Квартира Фаустролля была вскрыта «слесарем, проживающим по адресу: улица Николя Фламеля, 205», который описывает «кровать с медною крашеной сеткой двенадцати метров длиной без матраца нижé белья; слоновой кости стул; стол – тонкой работы, ониксовый, с золотом; […] двадцать семь томов книг, разрозненных, сброшюрованных, а равно и переплетённых»122. Вроде бы случайное появление в тексте имени Фламеля, алхимика XIV века, в трактате которого «Демонстрация иероглифических фигур» (издан в 1613 году) описываются поиски философского камня, напоминает нам о присутствии герметической философии и отсылках к алхимии в работах Жарри. В действительности алхимия скрытно (или не так уж скрытно) присутствует везде в патафизике, например, явственно пронизывая творчество Марселя Дюшана и демонстрируя один из ранних примеров науки воображаемых решений. Пожалуй, мы вправе сказать, что истинные предшественники патафизики – не столько в литературе, сколько в алхимии, или, возможно, в «философии» в традиционном смысле слова.
Для того чтобы в полном объёме отследить её присутствие, нам потребуется написать книгу раза в два толще этой, да и будет это, пожалуй, непосильной задачей. Пример такой попытки вы сможете найти в номерах 2 и 4 журнала “Pataphysica” (Clements 2004, 2006), целиком посвящённых теме связи патафизики и алхимии, и включающих перевод сочинения Жарри «Драконица». В этих номерах приводится таблица алхимических символов, использованных Жарри, и даже делается предположение, что само слово «патафизика» имеет отнюдь не греческие корни, как патафизически настаивает Жарри, а происходит из санскрита, от слова patitvã, означающего «взлёт», но также и «павший», и потому являющегося примером «совпадения противоположностей».
Здесь, однако, стоит проявить осторожность, ибо, как и всегда в случае с Жарри, такие темы далеки от однозначной трактовки. Его заинтересованность геральдикой и математикой даёт ещё больше символических пластов, которые сплетаются с алхимией, чтобы породить запутывающую смесь, в свою очередь пропитанную иронией. Отдавать приоритет алхимии в этой путанице означало бы, возможно, слишком её переоценивать. В некоторых отношениях увлечение Жарри этими алхимическими делами было просто данью модному мистицизму того времени. Именно инъекция Убю прокладывает дорогу к эликсиру, основанному на традиционных целях алхимиков: самопреображении, гермафродизме и контроле над обстоятельствами и временем собственной смерти. Превращение простых металлов в золото всегда было только проверкой философского камня, а вот преображение слов в фуйнансы вполне может считаться аллегорией такого процесса.
Характер отношения Жарри к алхимии воплощён в имени «доктор Фаустролль», сочетающем в себе доктора Фауста – величайшего в мире алхимика – и уродливых существ из норвежского фольклора, бедокуров, живущих в тёмных местах. В обоих случаях это мифические персонажи, и их комбинация в точности символизирует патафизику. Напомним, что доктор Фауст в поисках сущности жизни достигает пределов познания и, разочарованный, обращается к Мефистофелю за помощью в дальнейших изысканиях. В зависимости от версии, согласно одним вариантам легенды Фауст терпит крах и попадает в лапы Сатаны, согласно другим – счастливо избегает такой участи. В любом случае Фауст преображает себя и тем самым преступает границы земной реальности.
Жарри был одним из руководителей постановки ибсеновской пьесы «Пер Гюнт» (предшествовавшей «Убю королю») в театре «Œuvre». Он также играл роль Короля Троллей, задающего герою ключевой вопрос: «Тролли и люди – в чём разница тут?» Он же даёт и ответ: «Там, под сияющим сводом, учат: “Самим будь собой, человек!” В Рондских же скалах иначе: “Тролль, будь доволен собою самим!”»123 Пер делает это личным девизом и остаётся всегда довольным собой, «что бы там ни было».
