Марша

Нет, всё же я совершила ужасную ошибку. Тогда, в первую ночь, когда оставила Морелли в своем доме. Как можно было присвоить этому заду “девять из десяти Давидов”? Стыд, позор и вечное порицание мне как музейному работнику и эксперту: здесь очевидные десять из десяти.

Этот зад заслуживает того, чтобы сместить Давида с пьедестала и самому занять место эталона!

Обильная шапка мыльной пены не помешала Заку почувствовать открывшуюся дверь. Он обернулся ко мне, одновременно вытирая лицо предплечьем:

— Что-то случи…

Запнулся.

Молча уставился на меня.

На квадратик фольги, который я с невинным видом покачивала в пальцах за уголок.

— …лось.

Шагнув в душевую кабину к нему, я с самым светским видом откликнулась:

— Нет, ничего не случилось. С чего ты взял?

И возмущенно заверещала, когда меня попытались сгрести в объятия:

— Закери Морелли, что ты себе позволяешь! Я честная девушка! Ты попросил меня потереть спинку, а сам!.. А сам!!!

О, Пресвятая Дева Мария, да, это глупо и бестолково, но я же не виновата, что Морелли так к лицу выражение “оторопевшая овчарка не понимает, что делает эта женщина”!

— И как это связано с мытьем спины? — иронично уточнил он, движением бровей и кивком указав на презерватив в моей руке.

Логичный вопрос. И он заслуживает логичного ответа:

— Никак не связано, просто без присмотра оставлять боюсь! — И на выразительный взгляд Морелли злопамятно ткнула: — Вот я курицу в холодильнике раз без присмотра оставила — и что? Вот то-то же!

Душ в старом доме не предполагает игр в догонялки и активное уворачивание от объятий, но Зак — лапочка. Изучив меня с тем самым выражением лица, что мне так нравилось, он опустил руки, которые уже успел потянуть ко мне. Хмыкнул. И отвернулся лицом к стене, снова предоставляя мне возможность любоваться божественным видом сзади.

Широкая спина в сухих мышцах, ямочки на узкой талии. Обласканный моим взглядом зад. Длинные ноги.

Восхищенный вздох вырвался из меня сам.

Зак ухмыльнулся, оглянувшись через плечо — жарко, насмешливо, черт знает как еще, и меня прошило горячей дрожью предвкушения. И когда он уперся ладонями в стену, заставив мышцы перекатиться под плотной кожей, это чуть не довершило дело: мое голодное тело хотело этого мужчину.

Спокойно, тело. Мы его обязательно употребим. Но употреблять будем медленно!

Мыло трется о мочалку с выразительным звуком — мне нравится, как вздрагивает спина Морелли, реагируя на него. Мне нравится видеть, что он тоже хочет и тоже терпит.

Зажав фольгированный квадрат губами, чтобы не мешал, я случайно ловлю брошенный Заком на меня взгляд, и с наслаждением понимаю, как же его от этого простого действия повело!

Кажется, кто-то любит игры со ртом, да?

Зак… Зака вело от картинки — а меня от понимания. От его реакции. От предположения, как всё будет.

Будет-будет, мой хороший! Потерпи. Не спеши. Я так долго была одна… Дай мне поиграть!

Разогреться.

И я веду по разгоряченной влажной коже как следует взмыленной мочалкой.

У Зака действительно плотная шкура. Горячая от воды и пара и горячая сама по себе. Эластичная, тугая. Ее приятно касаться, ее наверняка приятно целовать, и я с силой тяну по ней мочалкой одной рукой, оставляя на этой восхитительной коже розовую полосу. А другой рукой — тут же разгоняю мыло с этого места, ставшего чувствительным, и прижимаюсь к нему губами.

Зажатый в зубах презерватив мешает, но я не отступаю и не сдаюсь, трусь о спину щекой, лицом, урчу от удовольствия, как большая кошка, и снова пытаюсь поцеловать. Царапаюсь подбородком о края упаковки. Хныкаю расстроенно, нетерпеливо — мешает, мешает! И когда Зак поворачивается, тянет руку и осторожно вынимает дурацкую помеху у меня изо рта, я тут же пикирую на манящее место. Розоватость с кожи уже сошла, но она все равно потрясающе вкусная, восхитительно ощущается под губами и сводит с ума, если пройтись по ней языком…

Дыхание Зака там, выше, неровное, сбитое. У меня, наверное, такое же — немного же нам обоим надо, да? Чтобы потеряться. Чтобы сойти с ума. Чтобы вместо крови по жилом побежало чистое желание, и грохотало в висках храмовыми барабанами: мое, мое!

