Вот мы и подошли к книге, которую часто называют «Библией ’патафизики», что несколько дезориентирует читателя. Чтобы перейти к ней, нам пришлось опустить многие другие сочинения Жарри: большинство его статей, «Зелёную Свечу», «мирлитонские» пьесы, поэзию и много чего ещё. Но как счёл Борис Виан: «В “Фаустролле” есть всё», что, как я надеюсь, станет хотя бы некоторой компенсацией этих пропусков.

«Деяния и суждения доктора Фаустролля, патафизика»¹³⁷ – это плотный и сложный текст, представляющий множество трудностей и проблем, которые с течением времени только множатся по мере того, как мы теряем чувство среды, в которой он создавался и к которой относится. Это труд одновременно и укоренён в своей собственной эпохе, и в то же время вечно актуален. Жарри понимал, что патафизика стала почти непостигаемой. Как он записал на последней странице рукописи: «Эта книга будет опубликована полностью лишь тогда, когда автор обретёт достаточный опыт, дабы насладиться всеми её красотами».

«Фаустролль» был закончен в 1898 году, но так до 1911 года и не был опубликован, по крайней мере в виде книги (семнадцать глав были напечатаны в журнале “Mercure” в мае 1898 г. и ещё одна в “La Plume” в 1900 г.). Существует две версии рукописи: один манускрипт, приобретённый в 1907 году Луи Лормелем (был закончен в апреле 1898 г.), и другой, написанный во второй половине того же года и хранившейся у семьи Фаскель вплоть до «Экспожарризиции» 1953 года. Эти две версии немного отличаются, но для печати в 1911 году был выбран именно «манускрипт Фаскель». После выставки «Экспожарризиция» последний список был приобретён Тристаном Тцара, одним из лидеров дадаизма, и между1955 и 1958 годами он заказал переплёт рукописи.

Для патафизика рассматриваемая книга является самым полным источником сведений о патафизике, её аннотированное издание Коллежа ’патафизики 2010 года скрупулёзно разъясняет многочисленные слои отсылок, аллюзий, заимствований, новизны и вдохновения в тексте. «Фаустролль» рисует картину не выдуманного мира, а скорее альтернативной реальности, которая с неумолимой патафизической логикой реализует все аспекты описанной Жарри науки воображаемых решений. Цитируя Филиппа Воберлена, Коллеж отмечает:

Чтение «Деяний и суждений» «предлагает и делает возможным безграничное развитие Рассуждения», и это наименьшее, чего можно ожидать от работы, уверенно утверждающей, что «’патафизика есть наука […], которая образно наполняет контуры предметов свойствами, пока что пребывающими лишь в потенции». Но нам следует быть осмотрительными: Рассуждать в таком случае следует не о том, относить ли «Фаустролля» к области воображаемого, экстраординарного, редкого, фантастического, даже юмористического и так далее, или к «патафизике», ибо Фаустролль уже до всего этого дошёл! […] Рассуждать тут, скорее, стоит о том, «что если» […], которое обходится с этими нереальными перемещениями со всей должной строгостью (Jarry 2010a [1911], 21–22).

Книга начинается с рассказа бывшего судебного исполнителя по имени Рене-Изидор Скоторыл. Сначала он пытается вручить судебное предписание Фаустроллю, но, описав имущество доктора, вынужден принять участие в его путешествии по морю из Парижа в Париж¹³⁸ в челне-решете, в компании задолицего павиана Горбозада¹³⁹, способного изрекать только «А-га». Вместе они посещают несколько выдуманных островов – каждый из которых является домом современного им художника, поэта или музыканта, чьи произведения Жарри заставляет вспомнить в своей прекрасной и загадочной поэтической прозе. В конце этих странствий Фаустролль и Горбозад умирают, однако доктор продолжает путешествие и за пределами материального мира, погружаясь всё дальше в патафизические изыскания и общаясь при помощи телепатических писем. Заключительная книга – книга VIII, самая философская из всех сочинений Жарри, и в ней, пожалуй, содержится самое насыщенное описание патафизической вселенной, которую Фаустролль характеризует как «являющуюся исключением самой себя».

Описание доктора Фаустролля даёт нам первое полное воплощение принципов ’патафизики. Убюевские аспекты также присутствуют (взять хотя бы «орден Большого Брюха»), но Фаустролль куда более научная и исключительная сущность, нежели Убю:

Доктор Фаустролль родился в Черкесии в 1898‑м (XX веку как раз исполнилось минус два года) в возрасте шестидесяти трёх лет.

