Глава 23

Дориан.

В кабинете Морвена пахло крепким табаком и озоном от защитных плетений. Я расхаживал из угла в угол, мои огромные тёмные крылья были нервно прижаты к спине, а в золотистых глазах, я это чувствовал, горел опасный, лихорадочный блеск.

— Виктория оказалась права, — я резко остановился у карты приграничья, с размаху вонзив в неё боевой кинжал прямо в районе северных доков. Лезвие дрогнуло, отражая свет магических ламп. — Её информация подтвердилась полностью. Мы перехватили груз и спрятали в безопасном месте. Ты бы видел, Морвен, что там происходило. Когда поздно вечером туда явился Эдмунд... — я сжал кулаки, вспоминая его лицо, — на нём просто лица не было. Он орал на своих людей, угрожал казнью, но товара уже не было.

Морвен, сидевший в глубоком кресле у камина, меланхолично крутил в пальцах пустой бокал. Его лицо оставалось невозмутимым, ни единым мускулом не выдавая того, что они с Викторией этой ночью уже успели отправить на тот свет сообщника генерала. Но я видел, как напряжена его челюсть, как плотно сжаты губы.

— Кросс-Варн — не просто контрабандист, Дориан, — негромко произнёс Морвен, и в его голосе впервые за вечер прозвучала тревога. — Этот человек очень опасен. И безжалостен. Он будет идти по головам, не задумываясь.

— Пусть попробует, — прорычал я, и вокруг моих пальцев с треском вспыхнули фиолетовые искры магии. — Мои люди сейчас следят за доркалумской заставой приграничья. Я удвоил патрули, выставил скрытые посты в радиусе пяти километров. Если они планируют инсценировать нападение, переодевшись в форму наших солдат, чтобы развязать войну, мы будем готовы.

Морвен отставил бокал и подался вперёд, его глаза потемнели.

— Ты думаешь, это будет уже завтра? Виктория сказала, через три дня после доков. Завтра третий день?

— Не думаю, что завтра, — я снова зашагал по кабинету, не в силах усидеть на месте. — Артефактов для нападения у них теперь нет. Не в том количестве, в котором они планировали. Без них они не смогут создать достаточно убедительную иллюзию. Им нужно время, чтобы собрать новые, найти замену.

— Тогда, когда они нападут? Как нам это узнать? — Морвен нахмурился. — Опять через Эдмунда? Значит, Тори надо будет как-то узнать у него...

Я весь сжался от напряжения. Ярость и ревность полыхнули в груди, обжигая изнутри. Само имя Эдмунда, произнесённое в контексте Виктории, вызывало во мне первобытную ярость.

— Нет, — мой голос упал до опасного шёпота. — Я не позволю ей сближаться с ним ради того, чтобы выведать эту информацию. Я сам попробую узнать.

— Но как? — Морвен поднял бровь.

— Пока не знаю, — я устало провёл рукой по лицу, чувствуя, как напряжены мышцы челюсти. — Сейчас мне нужно выяснить, что задумала Виктория. И зачем ей вообще этот Эдмунд. — Я посмотрел на Морвена, в моём взгляде была немая мольба. — Ты же знаешь что-то. Скажи мне.

Морвен отвёл взгляд, его пальцы сжались вокруг бокала.

— Прости, Дориан. Ты же знаешь — клятва на крови. Я не могу рассказать тебе её тайну.

— Ну хоть намекни, — я шагнул ближе, мой голос стал тише, интенсивнее. — Морвен, она рискует собой. Крутится возле этого змея, добывает информацию стратегической важности... Но я не слепой. Она ведёт какую-то свою, чертовски опасную игру. И я намерен выяснить, какую именно.

Морвен поднял на меня тяжёлый взгляд, и в его глазах мелькнула странная усмешка, почти сочувственная.

— А ты сам собираешься сказать ей, что ты не простой генерал, а Верховный генерал империи? — тихо спросил он.

Я замер.

Слова застряли в горле, как кость. Я открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл, что сказать. Потому что правда была в том, что я сам скрывал от неё свою личность. Я сам играл с ней в прятки, притворяясь тем, кем не являлся. Как я мог требовать от неё откровений, если сам не был готов раскрыться?