Чтобы что-то утробно ревело внутри грудной клетки: МО-О-ОЁ-Ё!

Моё!

И я с упоением разъяснительно прикусываю восхитительную шкуру у себя перед носом: моё, понял?!

— Да! — со стоном выгибается Зак, и голос у него срывается.

Пра-а-авильно!

И я трусь об него щекой, приникаю всем телом, оплетаю за пояс руками: хороший, хороший, хоро-о-оший!

Мои пальцы ласкают, гладят его живот там, где под пальцами ощущаются крохотные бугорки будущей порочной дорожки, убегающей вниз от пупка…

— Это… по-твоему… спина? — прерывающимся голосом вклинивается в мои медовые урчания Морелли, когда мои пальцы оплетают напряженный орган.

— Да! — без колебаний соглашаюсь я, и голос у меня севший, сбитый, и мне это нравится, так нравится! — Я очень широко трактую понятие спины!

Я веду кулаком вверх и вниз, ощущая под пальцами бархатистость, твердость, жаркую упругость — и дурея от этих ощущений. А когда поверх моей руки ложится широкая мужская ладонь, и ведет, направляет, показывает, как надо, как нравится… Мое сознание вышибает из тела, как пробку из бутылки с игристым, и остается одно не обезображенное интеллектом желание.

— Так. Всё!

У Зака голос севший, дыхания хватает только на короткие рыки-команды.

Резкий разворот — и вот уже я у него в объятиях, сжата в охапку, и мочалка, что всё это время, оказывается, была зажата у меня в руке, стремительно перекочевывает к Заку. Он с сумасшедшей скоростью намыливает меня и себя, не различая кажется, кто где.

Я тоже не различаю, кто где: мои мысли и ощущения стекли ниже пояса, туда, где мы прижимаемся друг к другу, и Зак очень правильно упирается самым нужным в самое интересное, и у меня сейчас есть только я.

Нет, какой-то край моего сознания мельком отмечает, что никогда еще меня не мыли с такой скоростью, но тут же переключается на ощущения поувлекательнее: я то прижимаюсь к Заку, то потираюсь об него, всячески саботируя процесс мытья.

А Зак ничего, молодец, держится! Только полотенце с крючка сдергивает рывком и с треском ткани. В это полотенце он меня и заворачивает, чтобы сгрести в охапку и вынести из ванной.

Тёплая, мягкая фланель простыни прильнула к спине, когда меня опустили на кровать, и я спохватилась:

— Презерватив!

Взбрыкнула, извиваясь всем телом и пытаясь дотянуться до тумбочки, где осталась лежать начатая упаковка...

— Я забрал, — пробормотал мне в шею Морелли.

И я обмякла, и расслабилась, и блаженно выдохнула под мелкими быстрыми поцелуями: обожаю копов!

Они как мы, археологи: потрясающе внимательны к деталям!

А у Зака губы горячие-горячие и целуют шею, балансируя между требовательностью и бережностью: много жадности, но никаких засосов. У Зака настойчивые руки и ладони, в которые идеально ложится моя грудь. Правильные пальцы — чуткие, умные. Перебирают, гладят, теребят… Сжимают. Мнут. Легко, сильно, невесомо, крепко — знакомясь. И я выгибаюсь дугой и, кажется, захлебываюсь дыханием от такого “знакомства”. И в голос стону, когда изучающий мое тело Зак делает это особенно удачно.

— Зак, Зак, Зак!

Зак во сне и Зак на самом деле в реальности — это абсолютно разные образы действий. Никакой тебе почтительности на грани боготворения, горячий напор, решительность и чуткость. И меня так разматывает от того, какой он на самом деле, что я окончательно теряю всякий самоконтроль и извиваюсь, прижимаясь, притираясь… раскрываясь. Всем телом умоляя: возьми меня! Сейчас, сейчас, сейчас, дай! Разведенными бедрами, прогибом спины требуя: дай! Дай, дай, ДАЙ!

Судорожные метания по кровати Зак гасит, навалившись всем своим телом (восхитительные сто семьдесят фунтов!), крепко прижимает меня к постели, и мне остается только мотать головой из стороны в сторону, путаясь в волосах, сбивающихся на лицо, теряясь в ощущениях, с каждым выдохом оглашать спальню нетерпеливым:

— Зак, Зак, Зак, Зак! А-а-а-а-а!