В свои годы, а число их не изменится на протяжении всей жизни доктора, он был человеком среднего роста – если уж быть совершенно точным, то (8 × 1010 + 109 + 4 x 108 + 5 × 106) размеров атома, – с желтоватой отливающей золотом кожей и гладко выбритым лицом, на котором лишь с каждой стороны оставлял он по одному усу, как нáшивал их в своё время царь Садех; волосы его, перемежаясь, были то пепельно-русыми, то иссиня-чёрными: так узники в зависимости от положения солнца попеременно чередуют пребывание в камере с дневной работой; глаза – два шарика обыкновенных писчих чернил, настоянных, подобно данцигской водке, на золотых сперматозоидах.

Безбородым, за исключением помянутых усов, доктора сделала кропотливая работа микробов облысения, кишевших в его порах от паха до бровей и выгрызавших все волосяные луковицы до единой, – но исключительно у молодых волос, а потому Фаустролль мог не опасаться за свою шевелюру или пушистые ресницы. От паха к пяткам его, наоборот, тянулся достойный сказочных сатиров чёрный густой мех, поскольку проявления мужественности доктора не ограничивались общепринятыми приличиями.

То утро он начал с привычной sponge-bath из обоев на два тона от Мориса Дени: крошечные локомотивы карабкались вверх по бесконечным спиралям; он уже давно заменил водные процедуры обтиранием обивочными тканями, каковые подбирал по сезону, по моде или по собственной прихоти.

Не желая шокировать посторонних, поверх этой драпировки он облачился в сорочку из тончайших нитей кварца, надел стянутые у лодыжки широкие панталоны глухого чёрного бархата, крошечные ботинки, серые от пыли, которую ценой немалых трат приходилось месяцами выдерживать слоем одинаковой толщины, если только на них не брызгал сухой фонтанчик раздавленных муравьиных львов; после чего натянул жилет жёлтого шелка с отливом, идеально подходивший под цвет его кожи, – без пуговиц, точно купальный костюм, с двумя лишь рубинами, которые поддерживали вздёрнутые выше обычного кармашки, – и просторную шубу из голубого песца.

На указательный палец правой руки до самого ногтя – единственного, который он не грыз, – Фаустролль нанизал кольца с изумрудами и топазами; придерживала эту миниатюрную колонну перстней изящно выточенная молибденовая чека, сквозь ноготь ввинченная в кость фаланги.

Вместо шейного платка он решил повязать сегодня парадную ленту ордена Большого Брюха – награды, придуманной им самим и запатентованной, дабы оградить сие прекрасное понятие от пошлых колкостей толпы.

Затем он зацепился тесьмой за специально оборудованную для этой цели виселицу и провисел так немногим менее часа, мучительно пытаясь выбрать между двумя вариантами удушающего грима: висельник бледный и висельник посиневший.

И наконец, спрыгнув с крюка, довершил свой туалет колониальным пробковым шлемом¹⁴⁰.

Книгу II, «Начала патафизики» Жарри планировал ещё со времён «Песочных часов памяти». Джилл Фелл предполагает, что знаменитые определения ’патафизики намеренно соединяют «две кажущиеся несовместимыми дисциплины»:

С одной стороны, Жарри возвращается к представлению о патафизике, разработанному им в 1894 году в связи с символистским искусством, где делается акцент на роли очертаний или контуров как единственного средства выражения, требующегося для отображения «сути» объекта; с другой стороны, он прибегает к абстрактной аргументации, вотчине философии, чтобы определить патафизику как «науку воображаемых решений» (Fell 2010, 135).

В целом антипозитивистское обсуждение патафизической философии приводит к антиэмпирической ревизии «вульгарной» веры в науку, заменившей, по мнению Жарри, прежние религиозные суеверия. Он едко нападает на «предрассудки» о «всеобщем согласии» и утверждает, что, по словам Кейта Бомонта, ««знание», открытое чувственным восприятием или полученное благодаря ему, является полностью релятивным для воспринимающего», а «инструменты научного измерения отнюдь не исправляют ошибки и искажения чувственного восприятия, а лишь усиливают их и увеличивают их релятивность» (Beaumont 1984, 193).

