В чистке 1937-1938 гг. Дальний Восток занимал особое положение. В то время, когда страну на протяжении года (от момента процесса Тухачевского) потрясала жесточайшая лихорадка чистки, захватившая самую толщу партии и государственного аппарата, на Дальнем Востоке после июньско-июльского погрома, коснувшегося лишь верхов, наступило успокоение на много месяцев, до самого прибытия «Миссии Мехлиса» (июнь 1938 года).

На фоне бушевавшей в стране ежовщины и энергичных, если не истеричных призывов центральной печати к беспощадному перетряхиванию, девственная тишина таежного Дальнего Востока выглядела сопротивлением чистке и, конечно, немало строилось догадок и предположений как о причинах дальневосточного «штиля», так и относительно того, кто щадит дальневосточников.

Наиболее распространенным было предположение, что чистки не хочет Блюхер, а не хочет потому, что не желает лихорадкой чистки ослабить боеспособность армии, особенно в ее костяке, командном составе, перед лицом возможных серьезных осложнений с Японией.

Невозможно сказать, какие в действительности соображения могли руководить Блюхером, но вполне допустима мысль, что Блюхер в самом деле не желал чистки и стремился загородить от нее Дальний Восток. Мне лично довелось быть свидетелем одной сцены, которая будто определенно говорит в пользу такого предположения.

Дело было в конце зимы 1938 года. В Доме Красной Армии в Хабаровске происходило фронтовое совещание работников военного суда и прокуратуры. Совещание происходило в одном из верхних этажей дома. В одной из зал нижнего этажа, прилегающих к нижним покоям военного совета, проводили время чины штаба фронта, в числе которых был и я.

Внезапно раскрылась дверь и блеснули маршальские звезды Блюхера. Изумленные неожиданным появлением командующего (никто не знал о его присутствии на прокурорском совещании), командиры почтительно встали. Желтое нездоровое лицо маршала было на этот раз желтее обыкновенного, словно под кожей разлилась желчь. Командующий, находившийся в страшном возбуждении, нервно зашагал из угла в угол залы, выкрикивая ни к кому, собственно, не обращенные слова:

- Нет, подумайте, каков! Какой ортодокс! Все у него виноваты, он один не виноват. Девственник! Чист и непорочен... (дальше в рифму Блюхер произнес нецензурные слова). Он всех бы переарестовал, все шпионы, все продались, да вот дурак командующий помеха - санкции под сукном держит... Прыщ на з... Фемиды! Холуй!

Маршал еще некоторое время бессвязно выкрикивал, пока один из присутствующих, сочтя, что молчание неудобно, хотя и очевидно было, что командующий в нервном припадке, не осмелился спросить:

- О ком вы говорите, товарищ маршал?

- Как о ком? - воззрился Блюхер на спрашивающего. - Да о нем же... как его... э, чорт! .. Фудинов... Нудинов... (Блюхер снова произнес в рифму нецензурность). Прокурор фронта. Важная птица!

Блюхер грузно повернулся и направился к покоям военного совета, резко бросив на ходу слово, видимо, сильно его занимавшее:

- Холуй!

В тот же день в кулуарах штаба получило огласку происходившее на совещании работников суда и прокуратуры. Вновь назначенный прокурор фронта Анкудинов в своем докладе утверждал, с «фактами» в руках, что в штабах и командно-политическом составе осталась неразрушенной паутина тухачевщины-сангуровщины и сделал намек, взорвавший Блюхера, на лежавшие под сукном санкции на аресты[11].

Второй факт. Назначенный взамен арестованного Сангурского на пост начальника штаба фронта комдив Мерецков (ныне - маршал Советского Союза) встретил настороженно-недоверчивое отношение к себе со стороны Блюхера. Были известны попытки Мерецкова прочистить и обновить штабы, не встретившие, однако, никакого сочувствия у Блюхера. Мерецков вскоре уехал в Москву и не вернулся, а Блюхер взял к себе в начальники штаба дальневосточника, молодого блестящего комкора Васенцовича, проделавшего за один год головокружительную карьеру - от командира полка до начальника штаба фронта. Говорили, что Блюхер сжил Мерецкова.

