Рене Домаль (1908–1944) был писателем-спиритуалистом, на мышление которого в конечном счёте глубоко повлиял учитель-мистик Г. И. Гурджиев, страстный приверженец пути саморазвития, называвшегося «Работа», «Четвёртый путь» или же «эзотерическое христианство». Чтобы заниматься Трипитакой, буддистским каноном, Домаль изучил санскрит, кроме того, он перевёл тексты Дайсэцу Судзуки по дзен-буддизму. Однако в 1922 году вместе с тремя одноклассниками по реймсскому лицею он создал патафизический кружок, названный “Phrères simplistes” («Пратья симплисты»), целью которого было достижение детской непосредственности и чувства свободы. В сюрреализм он был вовлечён ещё в начале своей карьеры, но вскоре порвал с ним, организовав свою собственную группу (куда вошли Роже Жильбер-Леконт и Роже Вайан из “Phrères simplistes”) и начав издавать журнал “Le Grand Jeu”.
Находясь под значительным влиянием Жарри, группа взяла себе в качестве талисмана куклу, названную Бубу, и использовала спиралевидную фигуру на обложке своего обозрения (Sigoda 2008, 48–49). «Экспериментальную патафизику» они исследовали множеством самых разных способов, включая и наркотики. Очевидно, Домаль пробовал «вещества», стараясь «овладеть смертью» и, как следствие, умер ещё молодым, подхватив туберкулёз. Его «Трактат о патаграммах» (1932) посвящён патафизике во многих проявлениях реального и воображаемого существования, от фотографии до оборотней, от астрологии до бурения колодца науки. В «Великом запое» (1938), наряду с Рабле, Леоном-Полем Фаргом и другими, появляется и Альфред Жарри.
Самое значительное (и неоконченное) произведение Домаля «Гора Аналог: Роман об альпинистских приключениях, неевклидовых и символически достоверных», который писался на протяжении 1939–1944 годов и впервые был опубликован посмертно в 1952 году, представляет собой странный аллегорический отчёт о восхождении некоего человека на практически невидимую гору, чья «вершина должна быть недоступной, а основание – доступно человеческим существам, таким, какими их создала природа. Она должна быть уникальна и находиться где‑то в географическом смысле. Дверь в невидимое должна быть видимой».
Вот фрагмент того эссе, которое вызвало столь негативную реакцию Торма:
РЕНЕ ДОМАЛЬ. «ПАТАФИЗИКА И ЯВЛЕНИЕ СМЕХА»
(1928 г., исправлено в 1929 г.)
«Патафизика есть наука…»
– Альфред Жарри. Деяния и суждения доктора Фаустролля, патафизика», глава XVI
Ибо знаю и подтверждаю, что патафизика – не просто шутка. И хохот, часто сотрясающий наши патафизические тела, – это жуткий смех перед очевидностью: всякий предмет точно (а кто измерит?!) такой, какой есть, а не иной; я пребываю, не будучи всем; всё слишком гротескно, и любое определённое существование возмутительно.
Сотрясание от такого смеха – это, внутри тела, толчея костей и мышц, разрушенных сильной волной тревоги и панической любви, пронзающей сокровенное лоно последнего атома, и вот! от пощёчины абсолюта куски патафизика подпрыгивают внутри человечка, отчаянно устремляясь по обманчивому и беспутному пространству туда, наконец‑то к хаосу. Индивиду, осознавшему себя в самом малом, на какой‑то миг кажется, что сейчас он рассеется совершенно однородной пылью и, пуще того, будет отныне всего лишь пыльцой, восполняя отсутствие пыли, вне места, вне времени. И вот он, подлунный счастливец, взрывается, но кожа слишком прочна; эластичный мешок сдерживает, собирается в складки только на самых гибких участках лица, топорщится в уголках рта, морщится на веках и, растянутый до предела, внезапно сжимается, словно собираясь подпрыгнуть, а тем временем лёгкие то наполняются воздухом, то сдуваются. Так рождается ритм смеха, который осмысливается и чувствуется в себе самом, а также хорошо наблюдается при виде смеющегося другого. Всякий раз, когда человек готов действительно лопнуть от смеха, его сдерживает собственная кожа, я хочу сказать, форма, узы собственного частного закона, где форма – лишь внешнее выражение; его сдерживает абсурдная формула, иррациональное уравнение его существования, которое он пока ещё не решил. Он всё прыгает к притягивающей его звезде абсолюта и никак не может застыть в мёртвой точке; распаляясь от возобновляющихся толчков, он краснеет, багровеет, пунцовеет, затем раскаляется добела, исторгает кипящие пузыри, вновь и ещё оглушительнее лопается, его смех бурлит как ярость безумных планет, и он что‑то ломает, этот хохочущий господин.