Глава «В раю, или Горный Старец» из книги «Любовь преходящая» написана в манере, похожей на старинный алхимический трактат, где тайные смыслы спрятаны за явно аллегорическим повествованием о том, как Марко Поло, Чингисхан, Пресвитер Иоанн и принцесса Белор погибают ради райских видений в крепости, в которой живёт в затворничестве Алаодин (вождь ассасинов, «Горный Старец» по описаниям Марко Поло, прочитанным Жарри в детстве). В финале он, в свою очередь, гибнет от рук Скифа Албена, Христианского Астролога и Алау, повелителя Леванта, этим обрекая и их на погибель. Глава заканчивается следующим:
Скиф Албен: Нет больше крепости, нет больше рая, солнце с луной погасло на двойном обелисколихнисе, Рифейские горы белеют, и вскоре мы все погибнем от лютой, коварной горной стужи.
Христианский астролог: И не было никогда ни рая, ни крепости124.
За этой историей сразу следует глава «У госпожи Убю», в которой Убю восхваляет свою собственную фигуру: «Совершенная форма – сфера. Совершенное светило – Солнце. В Нас же нет ничего совершеннее головы, к солнцу всегда обращённой и к форме его стремящейся, хотя есть ещё глаза-зерцала, светило отражающие и ему подобные»125. Вслед за этой гиперболой мы снисходим в уборную, и в конце концов там натыкаемся на совесть Убю, выглядящую, «скорее, как глаз на дне ночного горшка».
В таких противоположностях и заключается алхимия ’патафизики. На первый взгляд они могут показаться типичным примером юмора, построенного на пере- и недооценивании, на нелепице, следующей за величественным, однако если перечитывать Жарри снова и снова, становится очевидна их равнозначность. И это совсем не так парадоксально, как может сперва показаться. Многие из ранних алхимиков, искавших prima materia, имели дело с мочой и спермой, с кровью и фекалиями. Шарлатаны со своими портативными мехами и топками раздуваются в претензиях на обладание алхимическим знанием, а после обманом убеждают легковерную публику отдать им свою мелочь, чтобы расплавить её в убюобразном алуделе, Герметической Вазе или Философском Яйце.
Истинные же алхимики, от Роджера Бэкона до Филиппа Ауреола Теофраста Бомбаста фон Гогенгейма (более известного как Парацельс), от св. Фомы Аквинского до сэра Исаака Ньютона, – все признавали значимость союза противоположностей, как в химическом, так и в духовном плане. Модное розенкрейцерство, пропитавшее Париж в 1890‑х годах, вдохновлённое такими работами XVII века, как «Химическая свадьба Христиана Розенкрейца» Иоганна Валентина Андреэ и символогией арканов Михаэля Майера, распространило этот взгляд и на мистические союзы Солнца и Луны, Невесты и Жениха, Дней и Ночей, и, наконец, до гермафродита. Эти темы были частью породы в тигле, из которой и выплавилась ’патафизика.
Стоит отметить, что книга алхимика двадцатого века Фулканелли «Тайна соборов», написанная в 1922 году и опубликованная в 1926‑м, рассматривающая готические соборы как своего рода алхимический текст, содержит множество идей, хорошо знакомых патафизикам. В частности, находят отголосок такие ремарки:
Мы, однако, считаем, что art gothique (ар готик – готическое искусство) – не что иное, как орфографическое искажение звучащего точно так же слова argotique (арготик – арготический), произошедшее, согласно закону фонетики […]. И в наше время обездоленные, отверженные, изгои, бунтари, жаждущие свободы и независимости, изгнанники, бродяги и нищие говорят на арго […]. Нам, вероятно, возразят, что это простая игра слов (jeux de mots). Пусть так. Главное, что она укрепляет нашу веру, направляет её к положительной научной истине – ключу к религиозной тайне, – не давая душе блуждать в причудливом лабиринте воображения126.