ГЛАВА 11

ГЛАВА 11

Мирослава

Полина сидела у меня на коленях в травмпункте и всхлипывала так обиженно, будто мир лично подставил ей ножку.

Колено оказалось разбито не страшно, но глубоко — зеленка, обработка, повязка, драматический детский взгляд и абсолютная уверенность моей дочери, что она пережила конец света.

— Мама, оно теперь навсегда такое будет? — спросила она, глядя на белую повязку, как на приговор.

— Нет.

— А шрам останется?

— Может, маленький.

Полина подумала.

— Тогда я буду говорить, что меня спасли после битвы.

Я рассмеялась — тихо, почти беззвучно, потому что после такого дня смех шел как через усталый песок.

— Договорились.

Врач, молодая женщина с мягкими глазами и руками человека, который каждый день работает с чужой болью, улыбнулась.

— Ну вот, уже лучше. А вы, мама, не бледнейте так. Дети падают. Это их любимое хобби.

Если бы она знала, от чего я сегодня бледнела на самом деле.

Мы вышли из травмпункта уже к вечеру. Полина держалась героически, но заметно прихрамывала и потому была особенно довольна собой. Матвей шел рядом молча, неся ее рюкзак и мой пакет с лекарствами. Слишком серьезный. Опять.

На улице моросил мелкий дождь. Асфальт блестел, машины светили фарами, город был серым, мокрым и каким-то бесконечно уставшим — прямо как я.

В такси Полина уснула почти сразу, уткнувшись мне в плечо. Матвей смотрел в окно и молчал.

— Ты как? — спросила я тихо.

— Нормально.

Опять.

Я не стала давить.

Иногда мальчикам нужно не чтобы их вскрывали вопросами, а чтобы рядом просто сидели и не уходили.

Дома я уложила Полину на диван с подушками, включила ей мультик без звука, потому что она уверяла, что “и так все знает”, поставила греться суп и в какой-то момент поймала себя на том, что стою посреди кухни с половником в руке и не помню, зачем вообще его взяла.

Вот оно.

Перегруз.

Когда голова забита сразу всем: ребенком, работой, деньгами, бывшим мужем, внутренним страхом, что ты не справишься, и еще тем опасным, недопустимым фактом, что голос одного мужчины из офиса почему-то остался в тебе дольше, чем следовало.

“Вы сейчас ничего не обязаны присылать. Езжайте к ребенку.”

Господи.

Ну почему именно это?

Почему не его сухие комментарии, не резкость, не хищная собранность, не ледяной взгляд. Почему мозг зацепился именно за простую человеческую нормальность, которой, оказывается, мне так долго не хватало?

Я выключила плиту и облокотилась ладонями на стол.

Нет.

Так нельзя.

Опасно.

Непрофессионально.

Глупо.

Я не имею права влюбляться в мужчину, который:

- мой прямой руководитель,

- страшно умен,

- видит меня слишком точно,

- и, что еще хуже, кажется, действительно может оказаться надежным.

Потому что именно на “надежных” женщины вроде меня и ломаются особенно красиво.

— Мам?

Я обернулась.

Матвей стоял в дверях кухни.

— Можно я сегодня у тебя посижу, пока ты работаешь?

У меня защемило в груди.

— Конечно.

Он кивнул и сел за стол с учебником, а я открыла ноутбук. Полина из комнаты периодически сообщала миру, что ей “уже почти не больно, но все равно очень обидно”. Тамара Ильинична, узнав про колено, прислала в мессенджере три голосовых с рецептами компрессов. Егор не звонил.

В квартире было живо. Устало. Неидеально.

Настояще.

Я открыла файл с новой задачей.

И вдруг поняла, что хочу работать.

Не потому, что надо. Не потому, что страшно без денег. Не потому, что нужно кому-то что-то доказать.

А потому, что, когда я вхожу в расчеты, в модели, в сложные узлы, в которых нужно находить закономерность и собирать хаос в структуру, я снова становлюсь собой.

Не женой.

Не бывшей.

Не женщиной “с двумя детьми и проблемным разводом”.

Собой.

И это ощущение было почти наркотическим.

— Мам, — тихо спросил Матвей, не поднимая головы от тетради, — а тебе нравится твоя новая работа?

Я замерла.

Потом улыбнулась.

— Да.

— Сильно?

— Очень.

Он кивнул.

— Это хорошо.

— Почему?

Матвей пожал плечами.

— Потому что раньше, когда ты говорила про папин ресторан или про наши кружки, ты просто рассказывала. А сейчас у тебя глаза другие.

Я посмотрела на него так, будто он только что вслух назвал самую страшную и самую важную правду.

— Какие?

Он наконец поднял голову.

— Живые.

У меня защипало в носу.

Господи, сколько, оказывается, дети видят даже тогда, когда ты думаешь, что еще можно притворяться.

Я протянула руку через стол, и он дал мне свою.

Худые пальцы. Теплая ладонь. Мой мальчик, который слишком рано научился читать чужую усталость.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За правду.

Он смутился.

— Я просто сказал.

Да. Просто сказал.

Иногда самые большие вещи в жизни дети именно так и говорят. Просто.

Позже, когда оба уснули — Полина в моей кровати, потому что “с больной ногой положено спать рядом с мамой”, Матвей у себя, с учебником на груди, — я снова открыла ноутбук.

На почте было письмо от Веры с документами по контракту. И еще одно — короткое, служебное, от Максима Ратникова.

“Завтрашний блок перенесен на 11:00. Утром разберите приложение 4 к восточному сценарию. Там будет ваш уровень интереса.”

Ни “как дочь”. Ни “все в порядке?”. Ни одного лишнего слова.

И все равно я смотрела на это письмо дольше, чем нужно.

Потому что в нем был он весь.

Сухость. Дистанция. Работа.

И при этом странная, почти неуловимая бережность, спрятанная так глубоко, будто сам он не хотел ее видеть.

Я закрыла ноутбук и подошла к окну.

За стеклом жил город. Огни. Дождь. Река. Машины. Чужие окна. Чужие жизни. Где-то там был Егор со своими впервые честными вопросами к себе. Где-то там был Максим Ратников, который вряд ли сейчас думал обо мне — и это, наверное, было бы разумнее всего.

А я стояла в чужой пока еще квартире, где уже начали жить наши голоса, наши чашки, наши разбросанные книжки, наши детские пластыри, наши смешные шторы, и вдруг очень ясно поняла одну вещь.

Я не возвращаюсь в жизнь.

Я ее создаю заново.

И, может быть, впервые — по своим прав.