Есть немало источников, повествующих о жизни Жарри, начиная со свидетельств его современников, включая Гийома Аполлинера и Рашильд, чей труд «Альфред Жарри, или Суперсамец изящной словесности» был опубликован в 1928 году. Биографические исследования на французском включают: «Альфред Жарри. Его работа» (1934) Фернана Лота; «Альфред Жарри: от Убю короля до доктора Фаустролля» (1974) Ноэля Арно; «Деяния и суждения Альфреда Жарри, писателя» Анри Бордийона (1986); «Убю на берегу: Альфред Жарри в Корбее» (1898–1907)» Филиппа Регибьера, вышедшую в 1999 году; и «Альфред Жарри» Патрика Беснье (2005). Из работ на английском языке отметим книгу «Годы банкетов: Истоки авангарда во Франции, с 1885 г. до Первой мировой войны» Роджера Шаттака, впервые опубликованную в 1958 году; «Альфред Жарри» (1983) Линды Клигер Стилльман; «Альфред Жарри: Критическое и биографическое исследование» (1984) Кейта Бомонта; монографию 2010 года Джилла Фелла «Альфред Жарри»; а также работу Алистера Бротчи «Альфред Жарри: Патафизическая жизнь» (2011). К этому стоит добавить большое собрание критических и биографических исследований, выполненных Коллежем ’патафизики и Обществом друзей Альфреда Жарри.

При таком изобилии и богатстве материалов можно было бы предположить, что детали жизни Жарри были весьма хорошо изучены, и едва ли возникнут сложности с кратким изложением 34 лет его жизни. К сожалению, это не совсем так, отчасти по причине некоторых пробелов в первичных источниках, но в основном из‑за того, что эта жизнь в определённой степени была пространством для интерпретаций – чем занимался, не в последнюю очередь, и сам Жарри. Мифотворчество окружало его в основном благодаря образу Убю, и он сам играл в этом активную роль. Как замечает Алистер Бротчи:

Не будь Убю, работы Жарри выглядели бы совершенно по‑-иному – даже были бы невозможны, – и Убю, таким образом, стал неотъемлемой частью его повседневного бытия. Жизнь и характер Жарри предстают серией парадоксов или, говоря не столь пафосно, просто своенравием. Его работы, в полном соответствии такому нраву, отражают эти противоречия в общих чертах œuvre, которое вмещало в себя и шутовство Убю, и тонкости «науки» патафизики Жарри (Brotchie 2011, viii)

Прежде чем мы приступим к пересказу различных фактов и анекдотов, сделавших жизнь Жарри столь известной, стоит напомнить, что значительную часть отпущенного ему времени он потратил на чтение, письмо и занятия искусством. Это был человек, посвятивший всё своё краткое существование созданию оригинальных произведений и выковыванию литературной карьеры, невзирая на последствия того для своего здоровья и благосостояния. Важно помнить этот факт, поскольку множество красочных баек о Жарри могут создать впечатление, что он был своего рода примером жизни-как‑искусства. Бесспорно, сделать жизнь «прекрасной, как литература» составляло одну из его целей. «Жизнь и деяния […] прекраснее Размышления […]. Так будем же тогда Жить, и станем Властителями», – провозглашал он в эссе «Быть и жить» (Jarry 2001a [1894], 201). Однако я повторяю снова и снова – корпус работ, рассматриваемый в целом, слишком значителен и слишком литературен, чтобы усмотреть в нём лишь своего рода набросок жизни-перформанса. Различные случаи, ставшие легендарными, были именно лишь случаями. В большинстве своём они происходили только раз. Да и Жарри был не только Убю. Он проживал характеры всех своих главных персонажей. От Сангля до Эмманюэля Бога, от Анри Маркея до доктора Фаустролля: все они были гранями его самого.

Начнём с нескольких ярких фактов. Жарри был на редкость невысок, ростом 1,61 метра, и компенсировал это некрупное телосложение своим задиристым видом. Он нередко ссорился с друзьями, часто устраивал розыгрыши и высмеивал других без малейших угрызений совести. Тем не менее в нём, по свидетельствам современников, было определённое обаяние, он неодолимо притягивал окружающих. Физически он был очень крепок, обожал раскатывать на своём гоночном велосипеде Clément luxe 96, заниматься греблей и рыбалкой, сидя в своём кленовом ялике, фехтовать и, как уже говорилось ранее, стрелять из револьвера. Его гардероб по причине его эксцентричности был предметом постоянных пересудов. Он часто облачался в полную экипировку велогонщика, дополняя её плащом с капюшоном и шляпой порк-пай. Аполлинер вспоминал:

Альфред Жарри… показался мне Потоком во плоти – юным Потоком, безбородым, в насквозь промокшей одежде. Небольшие отвислые усики, редингот с болтающимися полами, мятая рубашка и башмаки велосипедиста – все это было мягким, будто сделанным из губки; этот полубог был ещё влажным, словно он только что поднялся, промокший, со своего ложа, по которому промчался волной¹¹⁷.

