ГЛАВА 26. МАТВЕЙ

После развода с Надеждой я не думал о новом браке. Но вот… стоило появиться в моей жизни Олесе, и я, можно сказать, сам потащил ее под венец, воспользовался импульсивностью и брошенной сгоряча фразой о замужестве на первом встречном.

До знакомства с Лесей слово «счастье» было просто словом. Оказывается, счастье можно потрогать, ощутить, осознать в полной мере. Эта девушка что-то такое сделала со мной, что теперь я готов сделать ради нее вообще что угодно.

Ночь после нашей свадьбы была особенной, Леся была особенной, удивительно нежной в эту ночь.

– Не передумала идти в парк аттракционов? – спросил девушку, когда проснулись с ней вместе в воскресное утро.

– И в зоопарк тоже, – поцеловала она меня в небритый подбородок.

Ее ласка отозвалась пульсирующим желанием в паху, Олеся, естественно, ощутила мою твердость, провела там пальчиками, потерлась.

– Куница ты моя необыкновенная, – мну ее сорочку шелковую, добираюсь до тела вожделенного.

Мы прекрасно проводим время в парке аттракционов и в зоопарке. Оба давно там были, в детстве, наверное. Меня удивляет, что пар, подобных нам, не меньше, чем тех, кто привел сюда детей. Покупаю Олеське мороженое и мягкие игрушки – волка с куницей. Она держит меня за руку, ластится. Нетипичное поведение для нее на людях. Но она – сплошное противоречие и ураган, потому я не удивляюсь такой перемене. Моя жена всегда с сюрпризом.Моя жена . Леся теперь моя жена. Надеюсь на то, что за год она забудет о нашем договоре и не захочет уйти.

Возвращаемся домой поздно вечером, вместе смотрим кино по платному каналу, не досматриваем, так как я заявляю свои супружеские права. Подле Леськи я становлюсь озабоченным придурком. Хочу ее постоянно и завожусь от ее ответного отклика, податливой ласковости.

– Чем займешься? – целую уже утром сонную девушку перед тем, как отправиться на службу.

– Есть чем заняться, – цепляется она за мою шею и целует теперь сама.

– Пообедаем вместе? – рассматриваю заспанную жену и думаю, что, пожалуй, это самая красивая картинка, когда-либо виденная мною.

– Я могу приготовить блинчики. Пообедаешь дома. Добавишь начинки, какой захочешь, – предлагает Леся.

– Договорились, – приятно, что она хочет порадовать меня.

Не доезжаю до Управления, Головнев отправляет на вызов. Меняю маршрут, добираюсь к месту преступления, беру показания у свидетелей. Часа на два свистопляска. Затем погоня за потенциальным преступником. Поймал. Расколол на признание и передал виновного оперативникам на служебной машине.

К зданию УВД подбираюсь ближе к полудню. Знакомый красный Porsche слепит алым на солнце. В груди дергается сладко. Моя девочка здесь.

Быстрым шагом иду в кабинет. На свободном столе майора коробки из-под пицц. Мои парни выглядят странно мрачными.

– Что за траур? И кто проставился?

– Олеся твоя принесла, – с сочувствием глядит на меня Добрыня.

Так… Интуиция подсказывает мгновенно – происходит нечто такое, что совсем мне не понравится.

– Волк, она по всем кабинетам коробки разносит. Пиццу и блок сигарет, – добавляет Коля Топольков. – С пояснениями.

Сохраняю невозмутимость на лице, но внутри жжет каленым железом. Я как-то обжегся о нагретый в печи металл, вот сейчас ощущения сродни тем.

– Друг, я не говорил, – заверяет Добрыня. – Совсем никому.

– Я тоже молчал, – щелкает Николай колпачком от шариковой ручки. – Горелик, твоих рук дело?

Втроем смотрим на самого младшего. Щеки Лешки идут бледно-розовыми пятнами.

– Не помню, – выдавливает он.

– Лех, как можно не помнить? – наседает на него Добрыня.

– Я на свадьбе набрался сильно. Помню, что разговаривал с Лесей. А о чем? Вообще не догоняю.

В окно замечаю, как со стоянки стремительно выезжает алый Porsche, едва не задевает фарой мою Мицубиси.

В груди сжимается, в горле клокочет, спокойствия – минус сто процентов. Я так подсел на эту девчонку, что все здравые мысли покидают меня, одно желание – догнать.

В коридоре перехвачен полковником Головневым. Владислав Андреевич ждет рапорта об утреннем деле. Докладываю и только после могу бежать за Лесей.