Я пожал плечами, отводя взгляд.

— Ладно, твоё дело, — Морвен вздохнул и снова откинулся в кресле. — Одно могу сказать, Дориан. У неё нет к Эдмунду никаких чувств. Ничего положительного. Так что свою ревность можешь оставить при себе.

— Легко сказать! — я сжал кулаки, и вокруг моих запястий снова заплясали фиолетовые искры, освещая кабинет призрачным светом. — Ты не видел, как она смотрит на него. Как он касался её. Как... — я не смог закончить, горло сжалось от боли.

Морвен поднялся с кресла и подошёл ко мне, положив руку на плечо.

— Дориан, послушай меня. Виктория — не та женщина, которой нужна твоя защита от собственных решений. Она знает, что делает. И если она выбрала этот путь, значит, у неё есть причина.

— Какая причина может быть у женщины, которая открыто флиртует с другим мужчиной? — мой голос сорвался на рык.

— Та самая, о которой ты не хочешь думать, — тихо ответил Морвен, и в его глазах была такая боль, что я отступил на шаг. — Доверься ей, Дориан. Или хотя бы дай ей шанс объяснить всё самой, когда придёт время.

Я отвернулся, глядя на карту приграничья. Кинжал всё ещё торчал в районе северных доков, как напоминание о том, что война ближе, чем мы думаем.

— Я доверюсь ей, — наконец произнёс я, и в моём голосе была сталь. — Но сначала я выясню, какую игру она ведёт. И если Эдмунд хоть пальцем её тронет... — я не закончил, но Морвен понял.

Он кивнул, его лицо стало серьёзным.

— Тогда мы должны действовать быстро. Потому что, если Виктория права, и Эдмунд планирует войну, у нас нет времени на ревность и обиды.

— Я знаю, — я вырвал кинжал из карты и сжал его так, что костяшки побелели. — Я поговорю с Викторией. И она расскажет мне всё.

…

Виктория.

Спустя десять минут дверь моих покоев распахнулась без стука.

Дориан стоял на пороге, и в этот раз он не кричал. Его тишина пугала гораздо сильнее любого драконьего рыка. Он подошёл почти вплотную, заставляя меня поднять голову. После нашей бурной ночи его близость ощущалась кожей, как ожог. Я чувствовала запах его кожи, дыма. Моё тело помнило каждое его прикосновение, каждую секунду той ночи, и это воспоминание обжигало изнутри.

Но я заставила себя выпрямить спину. Заставила себя смотреть ему в глаза, не отводя взгляда.

— Зачем он тебе, Виктория? — тихо, с глухой болью в голосе спросил он. — Мы знаем, что Кросс-Варн — предатель короны. Я знаю, что ты копаешь под него. Но ты лезешь в самое пекло. Что за игру ты ведёшь за моей спиной?

Внутри меня всё кричало: «Расскажи ему! Расскажи, что этот ублюдок — твой бывший муж, который убил твоего отца, твою няню и тебя саму! Расскажи, что вернулась из мёртвых, чтобы отомстить!»

Слова рвались наружу, жгли горло, рвались из груди. Я видела его боль, видела, как напряжена его челюсть, как сжаты кулаки, как в золотистых глазах плещется такая ревность, что она готова сжечь всё вокруг.

Но я прикусила язык до крови.

Я слишком хорошо знала мужчин. И слишком хорошо знала Дориана. Из-за тех диких, сумасшедших чувств, что вспыхнули между нами, из-за своей собственнической драконьей натуры он никогда, ни за что не позволит мне доделать начатое. Он либо закроет меня в четырёх стенах ради моей же безопасности, либо самолично сотрёт Эдмунда в порошок.

А я не могла этого допустить. Я пообещала своим запуганным детям. Эта вендетта принадлежала мне. Я была настроена сама выиграть эту войну, уничтожить Эдмунда своими руками и забрать то, что принадлежит мне по праву крови.

И ещё... ещё я боялась. Боялась, что, если расскажу ему правду, он увидит во мне не женщину, которую любит, а сломленную жертву, которую нужно спасать. А я не хотела быть спасённой. Я хотела быть равной.

