Жюльен Торма (1902–1933) представляет собой, пожалуй, самый экстремальный пример патафизической жизни и творчества. Поэтому обсуждать его столь же трудно, как и весь предмет патафизики в целом. Проблема усугубляется для англоязычного читателя, так как и письмо, и литературная и художественная milieu[25], в которой он вращался, очень французские. Но пренебречь Торма было бы серьёзной ошибкой, поскольку никто лучше него не воплощает апостроф, предшествующий слову.

Изложить его биографию несложно. Он родился в Камбре 6 апреля 1902 года, ранняя смерть отца стала причиной трудного детства в Понтуазе и других местах, поскольку в эти годы отчим принуждал его заниматься некоторыми противозаконными делами. В 1919 году он встретил поэта Макса Жакоба и спустя год выпустил свою первую книгу стихов «Тусклая лампа», в которой определённо ощущалось влияние его друга. Затем, поссорившись с Жакобом, в начале 1920‑х годов он заводит новых друзей из числа членов парижского кружка сюрреалистов (в частности, Робера Десноса, Жака Риго и Рене Кревеля) и в 1925 году издаёт второй свой поэтический сборник «Великий Трош, цепь силлогизмов». За ним последовали одноактная пьеса “Lauma Lamer” и «Вырезки», ещё одна пьеса, состоявшая из строчек, разрезанных и скомпонованных в произвольном порядке, на манер дадаистских стихов. В 1926 году другой его товарищ, Жан Монмор, собрал множество фрагментов работ Торма в книгу, названную «Эйфоризмы», ставшую самой яркой во всём его творчестве. В конце 1920‑х он познакомился и начал переписку с Рене Домалем; их разногласия, как и отказ Торма вступить в “Le Grand Jeu” («Большая игра»), группу, которую Домаль организовывал как раз в это время, сыграли важную роль в эволюции патафизики. Затем, забросив творчество, он скитался по Франции и за её пределами. В ноябре 1932 года по состоянию здоровья Торма приехал в Тироль. 17 февраля 1933 года он таинственным образом пропал без вести во время прогулки в горах; больше его никто не видел.

Траектория литературной карьеры Торма демонстрирует продвижение от изначальной индифферентности через агрессивную враждебность до полного отказа осознавать себя писателем. В начале своего пути он учился «любить свою скуку» («Эйфоризмы»), после чего окунулся в череду всё более мутных идей, которые затем отверг. Сначала был мистицизм, которому он, поддерживаемый Максом Жакобом, предался в «Тусклой лампе». Эта книжечка была издана тиражом в 200 экземпляров человеком, с которым он случайно повстречался в кафе, продавалась она скверно, но продемонстрировала существенную изобретательность автора в разновидностях словесных игр. Жакоб обратился в католицизм, но Торма не последовал по такому пути, а усиливающийся нигилизм, скорее, подталкивал его к разрушению дада. Как указывает Терри Хэйл в своём эссе о Торма, пьеса «Вырезки» имела «не столько отношение к бессвязности в прямом смысле слова, как это часто бывало с дада, сколько к манере, в которой условности театра систематически разрушаются или же демонстрируется их неадекватность» (Hale 1995, 139).

Это довольно типично для всего мировоззрения Торма, бросавшего вызов не только условностям и антиусловностям, но и самим их основам. Книга «Эйфоризмы», как указывает Хэйл, «нападает на самые основы разума, не отвергая понятий истины, знания или умопостижимости, но отказываясь принять их желательность» (ibid., 141).

ЭГИ – БРОШЕНЫ

Наши представления о смерти простодушны. Некоторые полагают, что мы не умираем. Это – очевидно – чересчур наивно. Другие верят, что умирание есть ничто, ибо до него живёшь, а после просто уже не думаешь об этом. Это – что не менее очевидно – слишком хитро придумано. Пожалуй, если рассуждать хладнокровно, то всё‑таки больше правы последние, так как именно они лучше излагают факты. Однако так только кажется: факты здесь ни о чём не говорят, если они вообще хоть что‑то могут сказать. Смерть. Смерть иронична.

Человек – это луковица, то есть наиблагороднейшее, что есть в природе, но луковица, которая чистится – как всё прочее.

Шелуха? Вы даже не представляете, как вы правы.

Но если вы снимете её, вы найдёте ещё один слой, и ещё один… пока не дойдёте до пустоты в самом центре (да и она не столь уж велика).

Восплачьте, возрыдайте, о мои братья-крокодилы (Conover et al. 1995, 151).

То, что остаётся после такой атаки, и есть патафизика, одна она пережила крайний нигилизм Торма.

