Марша

Мне было плохо. Что-то происходило. Не в городе, — я уже привыкла, что в Эверджейле что-то происходит, — а со мной.

Во мне?

Правую руку жгло. Тело то бросало в жар, то в холод, то топило слабостью. Но самое скверное происходило в голове: там словно двигались тектонические плиты, меняя и перекраивая мир…

… разрывая и наращивая нейронные связи.

В черепной коробке пульсировало, зрение дурило: пространство вокруг то двоилось, то плыло, то расслаивалось. Иногда картинка перед глазах становилась гротескно, преувеличенно четкой, и это, наверное, было хуже всего: никогда еще знакомые и привычные места не казались такими пугающе чужими, как от этого эффекта.

Мне нужно было ехать, бежать, рвать когти, но, боюсь, сейчас я бы доехала только до ближайшего столба.

Плечо жгло все сильнее.

Сглотнув ставшую внезапно вязкой слюну, я распутала шарф (морщась от боли при каждом движении) и, оставив его на шее, стянула пальто. Попрыгала на сиденье, выпутывая из рукавов руки (правая тут же высказала по этому поводу свое веское мнение). Расстегнула, потянула с плеч пиджак — на дороге, до того пустой, тут же по закону подлости показалась встречная машина. Водитель радостно мигнул дальним светом, ослепив меня, а затем еще и посигналил — как будто я без того не поняла, что он придурок, о чем и сообщила ему, показав оттопыренный средний палец. Левой руки.

“Собеседник” прижал клаксон и пронесся мимо.

Кретин.

А я наконец-то стянула пиджак.

И судорожно сглотнула пересохшим горлом: через тонкую белую ткань блузки проступали… контуры. Хорошо мне знакомые, узнаваемые контуры.

Мне захотелось закрыть глаза и притвориться, что всё это происходит не со мной. Что моя жизнь — обычная жизнь, и в ней нет никаких браслетов там, куда я сама их не надевала…

На пробу я так и поступила: зажмурилась. Плотно-плотно. Так, будто от этого зависело, сработает ли методика.

Открыла глаза.

Не сработало.

Сквозь ткань рукава по прежнему проступали контуры проклятого египетского браслета. Почти такого, как у Зака. Почти такого, как в музее. Почти такого, как у Глэдис Фостер, дражайшей дочери нашей королевы-матери в новостном сюжете с открытия выставки.

Интересно, который из пяти?

Мысль вяло шевельнулась и затихла, задавленная злостью: неинтересно! А что мне интересно, так это какого черта тут происходит!!!

Я стиснула зубы, пережидая приступ ярости (отлично, просто прекрасно: мало мне паршивого самочувствия, еще и гнев в качестве комплимента от шеф-повара — бонус любимой клиентке, так сказать), и зачем-то ткнула пальцем в браслет.

Ощущения… ощущения были такие, словно я ткнула пальцем в голую кожу с обостренной чувствительностью, и я невольно посочувствовала Морелли: бедный Зак, вот что он, оказывается, чувствовал, когда я на нем свои эксперимент ставила!

В голове по-прежнему разворачивались геологические катаклизмы, и она от этого выкаблучивалась, как могла: кружилась, звенела, пухла... Закладывало уши. Со зрением стало получше, морозить и бросать в жар тоже перестало, зато меня накрыло эмоциями.

Но эмоции проще взять под контроль.

Надеть пиджак. Застегнуть.

Натянуть пальто, намотать шарф.

Всё, Марша, едем.

Собрав всю имеющуюся в наличии силу воли, я сконцентрировалась на дороге и тронулась с места. Больше всего мне хотелось, как побитому щенку, сжаться в комочек и поскулить. Но не сейчас. Сейчас нужно убираться из города, чтобы не загреметь в полицию по обвинению в убийстве бывшего начальника и наставника.