Для характеристики же настроении того времени в партийной организации края и, так сказать, стихийного сопротивления чистке, не лишне будет привести пикантный и в своем роде исключительный в большевистской партии случай с секретарем дальневосточного крайкома Стацевичем. Молодой и неизвестный партработник Стацевич, присланный ЦК на место ликвидированного Варейкиса, первое время, сидел тихо, чувствуя себя всецело в тени Блюхера, но в декабре 1937 года, избранный в депутаты Верховного Совета СССР, осмелел и повел в некотором смысле независимую от Блюхера линию. Так, используя начавшуюся в конце зимы 1938 года полосу районных партконференций, Стацевич выступал на них с погромными речами, призывая к «перетряхиванию», задевая и армию, и делая прозрачные намеки на гнилой либерализм в руководстве некоторых авторитетных штабов.

Однажды секретарь крайкома Стацевич приехал на Ивановскую райпартконференцию (Амурская область), в сопровождении начальника краевого управления НКВД Гоглидзе. Важные краевые сановники, сойдя с автомобиля, вошли уже в сенцы районного дома культуры, где заседала партконференция, как были остановлены членом мандатной комиссии, дежурившим у входа.

- Предъявите ваши партийные билеты!

- Разве вы меня не знаете? Я - секретарь крайкома - сказал несколько растерявшийся Стацевич.

- Я знаю порядок. Покажите ваш партбилет.

- При мне нет партбилета, я оставил его в крайкоме.

- В таком случае, я не в праве допустить вас на конференцию.

- Вызовите мне секретаря райкома! - уже резко и раздражительно произнес Стацевич.

- Сейчас, когда заседает районная партконференция, высший орган партии в районе - конференция, а не райком. Я доложу президиуму, что секретарь крайкома, который так много призывает нас к бдительности, показывает дурной пример беспечности и недисциплинированности: членский билет, как требует этого ЦК, всегда должен быть при члене партии.

Вызванные в сенцы члены президиума, в числе которых был и секретарь райкома, оказались единодушны с членом мандатной комиссии и наотрез отказались допустить своей властью секретаря крайкома на конференцию, заявив, что этот вопрос будет поставлен сейчас на конференции, на время обсуждении которого секретарь крайкома может быть допущен в залу.

Прения по этому из ряда вон выходящему случаю приняли на конференции невероятно острый, характер и длились полдня. В конце концов, конференция большинством голосов, в том числе голосами делегатов воинских частей, постановила Стацевича на конференцию не допускать (по той причине, что была изложена выше), и первому секретарю крайкома было предложено удалиться.

Разгневанный, опозоренный и неуверенный во мнении ЦК по этой невероятной истории, Стацевич покатил на автомобиле в Хабаровск, к прямому проводу с Москвой. Меньше чем через 24 часа после того, как Стацевич доложил ЦК происшедший инцидент, на Дальний Восток телеграфно для печати было передано постановление ЦК, в котором поведение и постановление Ивановской райпартконференции были названы неслыханными в истории партии. Секретарю крайкома Стацевичу ставилось на вид, что он проявил безволие, не использовав своих прав высшего партийного руководителя и не распустив конференцию за ее антипартийный акт. Помнится, этим постановлением ЦК были распущены, не то райком, не то вся районная парторганизация, и для Гоглидзе там нашлась работа...

Симптоматично, однако, то, что спустя очень короткое время Стацевич оказался низвергнутым, игрой каких сил - сказать точно невозможно. Он был арестован еще до появления на Дальнем Востоке Мехлиса.

Таким образом, факт сопротивления чистке в Дальневосточной армии и в крае не подлежит сомнению. Именно сопротивления, потому что Политбюро, проводя всесоюзную чистку, не делало никакого исключения для Дальнего Востока, что и подтвердило присылкой в Хабаровск «миссии Мехлиса» с неограниченными полномочиями по перетряхиванию, причем - в момент, когда, казалось, здравый смысл должен был бы удержать Политбюро от подобного шага: в момент назревшего вооруженного столкновения с Японией. Значит, Политбюро, проглядевшему саботаж чистки в Дальневосточном крае и поздно взвесившему его причины и возможные последствия, не терпелось расправиться с внутренней опасностью, которая в его глазах приняла такую внушительность, что заслонила соображения внешней безопасности.

Чьих рук делом был саботаж чистки и в каком действительно отношении стоял он к заговору, - этот вопрос оставляется на суждение будущего историка.