкома арестован в Mocквe. За преступную - бытовую и идейную - связь с ним пострадало около полсотни комсомольцев, при чем 14 были арестованы. Потом стало изввестно, что б. секретарь горкома, как ни в чем ни бывало здравствует в должности комсорга строительства. Далькрайком ВЛКСМ робко запросил Фриновското, какой теперь оборот примет дело четырнадцати арестованных комсомольцев. Ответ зам. наркомвнудела был бесподобен:
- Не будем же мы теперь их выпускать?
По месту жительства б. секретаря горкома полетела телеграмма:
- Арестовать!
...С кровавой эпопеей чистки совпала акция против китайцев и корейцев, проживавших на Дальнем Востоке. Еще в начале тридцатых годов были высланы, переселены или арестованы все до одного японцы, проживавшие на советском Дальнем Востоке. С того времени проживание японцев на Дальнем Востоке было запрещено. Теперь дошла очередь до китайцев и корейцев. В Хабаровске, на улице недалеко от штаба фронта, можно было наблюдать ежедневно огромную толпу китайцев, осаждавших здание китайского консульства. Это были китайцы, имевшие китайское подданство. Им было приказано покинуть СССР. В толпе было много русских женщин - жен китайцев.[15] Происходили драматические сцены, так как чины НКВД выгоняли женщин из толпы и приказывали им отправляться домой. Были даже отдельные кровавые столкновения китайцев с НКВД. Китайцев, имевших советское подданство, сажали с их семьями в вагоны и Отправляли вглубь страны. Но многих просто арестовали.
Такие же удары сыпались и на корейцев. Были удалены из армии и в большинстве арестованы вое командиры-корейцы (в отличие от китайцев корейцы допускались к службе в советской армии и в Дальневосточной армии были корейцы даже в полковничьих чинах). Посьетский корейский нац. район целиком - с райкомом и райисполкомом, с партийной и комсомольской организациями - был посажен в вагоны и перевезен в Казахстан. Эти посьетские корейцы - мирные, трудолюбивые, гостеприимные - были замечательными огородниками и рисоводами. Какая судьба ждала их в казахской степи, в незнакомом климате? По слухам, они вымирали целыми селениями...
В августе 1938 года на Дальнем Востоке не осталось ни одного китайца или корейца.