Он вёл открыто гомосексуальный образ жизни, встречался с Оскаром Уайльдом, когда тот приехал в Париж, и (по некоторым сведениям) посещал театр вместе с лордом Альфредом Дугласом, и вообще демонстрировал определённую неупорядоченность в своих увлечениях – самым известным из которых была связь с поэтом Леоном-Полем Фаргом, впоследствии положенная в основу пьесы «Альдернаблу». На женщин Жарри, по всей видимости, не обращал внимания, хотя поддерживал долгую дружбу с Рашильд и некоторыми другими. Выставляя напоказ свою агрессивно приапическую натуру, он «сдабривал» разговоры и жизнь фаллическими скабрёзностями, а сверх того приправлял их ещё и сортирным юмором. Его отношение к религии было сложным, но в основном богохульным. В своих сочинениях он часто изображает себя в роли Христа или Бога. На смертном одре он попросил принести ему зубочистку (“un cure-dent”), что, как указал Тьерри Фульк, могло иметь двойной смысл, так как cure-dent «на сленге военных означает саблю, и в 1906 году он как‑то обмолвился, что фехтует со смертью»¹¹⁸. Правда это или нет, но за год до того Жарри всё же попросил о соборовании во время тяжёлой болезни.

Он часто прибегал к стилю речи и поведения, напоминавшему манеры Папаши Убю: говорил о себе, используя королевское местоимение «мы», двигался, подобно марионетке, и разговаривал с ритмичностью пулемёта, делая ударение на каждом слоге речи. Все это уже было ему присуще ещё до постановки «Убю короля» в Париже. Камиль Жан д’Арм описывал его так:

Меня тревожило состояние рассудка Жарри. Когда он не следил за своей речью, то, казалось, не мог противиться самопроизвольному извержению слов. Это уже был не говорящий человек, а машина, ведомая демоном. Его отрывистый голос, металлический и гнусавый, его резкие, словно у марионетки, жесты, застывшее выражение лица и неконтролируемый поток слов, его гротескные и блестящие обороты речи вызывали у собеседника чувство смятения. Он был образован, умён и проницателен; он был хорошим человеком, внутренне добрым, возможно, даже стеснительным в глубине души […], но его экстравагантность представляла собой не что иное, как психическое отклонение (Brotchie 2011, 39).

Когда позднее он стал известен как Убю, поведение такого рода начало тяготить его, и не в последнюю очередь потому, что, как указывает Бротчи: «Убю должен был олицетворять всё то, что Жарри находил идиотским и отталкивающим» (ibid., 179). Современник Жарри, поэт Стьюарт Меррилл, описал один случай, когда Жарри явно играл роль:

Однажды он обедал в обществе добропорядочной буржуазной компании. В конце застолья хозяйка наклонилась к нему. «Но месье Жарри, вы ничем не отличаетесь от всех других, вы совсем не та странная и чрезвычайно дурно воспитанная личность, о которой мне говорили; а вы, напротив, совершенно очевидно, очень хорошо воспитаны». – «Срынь! – рявкнул Жарри, зная, чего от него ожидают. – Подавай сюда то жаркое, или, клянусь своим брюхом, я вам всем головы оттяпаю». Когда баранья нога вновь появилась перед ним, Жарри схватил её обеими руками и принялся жадно пожирать мясо, словно дикарь на ярмарке уродцев. Хозяйка была на седьмом небе от восторга, однако бедный Папаша Убю ушёл от неё с несварением желудка (Merrill 1925, 255–256).

Тем не менее он пребывал в маске Убю до последнего, в своих письмах со смертного одра он называл себя Убю и использовал королевское местоимение «мы». Подчёркнутое безразличие, с которым он относился к обстоятельствам собственной жизни, словно усиливалось таким самоотстранением, этим «объективным юмором» (как выразился Бретон), направленным на себя самого.

Он прославился своей невероятной способностью поглощать алкоголь. Рашильд вспоминала:

День Жарри начинался с того, что он употреблял два литра белого вина; между десятью и двенадцатью часами следовали друг за другом три порции абсента; за обедом он запивал рыбу или стейк красным или белым вином, чередуя его с новыми порциями абсента. После полудня – несколько чашек кофе, подкреплённого бренди или другими крепкими напитками, названия которых я забыла; за ужином, разумеется, после других аперитивов, он ещё был в состоянии осушить не меньше двух бутылок любого марочного вина, неважно, хорошего или плохого (Rachilde 1928, 136).

