Глава 37 Будешь помощником?
- Кто-то начал что?
Пашок замялся.
- Ну... брали понемногу.
- Кто?
Он покосился на Тома. Том покосился на него. О, чудесно. Мои первые местные заговорщики.
- Если сейчас соврете, - сказала им очень ласково, - начну задавать вопросы с документами, именами и взрослыми последствиями.
Том вздохнул, как человек, которого жизнь заставила сотрудничать с законом.
- Не мы, - сказал он.
- Уже хорошо.
- Мельников работник. Фадей.
Я кивнула.
- Конечно. А я уж почти начала скучать без него.
Пашок оживился. В человеке всегда просыпается доверие, если ты ругаешь того же мерзавца, что и он.
- Он еще возле пруда сети ставил. И по ночам возил что-то. И врет много.
- Изумительно, - сказала я. - Значит, у нас тут не просто бедственное хозяйство, а хозяйство с интригой. Уже чувствую себя почти счастливой.
Мы обошли нижний огород, старую пасеку, остатки изгороди, полузаваленный навес и дальний луг, где трава пока только начинала просыпаться после зимы. День выдался ветреный, с ясными просветами между облаками. Воздух пах землей, водой, прошлогодней травой и тем особенным весенним ожиданием, которое всегда обещает либо рост, либо грязь по колено. Чаще всего и то и другое одновременно.
Пашок шел рядом уже почти без настороженности. Жук мотался у нас под ногами, временами забывая, что он щенок, а не маленькое стихийное бедствие. Том то забегал вперед, то спорил с Пашком, то показывал что-нибудь с выражением лица "я и без него все знал", но было видно, что на самом деле рад компании. Мне это тоже нравилось. Очень.
Дом постепенно переставал быть набором проблем и начинал превращаться в карту. А карта, как известно, уже почти власть. Нужно только понять, где у тебя крысы, где дыры, где люди, а где - самые ценные находки, вроде чумазых мальчишек с хорошей памятью и дурной жизнью.
Под конец обхода мы остановились у старой яблони в дальнем конце сада. Дерево было кривое, узловатое, с большим дуплом и той удивительной, кряхтящей живучестью, которая свойственна старым деревьям, вредным старухам и очень упрямым женщинам.
- Здесь хорошо, - сказал Пашок.
- Чем?
Он пожал плечами.
- Никто не ищет.
Ах. Я посмотрела на него. На этот раз без шутки. Просто посмотрела, как смотрят на слишком маленьких существ, рано научившихся прятаться там, где взрослые ленятся заглядывать.
- Теперь будут, - сказала спокойно. - Но не чтобы прогнать.
Он ничего не ответил. Только кивнул. Один раз. Очень быстро.
Когда мы вернулись к дому, я уже знала главное. Где начинать. На кого смотреть. Кого дергать. Кому не верить. И кого, кажется, стоит держать поближе.
На крыльце нас встретила Лисса. Окинула Пашка взглядом, потом меня, потом снова мальчишку. На лице у нее разом отразились умиление, деловитость и решимость женщины, которая уже мысленно распоряжается чужими воротниками, мылом и запасной одеждой.
- Боже, - сказала она. - Ну вот. Еще один.
- Не еще один, - ответила я. - А потенциально полезный.
- Это все меняет, конечно.
Я наклонилась к Пашку.
- Значит так. Сейчас тебя еще раз нормально вымоют, потому что ты, хоть и уже лучше, все еще пахнешь как самостоятельный вид бедствия. Потом переоденут. Потом поешь еще. А потом я решу, что с тобой делать.
Он тут же напрягся.
- Я не пойду обратно.
- А я тебя и не отправляю. Не подпрыгивай раньше времени.
Потом чуть помолчала и добавила:
- Останешься помощником при мне?
Он заморгал. Очень быстро. Так быстро, что кто-то другой мог бы и не заметить, как под всей этой грязной настороженностью, голодом и привычкой к бегству в нем вспыхнуло что-то почти детское. Надежда. Маленькая, злая, колючая, как еж, готовый отрицать собственное существование.
- Кем? - спросил хрипло.
- Помощником. Будешь показывать, что где, бегать по поручениям, смотреть, слушать, не врать мне и не красть. Последнее особенно важно. Я умею замечать пропажу и очень выразительно молчать перед наказанием.
Том вытянулся.
- А я?
Я посмотрела на него.
- А ты будешь помощником при помощнике, пока не научишься не ухмыляться так самодовольно.
Пашок неожиданно хмыкнул. Вот и все. Принят.
- Согласен? - спросила я.
Он кивнул. На этот раз уже тверже.
- Согласен.
- Отлично. Лисса, забирай его. Если к ужину он снова станет похож на найденыша из стога, расценю это как личное оскорбление.
- Слушаюсь, миледи.
Пашок еще раз посмотрел на меня. Очень внимательно. Как будто все еще не до конца верил, что люди могут говорить и не бить следом. Потом пошел за Лиссой. Жук, естественно, поскакал за ним, шлепая лапами по ступеням так, словно ему внезапно выдали право на нормальную собачью жизнь. Я стояла во дворе и смотрела им вслед, пока они не скрылись в доме. Потом выдохнула.
- Ну? - спросила подошедшая Грета.
- Что "ну"?
- Вы его оставили.
- Да.
- Зачем?
Я повернулась к ней.
- Потому что он полезнее половины взрослых мужчин, которых я знала.
Она подумала. Потом кивнула. И это, пожалуй, было высшей формой одобрения, какую эта женщина вообще выдавала без письменного распоряжения свыше.
К вечеру я устала так, как не уставала уже очень давно. Не душой. Руками, ногами, спиной, глазами. Хорошо, плотно, живо. Дом постепенно обрастал в моей голове планом. Кухня - запасами. Двор - голосами. Люди - именами. Даже ветер, казалось, уже не просто свистел в щелях, а знакомился.
Ужин подали в малой столовой. Простой. Сытный. Тушеное мясо, картофель, хлеб, соленые огурцы, пирог с луком. Я ела молча, слушая, как за окном воет ветер и поскрипывают ставни. В доме было тепло. Не роскошно. Уютно. Это разные вещи. Роскошь может быть холодной, как драгоценность на чужой шее. А уют - это когда стены еще не твои, но уже не против тебя.