Немного успокаиваюсь, когда вижу ее машину на закрытой территории кондоминиума. Девочка выплеснула свой гнев, возможно, сожгла все мои вещи. Теперь мой выход. Утешить, угомонить, объясниться. На Леху не злюсь, все ведь уже случилось.

С кухни тянет приятным ароматом.

– Олесь, что ты делаешь? – невозможно прекрасна она в пурпурном сарафане с лентами вместо лямок.

– Готовлю тебе блинчики. Ты же любишь, – не глядит на меня.

– Блинчики…, – делаю шаг к ней.

– Ага. Мой прощальный подарок тебе, – произносит то, что я совсем не желаю слышать.

– Леся, – делаю еще шаг.

– Не подходи близко. Разве не видишь? Нож у меня в руках, – сжимает она рукоятку этого самого ножа.

– Ладно. Смотри. Стою на месте. Просто выслушай, – поражаюсь тому факту, что Леся знала о споре еще в субботу, но молчала, не закатила скандала на самой свадьбе, изображала из себя послушную девочку все воскресенье, и только сегодня сыграла в шахматную партию.

– Говори, – выключает она плиту, кладет нож на столешницу, складывает руки на груди и теперь смотрит на меня. В зеленых глазах буря, плохой знак для меня.

– Ты мне дорога, Леся, – начинаю, пробую подобрать верные слова. К сожалению, я не маэстро риторики и не умею признаваться в любви так, как нравится девушкам.

– Офигительное признание, Волков, – ожидаемо, фыркает она. – Поимел дочку хозяина отеля, выиграл спор. Можешь собой гордиться.

– Прости за этот спор. Ты вела себя невыносимо. Глупости творила. Вот я и решил проучить тебя. Но, поверь, все изменилось. Мое отношение к тебе, мои чувства к тебе.

– Я не хочу слушать твои извинения, капитан. Не прощу тебя. Это невозможно, – закрывается от меня Олеся.

– Иногда именно что-то плохое приводит нас к хорошему, – хочу достучаться до нее, она умная девочка, должна понять.

– Матвей, ты же понимаешь, что я уйду? – не замечаю в ней никакого снисхождения.

– Не отпущу, – делаю еще один быстрый шаг и подхватываю ее поперек талии. – Ты не можешь уйти, у нас уговор на год брака.

– Пусть штамп остается в паспорте. Он мне не мешает, – касаются длинные волосы Олеси пола. Она не брыкается, пока несу ее в кровать.

– И жить будем вместе, – бросаю ее на постель.

– Нет.

– Да, – дергаю ленты на ее сарафане, будто созданные для того, чтобы их развязывали мужские пальцы.

Олеся не противится, когда стягиваю с нее стринги, расстегиваю ремень на своих брюках, молнию и вхожу в нее сразу, одним движением. Наоборот, она страстна, как никогда прежде. Наши поцелуи отчаянны и больше похожи на укусы. Я прижимаю ее к себе, верчу, хриплю ей что-то ласковое в шею, она расцарапывает мне спину, кричит подо мной, выдыхает стонами.

– Наслаждайся, Волков, – смотрит в мои глаза. – Потому что это последний раз, когда ты трахаешь меня.

– Я люблю тебя, Олеся, – признаюсь вместе с последним диким толчком в нее, удерживаю свой вес на локтях, чтобы не раздавить свою девочку.

– О… От «ты мне дорога» мы перешли к «я люблю тебя», – тяжело дышит она. – Что ты делаешь, Волков? – замечает неладное.

– Приковываю тебя наручниками, – закрепляю ее правую руку к изголовью кровати. Наручник специально в кармане брюк оставил, предполагал, что может понадобиться для усмирения строптивицы.

– Не поможет, капитан, – пытается вырваться она. – Ни секс жаркий, ни признания в любви твои, ни наручники. Я все равно уйду.

– Попробуй, – слезаю с нее. Одеваюсь.

– Что это ты делаешь? – доходит до Леськи серьезность моих намерений.

– Возвращаюсь на службу. Дел полно. А ты жди.

– У меня рука затекла, – меняет чертовка тактику, давит на жалость, которой во мне отродясь не водилось.

– Я только что тебя приковал. Как рука может затечь? – целую врушку в губы.

– А у меня затекла. Ты куда? – дергается Леська, понимая, что я и правда ухожу. – Ты не можешь меня вот так оставить.

– Могу.

– Я в туалет хочу.

– Не хочешь, – кидаю на нее последний взгляд и покидаю квартиру.

Вечером, покончив с грудой дел, останавливаю машину у цветочной палатки и достаю лавочницу до тех пор, пока она не собирает, согласно моим представлениям, самый шикарный букет из всех возможных.