В последний период своей жизни он дошёл до того, что пил чистый эфир, часто не закусывая, так как ему хотелось постоянно поддерживать то «…перманентное состояние опьянения, в котором он, по‑видимому, предпочитал колыхаться, вместо того чтобы жить нормальной жизнью», – утверждала Рашильд.

Хронологию его жизни можно составить по тем всё более и более экстравагантным обиталищам, которые он выбирал для проживания. Родившись и выросши в городке Лаваль, в 1891 году он переезжает в Париж, где со своей матерью живёт сначала в квартире на рю Кужа, а затем в доме № 84 по бульвару Пор-Рояль. Однако мадам Жарри снимала для Альфреда также две комнаты в соседнем доме № 78, где он мог свободно принимать гостей и творить. Он называл свои апартаменты «Голгофа умерщвлённых» и декорировал их в стиле, который сегодня, пожалуй, назвали бы «готическим»: повсюду темно, всё задрапировано чёрной тканью; скелет и кости висят тут и там, свеча в черепе; кровавые отпечатки ладоней по всей прихожей. Здесь он держал сов, зачарованный их ночным образом жизни, напоминавшим ему свой собственный, его привлекали их странной формы клювы и «Высшие символы Бытия: два видящих во мраке глаза, точно пара готовых удариться друг в друга кимвалов; хромированная окружность, бесконечно сводимая к самой себе» (Jarry 2001a [1894], 201). С такими глазами можно смотреть в противоположные стороны одновременно, – даже ночью.

После смерти матери в 1893 году он был вынужден возвратиться в Лаваль, где в 1894–1895 годах проходил военную службу. Его карьера солдата не задалась – частично из‑за его полной непригодности к военной жизни (описанной в «Днях и ночах»), а частично – из‑за самовольно принятой дозы пикриновой кислоты, отправившей его в госпиталь (в его приказе об увольнении ссылались на «желчные камни») (Brotchie 2011, 113). По возвращении Жарри в Париж премьера «Убю короля» и последовавшие за этим скандал и слава полностью поглотили его время и оставшееся наследство. Его выселили с бульвара де Пор-Рояль, и пожив немного у «таможенника» Анри Руссо, в 1897 году Жарри переезжает на съёмную квартиру в дом № 7 по рю Касетт, что у бульвара Сен-Жермен. Это были те самые знаменитые апартаменты «на третьем‑с-половиной этаже», с потолком настолько низким (результат стремления алчного домовладельца удвоить свой доход от комнат с высокими потолками), что только Жарри мог стоять там выпрямившись, хоть и обтирая штукатурку своей макушкой. Продолжая традицию богохульных имён, это жилище он нарёк «Наша большая ризница», намекая на ателье по пошиву церковных облачений этажом ниже. Здесь, в некоторой скудности, Жарри продолжал своё затворническое существование, мало кого принимая из гостей; избегая общения с консьержем, заменив его перепиской с помощью корзинки, которую спускал на верёвке из окна. Именно тут он написал основную часть «Фаустролля».

С 1898 года он вместе с супругами Валетт снимал летний домик в Корбее, названный «Фаланстером» (в честь проекта утопической коммуны Шарля Фурье), тут Жарри гонялся на велосипеде за идущим в Париж поездом (около 28 километров), а также, по утверждению Рашильд, стрелял из револьвера по соловьям, не дававшим ему спать по ночам. В 1900 году он арендовал лачугу дальше по берегу Сены, у дамбы в Ле-Кудре, всё чаще надёжно укрывавшую его от внимания кредиторов и других сложностей жизни. В этой хибаре с земляным полом не было ни электричества, ни туалета, но здесь Жарри был счастлив, имея возможность удить рыбу на обед и творить. За четыре года или около того он написал множество статей, «Зелёную свечу» и «Суперсамца», по мере надобности выезжая на велосипеде в Париж. В 1903–1904 годах он провёл зиму со своим другом, а временами и покровителем, композитором Клодом Террассом в имении семьи Боннар в Ле-Гран-Лан в департаменте Изер, неподалёку от Гренобля, где, по словам Франк-Ноэна, он стал завсегдатаем “Café Brosse”, чьи посетители позаимствовали убюевскую манеру речи, включая приветствие: «Мсье высокочтимый друг и остолоп!») (Franc-Nohain 1911).