Хотелось бы, конечно, узнать, какой у меня, с точки зрения полиции, был мотив для подобного, но не настолько, чтобы выяснять это лично.

Фордик нервно фыркал двигателем, но послушно вез меня за город, словно чувствуя, что мне сейчас не до капризов.

Я старалась не плестись черепахой, чтобы не выглядеть подозрительно для проезжающих мимо водителей, но все равно ехала чуть медленнее, чем обычно.

У найденного бабулей жилья был существенный плюс, который в моем нынешнем состоянии превращался в недостаток: оно распологалась далеко за городом, в черте сельскохозяйственных земель.

Бабуля договорилась с одной из своих подруг, и та разрешила ей погостить на семейной ферме. Работы на клюквенных плантациях с октября по апрель встают, так что дом пустовал, соседей в обозримой видимости не было как явления — идеальное место, чтобы отдышаться, прийти в себя и составить план действий…

Пересидеть.

Залечь на дно.

От злости я с силой стукнула ладонью по рулю: я не собиралась прятаться вечность! Терять любимую работу! Терять всё!

И сразу после вспышки на меня накатила слабость. Я почувствовала, как темнеет в глазах, как слабеют руки… На последнем усилии воли я съехала на обочину, заглушила двигатель, а затем провалилась в небытие.

…там, под ослепительно синим небом и злым золотым солнцем тоже была дорога, но другая. Пальмы, пески, навьюченные поклажей верблюды…. Погонщики, надсмотрщики и вереницы рабов…

В себя я приходила тяжело. Во рту поселилась пустыня — ради разнообразия, не Негев, а привидевшаяся мне Сахара. В голове стоял гул и мелькали обрывки видений. Ощущения… я жаловалась на те ощущения, что были у меня до обморока? Забудьте. Сейчас я чувствовала себя так, словно жизнь разделилась на “до” и “после”.

И в этом “после” мне было очень, очень хреново!

Трясущимися руками я подтянула к себе в сумку, зарылась в нее, как когда-то, давно-давно, в прошлой жизни. Нетерпеливо нашарила бутылочку с водой. С усилием сломала контрольное кольцо, скрутила крышку и присосалась к горлышку пересохшим ртом, жадно глотая. Благословенная влага, кажется, впитывалась в меня прямо через слизистую, не покидая ротовой полости.

Утолив жажду, я снова зарылась в сумку левой рукой — потому что правая все еще болела от любых резких движений.

Хищно надорвала зубами пакетик с орешками: голод скрутил так, что, казалось, умру, если не поем! Переварю сама себя! Хорошо, что коллега Зака от них отказался.

Орехи — прекрасные, калорийные жареные орехи кешью, миндаль и фундук — повторили судьбу воды, рухнув бездонную прорву моего желудка. Прикончив половину упаковки, я заставила себя есть медленней, тщательно пережевывая, давая организму время победить чувство голода и осознать насыщение… и все равно орехи закончились возмутительно быстро.

Но, по крайней мере, они оставили о себе добрую память и какую-никакую, а сытость.

Допив остатки воды из бутылки, я убрала мусор в сумку и прислушалась к себе. “Ксебе” стало гораздо лучше. Организм больше не трясло и не бросало из крайности в крайность. Голова… ну, в голове поселились лишние там, совершенно точно чужие (как браслет на моей руке, ага) знания. Но в остальном она, пожалуй, вела себя на удивление прилично. Зрение восстановилось, самоконтроль тоже. Присутствовала некоторая усталость, физическая и эмоциональная, но учитывая предшествовавшие ей события — она имела полное право на присутствие.

Тяжело вздохнув, я сверилась с записями, освежила в памяти адрес, а затем завела машину и осторожно выехала на трассу.

До адреса, надиктованного бабушкой, оставалось еще минут двадцать езды крейсерской скоростью.

