Глава 38 Хозяйка

Пашок явился к ужину вымытый, причесанный и оттого почти несчастный. На нем была чистая рубаха, волосы наконец легли как волосы, а не как спор с вороной, и только взгляд по-прежнему оставался упрямым. Жук дремал у его ног, сытый и уже нагло уверенный, что так теперь и будет всегда.

- Садись, - сказала я.

Он сел так осторожно, будто ждал, что сейчас его все-таки выгонят за попытку есть ложкой не той стороной.

- Здесь, - добавила, - если ты голоден, говоришь, что голоден. Если что-то сломалось, говоришь, что сломалось. Если кто-то лезет не в свое дело, тоже говоришь. Не надо героически молчать. Это вредная привычка. Я пробовала.

Пашок кивнул. Том, сидевший напротив, посмотрел на него с новым, чуть уважительным интересом. Отлично. Значит, в доме уже образуется не только хаос, но и будущая внутренняя иерархия.

После ужина я обошла комнаты еще раз, отдала последние распоряжения, выслушала Грету про хлеб, Освальда про крышу, Тома про старосту, которого завтра "лучше будить рано, а то потом он пьянеет", и наконец поднялась к себе. Спальня встретила меня мягким светом свечей, чистым бельем, горячим кувшином для умывания и тихим потрескиванием камина. Комната была еще чужой. Но уже пыталась понравиться. Старый шкаф, столик, кровать с высокой спинкой, занавеси, тяжелые шторы, скрип пола, запах воска, мыла и чуть-чуть сырого дерева. Все вместе это создавало впечатление жизни, которую еще не устроили, но уже начали раскладывать по углам.

Лисса помогла мне расшнуровать платье, расчесала волосы и, разумеется, в какой-то момент не выдержала.

- Миледи...

- Нет.

- Я еще ничего не сказала.

- Но собиралась сказать про демона.

Она виновато просияла.

- Только немножко.

Я посмотрела на нее в зеркало.

- Никаких "немножко". Я устала. У меня был дом, хозяйство, ребенок, щенок, староста заочно, мельник заочно, козел на чердаке и один совершенно лишний мужчина в голове. Мне нужен покой.

Лисса очень серьезно кивнула.

- Понимаю.

Потом помолчала. И все-таки шепнула:

- Но глаза у него и правда красивые.

- Вон.

Она, хихикая, исчезла. Я легла в постель. Одеяло было тяжелое, приятное, подушка пахла лавандой и холодным воздухом. За окном ветер завывал в ветвях так, словно лично оплакивал мою репутацию. Дом скрипел. Где-то внизу, кажется, звякнуло ведро. Потом все стихло. Я лежала в темноте и слушала ночь.

Уютно.

Вот слово, которое наконец пришло ко мне. Не счастливо. Не спокойно навсегда. Не безоблачно. Но уютно. Как в начале чего-то настоящего. Когда впереди еще тьма забот, дыр, людей, счетов, случайностей и чужих характеров, но ты уже не в плену. Ты внутри своей жизни. Пусть пока и среди руин.

Я повернулась на бок, натянула одеяло выше и закрыла глаза. И, разумеется, почти сразу увидела зеленые глаза демона. Такие красивые...

Ну почему именно такие мужчины появляются в тот момент, когда женщина только-только решила заняться делом, а не сердцем? Почему не какой-нибудь безопасный бухгалтер с умеренной внешностью и плохой осанкой? Почему непременно высокий, темный, ехидный и с голосом, от которого мысли начинают вести себя как девицы на весеннем балу?

- Чтоб тебя, - пробормотала в подушку.

Ветер за окном ответил особенно длинным завыванием, как будто тоже не одобрял. Или, наоборот, прекрасно понимал.

Утро началось с того, что я проснулась раньше петуха. Это, между прочим, уже многое говорит о серьезности намерений женщины. Когда ты начинаешь опережать даже источник деревенского звукового насилия, значит, либо в тебе проснулось призвание, либо мания контроля. В моем случае они давно жили в нежном и прочном союзе.

За окном было серо-голубо, свежо и по-весеннему сыро. Ветер за ночь вылизал небо до ясности. Где-то внизу уже шуршала кухня. Дом поскрипывал тем особенным утренним звуком, каким старые дома признаются, что не померли и даже готовы еще немного поработать.

Я села в постели, потянулась и на секунду позволила себе роскошь просто посидеть в тишине. Моя спальня. Мой дом. Мои заботы. Мои руины. Боже, как приятно иногда обладать хотя бы катастрофой на законных основаниях.

Завтрак подали рано. Каша, яйца, хлеб, масло, густая сметана и чай, который Грета заваривала так крепко, будто с его помощью собиралась отбиваться от судьбы. За столом уже сидел Пашок. Чистый, причесанный, все еще слегка подозрительный, но уже явно укореняющийся в мысли, что здесь можно есть не бегом и не пряча куски за пазуху. Жук лежал у его ног круглым сытым шариком и временами шевелился так, будто даже во сне продолжал переваривать собственное счастье.

Я посмотрела на щенка.

- Вот и все, - сказала я. - Теперь он официально поступил на довольствие в поместье.

Пашок поднял глаза.

- Это значит, можно оставлять?

- Это значит, он теперь ест за мой счет и потому обязан вырасти в приличного пса, а не в волосатую ошибку.

Жук во сне дернул лапой.

- Он вырастет, - серьезно сказал Пашок.

- Вот и прекрасно. Значит, будет на кого свалить часть охраны и моральной поддержки.

Том вошел как раз в тот момент, когда я намазывала хлеб маслом. Волосы дыбом, глаза горят, вид как у человека, который уже с утра успел подслушать жизнь за углом и теперь несет новости в зубах.

- Староста трезвый, - сообщил он с оттенком такого удивления, будто это астрономическое явление.

- Потрясающе. Запишите дату.

- И мельник еще не пришел.

- Тем лучше. Успею поесть без желания кого-нибудь утопить в колодце.

К полудню я уже успела обойти кладовую, пересчитать муку, ужаснуться запасам соли, велеть вычистить половину двора, отправить Тома за кузнецом, Пашка - за мешками для круп, а Освальда - за всеми имеющимися накладными на закупки за последний год. В какой-то момент мне даже стало жаль Кривые Пни. Они, вероятно, не ожидали, что новая хозяйка начнет не умирать от тоски в башне, а штурмовать их быт с расчетливостью полководца и личной обидой.