Современная наука зиждется на принципе индукции: видя, что тот или иной феномен предшествует или же следует за другим, большинство людей заключает отсюда, что так будет всегда. Прежде всего, такие выводы справедливы отнюдь не всё время, а лишь по большей части, они нередко зависят от личной точки зрения и связаны соображениями удобства – а иногда и этого не происходит! Например, вместо того чтобы утверждать, будто все тела и вещества устремляются к центру, почему бы не предположить, что скорее вакуум возносится к краям – если принять вакуум как меру не-плотности? Такая гипотеза выглядит куда менее произвольной, чем выбор конкретной единицы вещественной плотности, воды.

Поскольку в философии и физике это «тело» есть постулат и выражение чувств толпы, то для того чтобы если не природа, то по крайней мере свойства его оставались неизменными, необходимо поставить условием, что рост людей также навсегда останется постоянным и соразмерным. Всеобщее согласие само по себе представляет в высшей степени иллюзорный и необъяснимый предрассудок. С какой стати все утверждают, будто часы – круглой формы? Нелепость подобных заявлений становится очевидной, если взглянуть на часы сбоку (и мы увидим узкий прямоугольник) или под углом в три четверти (эллипс) – тогда какого дьявола считать истинной форму лишь в тот момент, когда мы пытаемся узнать, который час? Скорее всего, так просто удобнее. Стоит ли удивляться, что дети, выводя пером круглые часы, рядом рисуют квадратный дом – то есть один его фасад, что тоже абсурдно: редко когда приходится видеть одиноко стоящее здание, разве что в глухой деревне, тогда как на привычной всем нам улице фасады домов выглядят как довольно сильно искривлённые трапеции.

С необходимостью приходится признать, что люди (включая сюда женщин и малых детей) слишком примитивны для того, чтобы постигнуть эллиптические фигуры, и к называемому всеобщим согласию члены этой огромной толпы приходят только потому, что предпочитают видеть изгибы лишь с одним изломом, ведь сойтись в одной точке им всегда проще, нежели в двух и более. Они общаются друг с другом и уравновешивают один другого краями собственных утроб, по касательной. Однако даже толпа в конце концов уразумела, что истинная вселенная состоит из эллипсов¹⁴¹.

Сходства между патафизикой Жарри и физикой XXI века уже обсуждались, но тут стоит отметить, до какой степени он предвосхитил современные теории антиматерии. По словам Дугласа Крюйкшенка:

Касательно антиматерии пресс-релиз CERNа[36] отмечает: «Исторический труд Ньютона о гравитации предположительно был порождён наблюдениями за падением яблока на землю, но будет ли “антияблоко” падать таким же образом? Принято считать, что антиматерия “работает” под воздействием гравитации аналогично материи, но что если природа решит по‑другому? Мы должны выяснить – как и почему”. Ещё за девяносто с чем‑то лет до того как CERN поставил этот вопрос, на него ответил Жарри: “Вместо того, чтобы утверждать, будто все тела и вещества устремляются к центру, почему бы не предположить, что скорее вакуум возносится к краям…”» (Cruickshank 1995).

Далее Жарри описывает «Фаустролля меньшего, чем Фаустролль», многое заимствуя из работы сэра Уильяма Крукса (1832–1919), выдающегося химика и физика, также пытавшегося научно исследовать некоторые сверхъестественные феномены, связанные с медиумами. В своём обращении к Обществу психических исследований, сделанном в Лондоне 29 января 1897 года и переведённом на французский к маю этого же года, он, с целью проиллюстрировать относительность чувственного восприятия, приводил пример ощущений гомункула на капустном листе.

УИЛЬЯМУ КРУКСУ

Прочие же безумцы повторяли без конца,

что человек‑де одновременно и больше, и меньше

себя самого, и на все лады превозносили подобные нелепицы

будто важнейшие открытия.

Талисман Оромана

Доктор Фаустролль (если позволительно будет здесь сослаться на личный опыт) однажды задумал сделаться меньше себя самого и в этой связи решил исследовать одну из четырёх стихий, дабы выяснить, как скажется разница в его собственном росте на их взаимных отношениях.