Последний десяток, а то и больше, миль, я ехала в полной темноте. Дорогу освещали лишь фары да луна. Прекрасное место, чтобы спрятаться. Потом бы самой себя найти! Я уже подумывала, не свернула ли я куда-нибудь не туда, когда впереди появилась растяжка над воротами с весьма оригинальным названием: “Болотная ягодка”. Можно было назвать как-нибудь позаковыристее, вроде “Красное болото” — когда по осени плантацию заливали водой, и ягоды всплывали, болото действительно становилось красным. Или “Осенняя утопленница”. Или “Комариный лог”. Но, видимо, владельцы решили, что избыток фантазии скорее помешает бизнесу, чем наоборот.

Ворота держались на проволочной скобе: видимо, предполагалось, что чужие сюда не приедут. А если приедут, то не найдут, чем поживиться. Я открыла ворота и въехала на территорию фермы. Она была небольшой и находилась на возвышенности. А ниже, сколько хватало глаз, тянулась чернота: вода оставалась на плантациях на всю зиму, чтобы ягодники не вымерзли. Морозы пока не ударили, и вода пугала беспросветным мраком.

…как черные земли Кемета…

Я вздрогнула от чуждой мысли. Нет, я была способна подумать такое, в конце концов, мне было прекрасно известно, что египтяны называлю свою страну “Черная земля” из-за ила, который оставлял после разливов Нил. Но это это было бы последнее сравнение, о котором я бы подумала, оказавшись в одиночестве и кромешной тьме.

Я огляделась. На небольшой возвышенности, что защищала от паводков, располагались всего три здания и ветряк. Самое высокое строение оказалось гаражом, рассчитанным на крупную технику. Мой фордик поместился в уголочке и, казалось, там даже не уменьшилось места, как в конюшне, в которую вошла собака. Самая темная постройка, без окон и с двускатной крышей, по всей вероятности, выполняла функции склада: там валялась пара пустых бочек, на которые, видимо, не хватило продукции.

Третье строение имело полноценные окна, что выдавало в нем жилой дом. Согласно инструкции, я пошарила рукой под половичком и выудила из-под него ключ. Определенно, воровать тут было нечего. Я ввалилась в дом, закрыла за собой дверь и прижалась к стене.

Мне казалось, что теперь я в безопасности. Хотя я понятия не имела, где тут включается электричество, и как согреться.

Зак и бабуля прибыли, когда я, костеря на чем свет стоит собственную безалаберность, разжигала огонь в печке. Вернее, пыталась: в фермерском домике спичек мне найти не удалось, а те, что я исправно таскала в своей сумке, то ли отсырели, то ли пережили свой срок годности: они плевались искрами, пыхали, но загораться — не загорались. И теперь я стояла перед печью на коленях, изображая из себя пещерного человека, который уже открыл огонь, но как именно это сделал — забыл.

Где-то в этот драматический момент во двор фермы с ревом ворвалась машина, зло завизжали шины, захлопали дверцы… в общем, раздались все те звуки, которые случаются, когда машину, мчащуюся с превышением скорости, заставляют резко затормозить перед каким-нибудь незначительным препятствием… вроде стены.

Я отперла замок и распахнула дверь.

— Марша! — Бабушка влетела в дом как ураган имени самой себя. — Он невыносим! Ты слышишь?! Ты связалась с ужасным человеком! Он хуже, чем твой отец! Я думала, что Роберт — это предел человеческой несносности, но этот… этот…

Я оглянулась: Зак вошел следом за бабушкой с видом человека, только что пережившего клиническую смерть.

— Отлично, беру! — ответила я бабушке и послала ему сочувственный взгляд.

— Марша! — Бабуля свирепо и осуждающе раздула ноздри.

Но я только хмыкнула: будь она по-настоящему недовольна Заком, она бы так не бушевала: она была бы вежлива и холодна, как арктический айсберг… вроде того, что утопил “Титаник”.

— Водит твоя бабушка конечно… экстремально. — Заку пришлось приложить откровенное усилие, чтобы подобрать приличное определение.