Патафизический смех – это глубокое осознание абсурдной двойственности, которая не может не бросаться в глаза; в этом смысле он является единственным человеческим выражением единства противоположностей (и, что примечательно, выражением на универсальном языке). Точнее, это рывок субъекта, несущегося, опустив голову, на противостоящий объект, и в то же время подчинение этого акта любви немыслимому и трудно воспринимаемому закону, который мешает реализовать себя полностью и мгновенно; тому самому закону становления, согласно которому смех как раз и рождается в своём диалектическом движении:
я – Универсальный, я разрываюсь;
я – Частный, я сжимаюсь;
я становлюсь Универсальным, я смеюсь.
А становление, в свою очередь, проявляется как самая осязаемая форма абсурда, и вновь я обрушиваю на неё свой раскатистый хохот; и безостановочно в диалектическом ритме – такой же ритм у смеха, задыхающегося в грудной клетке, – смеюсь навеки, и нет конца этому скатыванию по лестницам, ибо моя икота, неотвратимая из‑за её же собственных толчков, – это ещё и накаты рыдания: смех патафизика – глубокий и глухонемой или поверхностный и оглушительный – единственное выражение человеческого отчаяния.
При виде моих других, наиболее похожих на меня личин – человеческих – моё отчаяние скручивается в последнем спазме, ногти вонзаются в ладонь, кулак сжимается, чтобы раздавить призрак яйца, в котором, возможно, – если бы я сумел в это поверить, – зреет надежда научить. Нет, я лишь хотел рассказать, чем это было для тех, кто познал, кто уже смеялся подобным смехом, дабы все понимали, о чём я говорю.
Освоившись в безумной солнечности, в невероятно реальном сиянии предельной ясности, вы можете слышать громкий патафизический голос Фаустролля и уже не вправе считать, что Жарри – всего лишь забавный шутник, что его раблезианское остроумие и галльская фривольность… «Хо-ху, хо-ху», – отвечает далёкое эхо восклицаниям Лживого водяного епископа, и это единственный сокрушительный ответ, которого заслуживают подобные инсинуации.
Метафизик проник в поры мира и вник в эволюцию явлений под прикрытием плотоядной диалектики, которая выступает движущей силой любых революций. Однако патафизика есть «наука о том, что дополняет метафизику, как в рамках оной, так и за её пределами, причём за эти самые пределы патафизика простирается столь же далеко, сколь метафизика – за границы физики» (Жарри). Диалектика гальванизировала материю. Теперь черёд патафизики ринуться на живую плоть и спалить её своим огнём. Нас ждёт новая эра: из недр разрастающейся бескрайней материи вырвется новая сила, прожорливая и всё пожирающая мысль, не чтящая ничего, не требующая ничьей веры и ничьей покорности, но с брутальной очевидностью презирающая всякую логику: в каждом человеке вдруг пробудится мысль универсального патафизика, она расколет чихом и смехом его чресла, потешаясь, распотрошит хохотом его чересчур покойное мозгохранилище. Какой чертовский бедлам грядёт в заплесневелых саркофагах, внутри которых мы завершаем своё приобщение к цивилизации!
Я могу лишь в общих чертах указать, как патафизика расстроит механизмы чувств, мыслей и действий, присущие овощам (чуть не сказал «людям»); в ближайшее время надеюсь рассказать и о таких открытиях, как патафизика любви и графический метод, с помощью которого мне удалось вычертить кривую «нормального человека», а это дело нешуточное.
[…] Частное – возмутительно. Но глядя на то, как вы принимаете своё возмущение всерьёз, я укрываюсь вместе с доктором Фаустроллем на его челне, сиречь пружинной кровати, и могу опять смеяться. Что же, нельзя ничего поделать? Можно, ибо патафизика – всё, что угодно, но только не уловка: оставить даже эту случайную, но неминуемую ярость, чтобы затем взять её снова как силу, низвергающую кумиров; она окажется ещё одним видом смеха, то есть средством отрицать и отбрасывать себя (как Смех первый отринул от себя часть, ставшую Миром). И в отрицании всего, если вы разрушаете что‑то, – сердца, надежды, мозги, дворцы, статуи, церкви, умы, правительства, – помните, о патафизики, под страхом обращения в тупое быдло, что вам нужно вовсе не это (а было бы забавно!). Слёзы, крики и кровь – неминуемые последствия безнадёжного бега по бесконечной дорожке, рывка, отметающего всякую цель81.
Критический отзыв Торма на это эссе позднее был подхвачен Коллежем ’патафизики, заявившим, что ’патафизика «вне пределов смеха, и, пожалуй, даже вне пределов улыбки» (Collège de ’Pataphysique 1958). Энтони Эннс описывает суть разногласия:
Домаль […] настаивает на том, что «патафизика не просто шутка», но скорее «единственное выражение человеческого отчаяния». […] [Его] определение патафизики как комического нигилизма является именно той интерпретацией, которую Коллеж ’патафизики старался изжить […]. [Согласно Коллежу] патафизика не разрушает системы мышления с самозабвением анархиста, но, скорее, ставит своей целью укрепление и просвещение, «глубокое согласие между умами», находящееся «вне пределов смеха» (Enns 2002, 42–55).