— А во сне ты не вопила… — бормочет Зак куда-то мне в пупок, вскрывая презерватив, а я так хочу этого горелого дурака, что от прозаического треска фольги меня прошивает, словно током пальцы на ногах впиваются в ткань простыни.

Я плохо соображаю, да что там, я не соображаю совсем, но такое я и в полубессознательном виде пропустить не могу:

— Как, ты и во сне меня обманул? Пообещал сделать массаж, а сам... А сам... А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Морелли, опершись на локоть, пальцами другой руки прижимает очень правильную точку у меня между ног, а ртом одновременно пытается сожрать мою грудь и срывает обвинительную речь прокурора Марши Сандерс напрочь: у меня выносит из памяти всё, что я хотела сказать, оставляя только то, что я хочу получить.

И если мне это не дадут прямо сейчас…

Морелли умный, Морелли предпочитает не рисковать.

Зака не нужно направлять: он такой твердый, что вход легко находит сам. Несколько легких движений вскользь — то ли подразнить, то ли размазать мою смазку по презервативу — и проникновение. Неспешное: мы же знакомимся!

Он входит на треть и замирает, давая мне привыкнуть.

…я его убью. Я его точно убью!

Зак скользит из меня, почти выходит и снова замирает.

…я его убью прямо сейчас!

Снова движение вперед: Зак погружается тяжеловесно, неспешно. И настолько собственнически, по-хозяйски, словно он всегда тут был, недавно вот на минуточку отвлекся, а теперь на место пристраивается. При-стра-и-ва-ет.

И замирает.

Недопристроив.

Ужасно хочется его стряхнуть — за эти замашки. Ужасно хочется его перевернуть, оседлать и — помчаться в восхитительную даль, показывая, как надо и правильно.

…как же мне тебя хочется, скотина!

А он… он, наверное, мысли читает, потому что смотрит с ухмылкой, лицо в лицо, глаза в глаза, и когда я, ошалевшая, озверевшая от ожидания, срываюсь на возмущенно-неистовое “За-а-а-ак!”, вдруг наклоняется и ловит губами мои губы.

И одним толчком входит до конца.

Я оплетаю шею Зака руками и подаюсь вперед, навстречу его губам. И бедрами ему навстречу тоже подаюсь.

Морелли целуется классно: бесстыдно и порочно, и на некоторое время мы забываем про секс — просто целуемся, голодно и сумасшедше. Мое возбуждение радостно выходит из берегов, выплескивается во все стороны, и я судорожно целуюсь с этим мужчиной, с трудом удерживая себя от того, чтобы вогнать в него зубы и сожрать, урча, облизываясь и чавкая (так вот зачем это делают богомолихи!).

И когда Зак вспоминает что у него есть не только рот, я уже так распалена, что финал дистанции встает перед глазами с первых толчков, — и ритм, который он сходу взял, намекает, что долго в таком темпе не продержаться. Но какое “долго”, какое — “долго”, когда я вся — одно сплошно чувствительное окончание, сплошная эрогенная зона?!

Толчок, толчок, толчок, толчок, толчок.

Глубокие, резкие, ровные толчки-удары закидывают меня на пик за считанные минуты, и разрядка бьет током в промежности, отзывается сладким приливом в сосках и сбоем дыхания, ревущим комом прокатывается по всем оголенным нервам.

— За-а-а-ак! Зак! — срываюсь я в стоны, понятия не имея, о чем сейчас прошу.

Чтобы остановился? Чтобы никогда не останавливался? Чтобы немедленно привел к покорной покорности для меня этот мир?

Я осоловевшая, я размазанная, я созерцаю розовых фламинго, плывущих перед глазами. Я оплетаю Зака ногами, потому что, без сомнений, весь этот прекрасный букет ощущений он обязан пережить со мной тоже (особенно фламинго!), и он, хороший, добросовестный коп, немедленно подчиняется моему безмолвному посылу — и долбится так, что разморенное посторгазменной истомой тело мотается в такт его ударам, Зак блестит от пота, его дыхание срывается, веки прикрыты, ресницы слиплись сосульками… Он толкается сильно, резко, глубоко, толкается еще, еще, еще, до тех пор, пока его кожу не прошивает мелкая дрожь, а мышцы не каменееют, сведенные напряжением, и тогда Зак рывком притягивает меня к себе за бедра и бьется-бьется-бьется… Чтобы обессилено навалиться на меня сверху, опустошенный оргазмом, тяжелый, раскаленный, пахнущий сексом, мной и дымом…

Дымом?!