Глава 4 Что здесь случилось?

Я дернула шнурок вызова с таким чувством, будто не прислугу звала, а объявляла новую эпоху. Колокольчик где-то в глубинах дома отозвался мелодично, почти радостно. Видимо, даже он понимал, что сегодня не просто утро. Сегодня вершилась история. В самых лучших семейных традициях, то есть через измену, крики, беготню голых любовниц и дракона в розах.

В комнату первой влетела Лисса, моя горничная. Тоненькая, быстроглазая, с лицом святой мученицы и душой прирожденной хронистки катастроф. Она распахнула дверь, увидела дымящуюся подушку, раскиданные вещи, следы босых пяток, парик на полу и меня у окна в позе женщины, которая уже всех простила, но только после тщательно организованного публичного унижения.

Лисса вдохнула. Потом еще раз.

- Миледи, - выдохнула она благоговейно. - А что здесь случилось?

Я посмотрела на нее. Есть вопросы, которые человек задает не ради ответа, а чтобы получить право пересказывать его как можно дольше и с подробностями. Этот был именно таким.

- Семейная жизнь, Лисса, - сказала я. - В своей естественной среде.

Снизу снова донеслось приглушенное:

- Ай! Да снимите меня отсюда, идиоты!

Лисса моргнула, перевела взгляд на окно, потом на дымящуюся подушку, потом снова на меня. Ее глаза расширялись все больше. Еще немного, и она смогла бы видеть будущее.

- Это... его светлость?

- Частично. Не считая тех кусков его наглой неверной плоти, что сейчас, вероятно, осталось на шипах.

Лисса закрыла рот обеими руками. Не от ужаса. Чтобы не расхохотаться мне в лицо и не потерять место. Я ценила самообладание.

Следом в спальню ворвались еще двое лакеев с кувшином воды, старшая камеристка госпожа Этель, бледная от возбуждения, и дворецкий Морвин, который выглядел человеком, давно принявшим мысль, что служба у аристократов закончится либо ударом, либо позором, но до сих пор не решившим, что из этого предпочтительнее.

Все они замерли, увидев то же, что и Лисса. Картину морального краха, слегка тронутую гарью.

- Потушите подушку, - велела я. - Откройте второе окно. И уберите это. - Указала на парик.

Морвин посмотрел на него как на вещественное доказательство конца света.

- Куда убрать, миледи?

Я чуть подумала.

- Для начала подальше от его светлости. А там, если повезет, можно будет отдать на благотворительность. Хотя нет, пожалуй, это слишком жестоко по отношению к бедным.

Лисса издала звук, подозрительно похожий на хрюк. Этель, напротив, прижала ладонь к груди.

- Боже правый...

- Не преувеличивайте, - сказала я. - Боже правый тут, скорее всего, отвернулся еще на моменте, когда Миранда полезла в мою постель.

На имени Миранды все вздрогнули с той сладкой, почти профессиональной жадностью, с какой люди узнают главную сплетню сезона из первых рук. Ах вот оно что. Не "какая-то женщина". Не "досадное недоразумение". Миранда. Мими. Та самая блестящая кукла с ресницами, на которые, если привязать ленточки, можно запускать воздушных змеев.

- Она... - начала Лисса, едва дыша. - Она правда выбежала... так?

- Совершенно так, - ответила я. – Как мать родила. В первозданном виде, так сказать. Слегка мною подпорченным. И, смею заметить, с поразительной скоростью. Раньше я не подозревала в ней столь решительного отношения к физической активности.

Морвин кашлянул. Один из лакеев отвернулся к стене и затрясся плечами. Подушку наконец залили водой, и та издала последний жалобный вздох. Запах паленого пуха пополз по спальне, смешиваясь с духами Мими. Получалось нечто среднее между пожаром и дешевым романом.

Снаружи, в саду, происходила активная спасательная операция. Кто-то искал лестницу. Кто-то утверждал, что лестница не нужна, потому что его светлость уже почти сам вылез. Кто-то, судя по звуку, высказывал очень здравую мысль, что сперва надо бы надеть на его светлость штаны, а потом уже заниматься достоинством рода.

Я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела женщина с растрепанной косой, горящими глазами и таким выражением лица, будто только что лично подписала мирный договор после удачной небольшой войны. Щеки слегка порозовели. На губах цвела улыбка. О да. Живая. Очень живая. И, что особенно приятно, совершенно не сломленная.

У жанра, в котором муж изменяет жене, а потом торжественно выгоняет ее в глушь, есть одна непростительная слабость. Он слишком любит делать из женщины страдание. Нежное. Молчащее. Благородное. Обязательно с одной слезой на реснице и полным отсутствием желания кого-нибудь пришибить подсвечником. Как будто предательство способно породить только хрупкость, а не ярость. Как будто любовь, закончившись подлостью, обязана превратиться в печаль, а не в ясное и очень деятельное желание устроить виновным небольшую, но качественную катастрофу.

Какая досадная мужская фантазия.

- Лисса, - сказала я, снимая подпаленный халат и бросая его на кресло. - Подготовь темно-синее утреннее платье.

Она моргнула.

- С высоким воротом или с открытым?

Я задумалась. С одной стороны, высокий ворот отлично подходил для образа женщины, которой предстоит семейный разговор. С другой стороны, открытый лучше подчеркивал шею, а ничто так не раздражает неверных мужей, как жена, которая после измены выглядит не убитой, а особенно хорошенькой.

- С открытым, - решила я. - И жемчуг.

Этель ахнула.

- Жемчуг, миледи?

- Разумеется. Если уж мой брак окончательно превратился в балаган, я хотя бы буду самой нарядной его частью.