ГЛАВА 10
ГЛАВА 10
Егор
Психолог оказался не таким, как я ожидал.
Ни мягкого голоса с искусственным сочувствием. Ни очков на кончике носа. Ни кабинетной стерильности, от которой хочется сразу встать и уйти. Просто мужчина лет пятидесяти пяти, в темно-сером свитере, с усталым, внимательным лицом и привычкой смотреть так, будто его сложно впечатлить даже чужой катастрофой.
Это мне почти понравилось.
Кабинет был обычный. Кресла, стеллаж, лампа, окно во двор, чайник на тумбе. Без навязчивого уюта. Без “безопасного пространства”, которое мужчины вроде меня считывают как декорацию еще до того, как в нее предложат поверить.
— Егор, — сказал он после короткого приветствия, — зачем вы пришли?
Ненавижу этот вопрос.
Потому что на него нельзя ответить статусом. Нельзя отшутиться. Нельзя назвать сумму, проект или дедлайн. Приходится говорить о себе. А это, как выяснилось, самая неудобная форма разговора.
Я сел в кресло, сцепил руки и сказал первое, что пришло в голову:
— Жена ушла.
Он кивнул.
— И?
— И я не хочу ее потерять.
— Уже потеряли, — спокойно сказал он.
Я уставился на него.
Вот так, значит.
Без разогрева.
— С чего вы решили?
— С того, как вы это сформулировали. Вы не сказали “мы в кризисе”, “мы ссоримся”, “она отстранилась”. Вы сказали “ушла”. Внутри себя вы уже знаете масштаб проблемы. Просто не хотите до конца признать.
Я сжал челюсть.
— Допустим.
— Тогда повторю вопрос. Зачем вы пришли?
Я отвел взгляд к окну.
Во дворе медленно ползла машина коммунальщиков. Кто-то выгуливал собаку. Обычная утренняя жизнь, в которой никто не догадывается, что у тебя внутри дыра размером с собственную семью.
— Потому что у меня сын подрался в школе, — сказал я. — Из-за нас. И вчера он не захотел ехать со мной. Выбрал мать.
Психолог молчал.
Правильно.
В некоторых местах тишина работает лучше слов.
— И что вы почувствовали? — спросил он.
— Злость.
— На сына?
— Нет. — Я выдохнул. — На ситуацию. На Миру. На себя. На... все.
— А кроме злости?
Я усмехнулся сухо.
— Вы хотите, чтобы я сразу сказал “боль”?
— Я хочу, чтобы вы сказали то, что правда.
Я помолчал.
Потом ответил:
— Унижение.
Он кивнул.
— Хорошо. Еще.
— Беспомощность.
— Еще.
Я потер ладонью лицо.
— Страх.
— Какого рода?
И вот тут я впервые замолчал по-настоящему.
Потому что страх был. Большой. Живой. Стыдный.
Но пока я его не произносил, он как будто оставался меньше.
— Что она... — Я запнулся. — Что она справится без меня.
Психолог чуть наклонил голову.
— Вас пугает, что жена станет счастливой без вас?
Я посмотрел на него с раздражением.
— Звучит так, будто я чудовище.
— А вы?
— Нет.
— Тогда отвечайте.
Я резко выдохнул.
— Да. Меня это пугает.
Пауза.
— Почему?
Я засмеялся коротко, зло.
— Потому что тогда получится, что все эти годы я был не опорой, а обузой. Что без меня ей даже лучше.
— А если это правда?
Вот так.
Прямо между ребер.
— Тогда, — сказал я глухо, — я не знаю, что делать с этой правдой.
Он откинулся на спинку кресла.
— Для начала — выдержать.
— Это вы сейчас красиво сказали “смириться”?
— Нет. Смирение — это уже второй этаж. На первом надо просто не врать себе.
Я смотрел в пол.
Темно-серый ковер. Край ботинка. Чужой кабинет. Моя жизнь, которую, оказывается, можно разобрать на понятные элементы, если перестать орать внутри “я же не самый плохой”.
— Я не был плохим мужем, — сказал я вдруг.
— А каким были?
Вот это раздражало особенно.
Любой мой тезис здесь разворачивали обратно ко мне, как счет.
— Я обеспечивал семью. Я не бросал детей. Не пил, не скандалил, не...
— Не бил, не ночевали где попало, не забирали последние деньги? — закончил он спокойно. — Егор, мужчины очень любят мерить свое качество нижней планкой. “Я же не самый ужасный”. Но это не делает вас хорошим.
Я стиснул зубы.
— То есть я все разрушил один?
— Нет, — ответил он. — Но если вы пришли сюда искать человека, который скажет, что жена тоже виновата и вам просто не повезло с ее чувствительностью, — это не ко мне.
Я отвернулся.
Да, вот теперь начинало злить по-настоящему.
Потому что слишком честно.
— У вас любовница была? — спросил он вдруг.
Я резко поднял глаза.
— Это обязательно?
— Да.
— Была.
— Долго?
— Достаточно.
— Жена знала?
— Не знаю. Наверное, чувствовала.
— А вы при этом продолжали жить дома, как будто брак цел?
— Я не собирался уходить из семьи.
Он кивнул.
— То есть вы хотели и там, и там.
— Я не так это...
— Именно так.
Я встал и прошелся к окну.
Слишком тесно. Слишком точно. Слишком много воздуха в комнате для такого разговора.
— Я не хотел разрушать семью, — сказал я уже тише.
— Но разрушали.
— Я думал, что все удержу.
— А удерживали?
Я закрыл глаза.
Нет.
Очевидно — нет.
— Хорошо, — сказал психолог после паузы. — Тогда давайте начнем с базового. Вы сейчас хотите вернуть жену или хотите не чувствовать себя проигравшим?
Вот.
Главный вопрос.
И я, к своему отвращению, не смог ответить сразу.
Потому что где-то там, под всей моей болью, ревностью, гордостью, страхом и привычкой считать ее своей, действительно было еще и это. Уязвленное мужское самолюбие. Человек, который не привык, что от него уходят насовсем. Особенно жена. Особенно та, которая столько лет была рядом.
Я повернулся к нему.
— Я люблю ее, — сказал я.
Он не кивнул, не восхитился, не смягчился.
Только спросил:
— А что для вас любовь?
И вот тут я понял, что пришел правильно.
Потому что на этот вопрос у меня до сих пор не было ответа, который не пах бы собственничеством.
---