Он остановил свой выбор на веществе, как правило, жидком, бесцветном, не поддающемся сжатию и растекающемся по горизонтальной плоскости в малых количествах; будучи же значительным образом расширено, приобретающем искривлённую поверхность и синеватый оттенок на глубине, а по краям оживляемом непрерывным возвратно-поступательным движением; по словам Аристотеля, обладающем, как и земля, изрядной плотностью; на дух не выносящем огня, но зарождающемся от мощного взрыва при разложении оного; переходящем в газообразное состояние при нагревании до ста градусов и плавающем по собственной поверхности, затвердевая, – да чего уж там: Фаустролль выбрал воду! И сократившись до размеров клеща (обыденное представление о парадигме малости), он пустился в путешествие по капустному листу, не обращая внимания на собратьев своих паразитов и увеличившиеся пропорции прочих предметов – покуда, наконец, не повстречался с Водой.

То был шар в два раза выше его, сквозь прозрачность которого границы мира показались ему необъятными, а его собственное отражение в патине капустного листа – вернувшимся к тем величинам, которые он незадолго до того оставил. Он осторожно постучал по гладкой оболочке сферы, словно просил открыть какую‑то невидимую дверь: выпученное око податливого хрусталя заворочалось, будто настоящий глаз, дальнозорко прищурилось, затем растеклось по всему близорукому диаметру, едва не раздавив тягучей неподвижностью Фаустролля, и вновь вернулось к привычным сферическим очертаниям.

Тогда, скользя крошечными ножками по вытянувшимся подобно рельсам прожилкам на нежно-зелёном листе, доктор – признаём, не без некоторого труда, – покатил хрустальный глобус к соседнему шару; столкнувшись, две гигантские сферы мягко втянулись одна в другую, и перед Фаустроллем благодушно заколыхался новый шар, вдвое большего размера.

Носком ботинка доктор ткнул принявшую столь неожиданный облик стихию: раздался оглушительный взрыв, рассыпавший сноп восхитительно переливающихся осколков, и по арене салатового бархата заплясали мириады мельчайших новорождённых сфер, отсвечивающих матовой крепостью бриллианта, каждая из которых влекла за собой образ того кусочка вселенной, к которому она в тот момент прикасалась снизу, покатыми краями отражая его в свой налившийся чудесной влагой центр.

А ещё ниже хлорофилл, похожий на косяк зелёных рыбок, не спеша пробирался заученной дорогой в потаённых каналах капустного листа…¹⁴²

Похожее пародийное сходство между фрагментами «Фаустролля» и трудами лорда Кельвина уже рассматривалось ранее. Жарри был в курсе неньютоновской физики и неевклидовой геометрии Лобачевского, Бойяи и в особенности Бернхарда Римана (1826–1866), чья математика описывала «невозможные» параллельные n-мерные вселенные, тем самым заложив основания для развития Общей теории относительности. Также стоит отметить, что в 1897 году сэр Джозеф Джон Томсон открыл электрон как частицу. Глава 37 «О мерной линейке, часах и камертоне» книги VIII, таким образом, представляет собой пересказ в патафизических терминах эссе Кельвина «Единицы измерения электричества», «Шаги к кинетической теории материи» и «О волновой теории света». Вот и получается, что «мерная линейка, часы и камертон, светящийся эфир, крутящиеся маховики и соединённые гиростаты, даже вакса шотландского башмачника серьёзно комментируются на страницах Кельвина в связи с практическими научными экспериментами» (Jarry 1965a [1911], 275).

В заключительной главе «Фаустролля» предпринимаются попытки высчитать поверхность Бога. Для ответа на этот вопрос, как подчёркивает Коллеж ’патафизики в своём аннотированном издании, в качестве науки подходит только ’патафизика, поскольку ни математика, ни теология, ни обе эти дисциплины вместе не соответствуют такой задаче. В этой главе, по‑видимому, нашёл отражение изначальный синтез убюевского восхищения идеальной геометрией и фаустроллевского высказывания «Я – Бог», не говоря уж о самоопределении Эмманюэля Бога. По-видимому, эта смесь провидческого буйства и математической точности действительно исходит от самого Жарри.

Типичным примером такого смешения служит слияние видений Анны Катерины Эммерих (1774–1824), католической монахини-августинки, мистика и носительницы стигматов, с треугольником, «описанным вокруг» треугольника. Видение Эммерих странным образом отсылает к изображению гермафродита в алхимической символике Михаэля Майера, узревшего Бога как Тау или, точнее, в виде буквы Y. Поскольку определяется именно поверхность Бога, возможно, следует сказать, что Жарри «символически присваивает качества Бога, описанные Его виртуальностью, Его очертаниям».