Я, окончательно признав победу железной печки над археологом (один — ноль), опустила спички (коробок опустел наполовину) и сдала бабулю с потрохами:

— Семейная легенда гласит, что бабуле однажды за ее непринужденную езду приостанавливали действие водительских прав сроком на год, но она сделала себе поддельные и ездила по ним!

Бабуля зафыркала, как вскипевший чайник, а Зак, опасливо взглянув на нее, уточнил все же у меня:

— А она сама что по этому поводу говорит?

— Что это оскорбительная клевета, порочащая ее доброе водительское имя, — со смешком поведала я. — Зак, Ба никогда не признается в своих выходках.

В глазах бывалого копа Зака Морелли мелькнуло если не одобрение, то понимание — точно.

Бабушка от этого понимающего взгляда тут же вскинулась, как старый боевой конь, заслышавший звуки трубы:

— И еще раз повторю — чушь и клевета! А родилась эта смехотворная идея только потому, что я однажды целый год была идеальным водителем, не нарушившим ни одного правила и не получившим ни одного штрафа!

— …но без прав.

Мою ремарку бабуля проигнорировала с королевским достоинством, чем-то щелкнула, отчего где-то неподадлеку загудело, и зажегся свет. Ба, довольная произведенным эффектом, продолжила:

— И вообще, кто мне объяснит, ради чего я вынуждена была ехать сюда посреди ночи? К чему эти шпионски-драматические эффекты? Почему нельзя было просто посидеть в ресторане…

— Бабуля, Алистер Коулмен убит.

— Как?.. — Дебора Уайт выглядела растерянной, и это был очень редкий момент в ее жизни. Она, держась за спинку, опустилась в стул. — Я же вот буквально с ним говорила… Алистер жаловался на Алисию и говорил, что нам нужно срочно увидеться, чтобы обсудить кое-что неприятное…

— Что именно? — уточнила я.

— Он не успел сказать. Ему в дверь позвонили. Он ещё очень удивился визитеру. Сказал: “Ну надо же, какие люди!” и пообещал, что перезвонит позже. А с чего ты взяла, что его убили?

— Я была там, — обронила я и по поднятой к грудине руке сообразила, что бабуле не очень хорошо.

Зак дернулся к крану за водой, но Дебора отмахнулась, показывая, что ее так просто не сломить.

— Что ты там забыла?! — воскликнула она.

— Я приехала спросить, что у него за шашни с Алисией. И заручиться поддержкой на случай конфронтации с ней...

— Так и говори: хотела разжиться компроматом, которым старый хрыч держал ее в узде!

— Можно сказать и так. Я приехала к нему домой, городской телефон был занят, я решила, что вы всё еще разговариваете.

Я рассказывала о звонках, шуме со стороны заднего крыльца…

— Ты же туда не пошла? — Побледневший Зак всё же налил воды и выхлебал ее сам. — Впрочем, вопрос был риторическим. — Он поднял руку и уронил её. — Марша, я только что поседел остатками волос.

— Зак, но я же не думала…

— Ни слова больше! Ты уже всё сказала!

— Ну нет! — возмутилась Ба. — Как это “ни слова больше”?! Что ты увидела внутри?

Морелли хлопнул себя пятерней по лбу. Мое здравомыслие было на его стороне. Вопрос, где оно шлялось раньше?

— Там был Алистер, и он был убит, Ба.

— Боже мой, за что?! Я понимаю, что трон под Алисией закачался, но не до такой же степени?!

— За это, Ба. — Я спустила с плеча пальто и пиджак и быстро закуталась обратно.

— Зачем ты это это взяла? — строго спросила бабуля.

— Она не брала. Ты же ничего там не трогала, да, как я тебе сказал? Вытерла дверные ручки и сразу уехала?