— Прости, но я не могу сказать, — холодно ответила я, отступая на шаг. Каждое слово давалось мне с трудом, словно я вырывала их из себя с кровью. — Это мой путь. Только мой. Ты хотел найти заговорщика? Я тебе его дала. Мои личные мотивы и то, как именно я общаюсь с генералом Эдмундом, тебя не касается.

Я сделала паузу, и в этот момент я почти сломалась. Почти сказала ему правду. Почти упала в его объятия и призналась во всём.

Но вместо этого я произнесла слова, которые разорвали меня на части:

— Наша ночь... Это была минутная слабость.

Ложь. Грязная, подлая ложь. Та ночь была не слабостью — она была самым честным, самым настоящим, что случилось со мной за всю мою вторую жизнь. Но я сказала это, потому что не знала, как иначе заставить его отступить.

Лицо Дориана потемнело. Его глаза полыхнули чистым золотом, драконьим огнём, который он больше не мог сдерживать. Его дыхание стало тяжёлым, рваным.

— Минутная слабость?! — выдохнул он, и в его голосе смешались ярость и глубокая, пронзительная обида. — Ты врёшь мне, Виктория. Врёшь прямо в глаза! — он сделал шаг ко мне, и я отступила, но он не остановился. — Ты используешь меня. Используешь Морвена. Играешь со смертью ради какой-то личной выгоды. Мы на грани войны, а ты... ты просто закрылась от меня этой чёртовой маской!

Его слова попали в самую точку. Потому что он был прав. Я действительно скрывала от него правду. Я действительно использовала его. Не из корысти, а из отчаяния, из желания отомстить, из страха потерять контроль. Но я не могла сказать ему это. Не могла объяснить, что моя маска — это не защита от него, а защита от мира, который уже убил меня однажды.

— Да! Закрылась! — не выдержала я, срываясь на крик. Слёзы жгли глаза, но я не позволила им упасть. — Потому что это моя жизнь! И я не обязана перед тобой отчитываться!

Я видела, как его лицо исказилось от боли. Видела, как в его глазах погас огонь, уступив место чему-то тёмному, разрушительному. Я ранила его. Глубоко, навсегда.

И это было самым страшным, что я когда-либо делала.

— Уходите, Дориан, — тихо произнесла я, и мой голос дрогнул, несмотря на все усилия. — Нам больше не о чем говорить.

Мы тяжело дышали, глядя друг на друга, как два бойца на арене после смертельной схватки. Воздух между нами был густым от невысказанных слов, от боли, от любви, которая не находила выхода.

Дориан в ярости отвернулся, не зная, куда деть скопившуюся разрушительную энергию. Его крылья нервно дёрнулись, едва не смахнув коробки с парфюмом с моего туалетного столика. Но его взгляд неожиданно зацепился за старинный, потемневший от времени серебряный медальон, который я в спешке оставила на видном месте после возвращения из резиденции Эдмунда.

Дориан замер.

Какое-то чутьё заставило его протянуть руку и взять вещь. Его пальцы коснулись холодного металла, и я почувствовала, как что-то внутри меня оборвалось.

— Не трогай! — испуганно крикнула я, бросаясь к нему.

Но было поздно.

Генерал щёлкнул замком. Крышка медальона откинулась с тихим, почти скорбным звуком.

На Дориана смотрели два маленьких, детально прорисованных миниатюрных портрета. Мальчик лет восьми с серьёзными глазами, унаследованными от отца. И девочка с россыпью белых кудряшек чуть младше — моя маленькая копия.

Дориан нахмурился. Дикая, удушающая ревность, которая терзала его из-за Эдмунда, на мгновение уступила место полнейшему, оглушительному замешательству. Он переводил взгляд с портретов детей на меня, тяжело дыша, словно не мог найти воздух.

— Кто это, Виктория? — его голос упал до опасного шёпота, в котором звенела такая боль, что у меня перехватило дыхание. — Чьи это дети? И почему ты носишь их портреты на груди?