Глава заканчивается знаменитым изречением: “La Pataphysique est la science…”, которое, как я уже ранее указывал в главе I, позволяет допустить некоторые нюансы при переводе. Уотсон Тейлор полагает: «Пусть текстуально это останется окончательной патафизической тайной», – и под этим высказыванием с радостью подпишутся все патафизики.

Бог по определению не имеет пространственного измерения, однако же для ясности изложения присвоим ему какое‑нибудь количество измерений, отличное от нуля, хоть он и лишён их напрочь, ведь в двух частях нашего тождества эти измерения пропадают. Удовольствуемся, к примеру, двумя измерениями – в геометрии этого вполне достаточно для того, чтобы представить себе плоские фигуры на листе бумаги.

Символическим изображением Бога служит треугольник, однако не следует отождествлять три Ипостаси с его сторонами или же углами. Речь идёт здесь о трёх вершинах другого равностороннего треугольника, описанного вокруг того, что рисуют обычно. Подобная гипотеза находит своё подтверждение в откровениях Анны-Катерины Эммерих, которой крест, повсеместно воспринимаемый как символ Слова Божьего, виделся в форме Игрека (Y) – она объясняла это такой очевидной деталью, как невозможность вытянуть человеческую руку нормальной длины до гвоздей на оконечностях классического тау.

Итак, ПОСТУЛАТ:

До поступления исчерпывающей информации, а также для удобства наших предварительных рассуждений допустим, что Бог есть плоский чертёж, иначе говоря, символическое изображение трёх равных прямых линий a, исходящих из одной точки под углом 120о друг к другу. Пространство между этими прямыми или, если угодно, площадь треугольника, образованного тремя самыми удалёнными точками этих прямых, мы и предлагаем сейчас рассчитать.

Пусть медиана x будет продолжением одной из Ипостасей a, 2y – стороной треугольника, которой она перпендикулярна, тогда N и P обозначим продолжения прямой (a + x) в обе стороны бесконечности.

Дано:

x = ∞ – N – a – P.

Тогда как

N = ∞ – 0.

А также

P = 0.

Отсюда

x = ∞ – (∞ – 0) – a – 0 = ∞ – ∞ + 0 – a – 0;

x = —a.

С другой стороны, прямоугольный треугольник со сторонами a, x и y даёт нам:

a² = x² + y².

Тогда как, заменив x величиной (– a), мы получаем

a² = (– a)² + y² = a² + y².

Отсюда

y2 = a2 – a2 = 0;

а также

y = 0.

Таким образом, площадь равностороннего треугольника, биссектрисами углов которого служат три прямые a, будет равна:

S = y(x + a) = 0(– a + a)

S = 00.

СЛЕДСТВИЕ: При первом взгляде на радикал 0 мы можем утверждать, что подсчитанная нами площадь представляет собой самое большое простую линию; во вторую очередь, если строить фигуру, исходя из величин, полученных для x и для y, мы убедимся, что:

Прямая 2y, которая, как мы теперь знаем, является 2 0, пересекает одну из прямых a в направлении, обратном нашей первой гипотезе, поскольку x = —a; мы также увидим, что основание нашего треугольника совпадает с вершиной.

Две прямые a образуют с первой углы, по меньшей мере, не превосходящие 60о, и более того, с 20 могут встретиться, лишь совпадая с первой прямой a.

Что полностью соответствует догмату о равенстве трёх Ипостасей между собой и их совокупности.

Мы можем также заключить, что a есть прямая, соединяющая 0 и ∞, и определить Бога:

ОПРЕДЕЛЕНИЕ: Бог есть кратчайший путь от нуля к бесконечности.

– То есть? – спросите вы. – В каком направлении?

– На это мы ответим, что зовут его не Жюль, а Плюсминус. Так что в целом это прозвучит как:

±Бог есть кратчайший путь от нуля к бесконечности – так или иначе, в ту или иную сторону.

Что полностью соответствует вере в два начала Бога; однако точнее будет присвоить знак + началу веры субъекта.

Однако Бог, не имея пространственного измерения, линией не является.

– И в самом деле, отметим, что, согласно тождеству

∞ – 0 – a + a + 0 = ∞

длина a обладает нулевым значением, следовательно, a не есть линия, но точка.

Таким образом, раз и навсегда:

БОГ ЕСТЬ ТОЧКА, В КОТОРОЙ СХОДЯТСЯ НУЛЬ И БЕСКОНЕЧНОСТЬ

Патафизика есть наука…¹⁴³