— Молодой человек, зачем вы заставили мою внучку бежать и скрывать возможные следы преступления?! Возможно, там были отпечатки убийцы, а теперь они уничтожены! Почему нельзя было вызвать полицию?!

— Вы не находите, что здесь холодно? — внезапно перевел тему Зак и подошел к печке.

Присев на корточки, он коснулся кончиками пальцев дров…

Огонь занялся не сразу: сперва вокруг пальцев Зака расползлись потемневшие пятна, запахло разогретой древесиной — и только потом вспыхнули веселые солнечные язычки, заплясали древний ритуальный танец…

Зак выпрямился. Прямо и открыто посмотрел мне в глаза.

Я закусила губу и первая отвела взгляд, безмолвно признавая, что все это время была неправа, упорствуя в неприятии его слов и исподтишка считая психом с ПТСР…

Неловкую паузу разорвала Ба:

— Да-а-а… Похоже, зря я не прихватила огнеупорную простыню!

— Так ты ее все-таки добыла?!

Но бабуля проигнорировала мою довольно-таки неуклюжую попытку перевести все в шутку:

— Молодые люди… Что здесь, собственно, происходит?

— Вопрос на миллион, миссис, — со вздохом признал Зак. — Но давайте сперва поужинаем… А то Марша, боюсь, держится на силе воли и сарказме.

От печи сразу потянуло теплом. Зак придвинул к ней стулья для меня и бабули и стал молча доставать из своей необъятной сумки контейнеры — мои, родные! — и все также молча, с сосредоточенной деловитостью, принялся расставлять их на столе.

Недосказанность между нами повисла в воздухе, но выяснять отношения при бабушке не хотелось: чревато. С нее станется добыть ведро поп-корна и засесть за просмотр “реалити-шоу”, ядовито комментируя в процессе…

Посуды на ферме обнаружилось с избытком, куда больше, чем нужно для трех человек: судя по всему, в сезон здесь готовили для рабочих. Так что ужинали мы не как подозреваемые в бегах, а как приличные люди, за столом и со столовыми приборами.

Первое время все ели молча: меня, на почве стресса, снова пробило на голод, Зак за все время нашего знакомства ни разу не показал отсутствия аппетита, а бабуля, хоть и ограничивала себя в еде в силу возраста, покушать весьма и весьма любила, и к процессу ее употребления относилась ответственно… Но долго благодать длиться не могла.

— Это ты готовила? — поинтересовалась Ба, любуясь накрученными на вилку спагетти в сырном соусе.

Я взглянула на нее с укоризной.

Она невинно пожала плечами:

— Ну должна же я была исключить эту версию, верно? То есть, готовили вы, молодой человек?

Зак, с тревогой поглядывавший на меня и на то, как стремительно убывает еда из моей тарелки, легко сделал “чистосердечное признание”:

— Я, мэм. Марша, положить тебе ещё салата?

— Да, пожалуйста, если тебе не сложно! — Я благодарно протянула свою тарелку Заку, рядом с которым стояли полупустые контейнеры.

Бабушка накрутила на вилку новую порцию спагетти, полюбовалась получившимся совершенством. Съела его, жмурясь от удовольствия. И, собирая с тарелки на вилку остатки ужина, сообщила:

— Твой дед, дорогая, совершенно не умел готовить. При всех его прочих многочисленных достоинствах, он мог сварить банальную пасту так, что та превращалась в клейстер. А ты, Марша, молодец! Подошла к выбору мужчины более практично! Итак, молодые люди, — Ба отодвинула от себя опустевшую тарелку и сложила руки на столе. — Всё объясните мне, пожалуйста, что здесь происходит.

Я со вздохом изучила свою тарелку, на которой не осталось даже соуса — я весь собрала кусочком чиабатты, отложила приборы и начала рассказ:

— Всё началось с того, что в музее украли браслет…

— Позволю себе не согласиться, — вставил Зак, поглядывая на бабулю с отменным ехидством. — Все началось с того, что меня убили.