Я застыла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Медальон Валерии Вар-Торн. Медальон с портретами моих детей, которые сейчас заперты в моём доме, а теперь в доме моего злейшего врага. Медальон, который я носила каждую секунду своей второй жизни, как напоминание о том, ради чего я вернулась из мёртвых.

Сказать правду — значит раскрыть всё. Рассказать, что это мои дети. Что мой муж — убийца. Что я сама когда-то была женой этого человека.

Соврать — значит навсегда потерять его доверие. А я уже слишком много раз лгала ему.

Дориан смотрел на меня, ожидая ответа, и в его глазах медленно нарастала буря. Ревность сменялась подозрением, подозрение — болью, боль — гневом.

— Ты мне настолько не доверяешь? — спросил он, и каждое его слово резало по сердцу, как раскалённый нож. — Чем я заслужил это недоверие, Виктория? После всего, что было между нами?

— Дело не в этом... — начала было я, но он перебил.

— А в чём? — его голос сорвался на рык. — Морвен, Эн и даже Борк знают правду. А я не достоин её, так? Я — тот, кто любит тебя, кто... — он не закончил, сжав челюсть так, что побелели костяшки.

Он был зол. И подавлен одновременно. Я видела, как в его глазах борются любовь и обида, как он пытается понять, почему женщина, которую он любит не может открыться ему.

— Господи, как же трудно... — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но я не позволила им упасть. — Просто дай мне время, хорошо? Я обещаю тебе всё рассказать. Но только после того, как решу свои... дела.

Я посмотрела на него с мольбой, и в моём взгляде было всё — любовь, страх, отчаяние, надежда.

— А если твои дела опасны? — его голос стал тише, но от этого ещё страшнее. — Если они угрожают твоей жизни, как я могу сидеть и смотреть, как ты лезешь... да я даже не знаю, куда ты лезешь и зачем! — он провёл рукой по волосам, и я увидела, как дрожат его пальцы. — Виктория, я не могу потерять тебя. Не сейчас. Не так.

Его слова ударили меня сильнее, чем я ожидала.Не могу потерять тебя. Он сказал это почти шёпотом, словно сам испугался силы своих чувств.

И в этот момент я поняла, он тоже скрывает от меня что-то. Что-то важное. Что-то, что не позволяет ему довериться мне так же, как я не могу довериться ему. Мы оба стояли друг перед другом, раненые, испуганные, любящие и неспособные сказать правду.

— Просто поверь мне, — прошептала я, делая шаг к нему, но не коснувшись. — И подожди, пожалуйста. Ещё немного.

Он долго стоял и смотрел мне прямо в глаза. Я видела, как в его золотистых глазах плещется буря, желание обнять меня, защитить, увезти отсюда, от всего этого. И одновременно обида, боль, страх потерять то, что мы не успели даже назвать.

Мне так хотелось его обнять. Прижать к себе, почувствовать его сердце рядом с моим, услышать, как оно бьётся в унисон с моим. Успокоить его, сказать, что всё будет хорошо, что я люблю его, что...

Но я знала. Знала, на что он способен, когда дело касалось моей безопасности. Боялась его необдуманных решений, его драконьей ярости, его готовности убить любого, кто угрожает мне. Слишком много сейчас на него навалилось война, предательство, кража контрабанды, и ещё я — женщина, которая не может сказать ему правду.

Он как-то громко выдохнул, как обречённый, как человек, который принял решение, хотя оно разрывало его на части. Медленно, почти неохотно, взял мою ладонь и вложил в неё медальон.

Его пальцы задержались на моих на мгновение дольше, чем было нужно. Я почувствовала тепло его кожи, и это было почти невыносимо.

— Я очень надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, — сказал он тихо, и в его голосе было столько боли, что мне захотелось завыть от собственного бессилия.

Он развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и я осталась стоять посреди комнаты, прижимая медальон к груди, как последнее сокровище.

Он был обижен. Ранен. Возможно, даже разлюбил. Я не знала.

Потом он поймёт и простит, — убеждала я себя, чувствуя, как по щеке наконец скатилась одинокая слеза.Ведь простит?

Но в глубине души я знала — каждый день молчания, каждый день лжи отдалял нас друг от друга. И я не была уверена, что у нас осталось достаточно времени, чтобы всё исправить.