«Эйфоризмы» отчасти возникли и из‑за другой осознанной опасности. Согласно Торма, патафизика не должна превращаться в руководящий принцип какой‑либо группы типа “Le Grand Jeu” Домаля, происходящей из духовной философии. Пожалуй, именно по переписке Торма и Домаля мы лучше всего сможем выявить самое чёткое постулирование позиции Торма. Эссе Домаля «Патафизика и явление смеха» было опубликовано во втором выпуске альманаха “Bifur”, редактировавшегося Жоржем Рибмон-Дессенем, незадолго до того исключённым из сюрреалистской группы Андре Бретоном. Домаль отослал экземпляр Торма, чью реакцию на это мы приводим ниже:

Мой дорогой Домаль,

Не нужно извиняться за посылку мне номера “Bifur”. “Bifur” есть “Bifur”, и каждый волен марать стены, если ему вздумается. Вы правильно сделали, что отослали мне экземпляр, иначе я бы нигде не услышал про вашу статью – и не узнал бы, что патафизику можно спаривать с мистицизмом. Меня до сих пор занимает эта мысль. Из всего того чтива, что волей случая попадалось мне на глаза – а его величество случай всегда был почитаем мной, – те несколько работ Жарри, на которые я натыкался, всегда казались мне наименее занудными. С их помощью я вижу. Есть те, кто видит с помощью Анри Бордо или Андре Жида. Но что в этом плохого? Что до меня, то я вижу глазами Сангля или Эмманюэля Бога. Вопрос вкуса и амбиций. И в самом деле, это, собственно, и позволяет существовать некоторым книгам, потому что я более не интересуюсь ни культурой, ни гнозисом (несмотря на ваши прошлые увещевания). Так что я рад обнаружить, что вы смотрите сквозь те же клубы дыма.

Опять я уклоняюсь от темы.

Вряд ли вы будете удивлены, узнав, что меня не сильно волнуют ваши пощёчины абсолюта, не сильно‑то я верю в любой вид абсолюта, за исключением раздающего пощёчины. А другие имеются? Меня огорчила ваша статья, потому что всё в ней – правда. За исключением тона. Слово «правда» здесь совершенно ничего не значит и отступает под ударами лап патафизики. Вы правы, говоря о хаосе. Но возникает ощущение, что вы в него верите точно в какое‑то божество. Несмотря на вашу проницательность, мой дорогой Рене, в вас слишком много божьей милости. Вы трудитесь над абсолютом.

Ваш патафизик слишком много смеётся. И этот смех одновременно и слишком комичный, и слишком космичный. Поставьте метафизику сзади патафизики и вы сделаете из неё всего лишь фасад веры. Так вот, суть патафизики в том, что она – фасад фасада, за которым ничего нет.

Не могу представить себе, чтобы Фаустролль смеялся. У меня нет книги под рукой. Но я голову даю на отсечение – разве не понятно? – Как же вы можете писать «Фаустролль ухмыляется». Вы ужасающе отстали от времени. Мы уже не на стадии Мефистофеля. Не на стадии осознания зла или вины или даже вообще какого‑то осознания. Уподобить Фаустролля Мефистофелю можно лишь в рамках патафизической игры. Поскольку мефистофельство есть нечто выдуманное, как мы говорили раньше. Фаустролль невозмутим. Или совсем наоборот. Он может прикинуться естественным и неестественным. Поскольку естественность – это всего лишь ещё один фарс, не более и не менее интересный, чем прочие. Он не выбирает, он больше не различает, он больше не отдаёт предпочтения. Он путешествует вверх ногами. Но его путешествия даже не существует. Эти персонажи и их приключения нереальные. Что ярко продемонстрировано смертью и воскрешением Горбозада. Но они и не воображаемые, подобно героям романов и фантастических историй. Можно предположить, по крайней мере на время, как бы ни была экстравагантна такая гипотеза, что существование этих героев не так уж абсолютно невероятно. Но с вашей стороны весьма остроумно утверждать, что любое определённое существование возмутительно. С Единичным и ему подобными. Но почему бы не заявить, что неопределённое существование – возмутительно, хотя это слово не отражает всей глубины. Фаустролль говорит: «Я – Бог» и, несомненно, у него столько же прав на такое заявление, как и у самого Бога. Хотя всё равно это некоторый перебор – или недобор, – чтобы воспринимать его всерьёз.

Что до писания – нет ни святого, ни хулительного – на это не хватает времени. Я бездельничаю, скучаю над работой и работаю над скукой. Так будет идти и дальше (или ползти), пока не помрём. Да будет так – не воспринимайте это как стихийное бедствие (sic).

Как обычно, всего… самого

Торма (Conover et al. 1995, 144–146).