В 1904–1905 годах Жарри смог приобрести два небольших участка земли в Ле-Кудре, где он отстроил свою последнюю резиденцию, названную «Треножником» оттого, что та стояла на четырёх сваях (а возможно, и на шести, если верить счёту от плотника). Это была квадратная в плане деревянная лачуга со сторонами 3,69 на 3,69 метра, с минимальными удобствами, которую к тому же часто затопляло. Чтобы не дать крысам сгрызть шины велосипеда, его приходилось подвешивать к потолку. Однако болезнь не позволила Жарри долго обитать тут, его состояние всё быстрее ухудшалось, и вскоре он оказался прикован к постели, сначала в доме своей сестры в Лавале (1906–1907), а потом в «Большой ризнице». Он скончался в больнице 1 ноября 1907 года от «туберкулёзного менингита».

Множество других случаев из его жизни стали легендами, подтверждая, что этот человек стремился выйти за границы собственного существования. В то же время эти происшествия – в основном розыгрыши. Одновременное существование противоположностей, характеризующее саму патафизику, также проявляется в меняющейся оценке этих историй. Они порождают понятия о патафизике как об образе жизни, а не просто наборе книжных штудий. Например: приходить на вечерний спектакль в оперу в бумажной рубашке, на которой нарисован чёрный галстук; обедать в обратном порядке, начиная с бренди и заканчивая супом; заявляться в жёлтых туфлях на высоких каблуках и грязных велосипедных шортах на похороны Малларме; на спор есть с друзьями одни вымоченные в абсенте корнишоны, пока кто‑то из них первым не позеленеет и его не вырвет; вырезать свою физиономию из портрета кисти Анри Руссо только потому, что ему претит изображение себя на каминной полке; упражняться в стрельбе по соседскому дому и в ответ на уговоры его хозяйки прекратить, ведь он‑де может застрелить кого‑то из её детей, ответить: «Если такое случится, ма-да-ме, мы с удовольствием заделаем вам новых»; и много ещё таких историй, приукрашенных с годами, вроде той, когда якобы однажды у Жарри попросили прикурить, а он достал револьвер и начал махать им перед лицом просившего (du feu = огонёк, но на сленге un feu означает ствол). Видимо, это усиленная версия анекдота, рассказанного Андре Сальмоном: «стоило прохожему спросить дорогу, Папаша Убю показывал её, жестикулируя рукой с пистолетом. А уж если кто‑то спрашивал “огоньку”, то радости Жарри не было предела!» (Brotchie 2011, 185).

Как‑то дома у Жарри случился один инцидент, о котором поведал Аполлинер:

На камине стоял огромный каменный фаллос, подарок Фелисьена Ропса. Жарри держал это изваяние, превосходившее размерами все природные образцы, увенчанным бархатной фиолетовой ермолкой, с того дня, как этот престранный монолит напугал пришедшую к нему литературную даму. Запыхавшись из‑за подъёма на три с половиной этажа и не зная, как себя вести в этой пустой комнатушке, мадам поинтересовалась: «Это что, слепок?». «Не-а, – ответил Жарри. – Уменьшенная копия» (Apollinaire 1925).

Ноэль Арно припоминает другой случай, когда, по словам Жана Ноэна:

Альфред Жарри решил раскрасить зелёной краской себя целиком – лицо, руки, шею, запястья, дабы насладиться изумлением посетителей кафе, когда он зайдёт. Мой отец прослышал об этом розыгрыше. Он поспешил предупредить всех своих друзей, клиентов и официантов. И когда Жарри заявился, зелёный-презелёный, словно экзотический попугай, – никто и глазом не моргнул. Они продолжали разговаривать, выпивать и читать. Спустя некоторое время недоумевающий Жарри спросил моего отца: «Ты что, ничего не замечаешь?» – «Нет, ничего. А что такое?» Жарри потом несколько часов отмывался от зелёнки. За ушами у него она оставалась ещё несколько дней (Arnaud 1974, 430–431).

Несмотря на все эти игры и забавы в общении Жарри часто бывал резок. Он так рассорился с Реми де Гурмоном (вскоре мы увидим, почему), который вообще‑то в своё время ввёл его в круг символистов, что тот не включил его в «Книгу масок», важнейший сборник литературных портретов лучших писателей своего времени. Тесные отношения с Леоном-Полем Фаргом закончились горьким разрывом, и есть ещё немало других примеров его сложного характера. Казалось, ему были безразличны чужие чувства, хотя в той же мере это высказывание можно применить и к другим людям. В то же время он мог проявить большую чувствительность, правда, на поэтическом уровне. В этом‑то всё и дело: для Жарри отсутствие разницы между жизнью и литературой означало, что качество житейского опыта оценивается так же, как и качество поэзии. И поскольку сочинения Жарри полны юмора, будь он ироничным, сатиричным или глумливым, неудивительно, что эти же качества обнаруживались в его жизни и личности. Вместе с тем, его тексты говорят о глубокой эрудиции и воображении – и всё это также пронизывало его бытие.