Глава 2 Шлеп

Я выпрямилась, сжимая в руке парик так, будто это был не жалкий клок чужих локонов, а знамя моей внезапно начавшейся личной войны.

Казель смотрел на меня с осторожностью человека, который только что понял, что ошибся не в любовнице, а в оценке собственной жены. Это, надо сказать, мужская классика. Сначала они годами принимают твое терпение за слабость, твое молчание за покорность, а умение не устраивать публичных истерик за полное отсутствие темперамента. А потом наступает утро, когда ты стоишь посреди спальни, держишь в руке парик, а они вдруг с ужасом осознают, что вообще-то ты не тихая. Ты просто долго была занята.

- Мирта, - начал он с тем фальшивым спокойствием, каким обычно разговаривают с лошадью, уже взбесившейся, но еще не успевшей выбить копытом полконюшни. - Я понимаю, что ты расстроена...

- Расстроена?

Я шагнула к нему. Он инстинктивно отшатнулся.

Ах, как приятно. Есть на свете музыка, шум дождя, звон бокалов, шелест шелка. А есть это маленькое, бесценное движение мужчины назад, когда он наконец понимает, что сейчас ему действительно прилетит.

- Казель, - сказала я сладко, - когда женщина расстроена, она плачет, пишет подруге письмо на шести страницах и перестает есть десерт. Когда же ты стоишь перед ней в белье, это уже не расстройство. Это начало воспитательного процесса.

И прежде чем мой дорогой супруг успел опять изобразить оскорбленное достоинство, я подняла руку с париком и размахнулась.

Шлеп.

Парик звонко припечатался к его левой щеке.

Казель застыл.

Мими взвизгнула.

Я размахнулась еще раз.

Шлеп.

На этот раз по правой.

О, это было великолепно. Возмутительно. Недостойно леди. Абсолютно не по правилам хорошего тона. То есть ровно то, чего я жаждала последние несколько лет брака.

- Это тебе, - сказала, хлестнув его снова, - за мою постель.

Шлеп.

- Это за мою спальню.

Шлеп.

- Это за то, что ты посмел сказать "успокойся".

Шлеп.

Казель закрывался руками, пятился, моргал и выглядел так, будто сама судьба в лице разъяренной законной супруги внезапно решила объяснить ему значение слова "последствия". Удивительно, как быстро с мужчины слетает аристократическая невозмутимость, если лупить его по щекам чужими локонами.

- Мирта, прекрати сейчас же! - рявкнул он.

- Еще чего.

Шлеп.

Парик оказался неожиданно удобным орудием возмездия. Легкий, звонкий, унизительный. В нем было что-то особенно правильное. Не меч, не кочерга, не подсвечник. Нет. Именно парик. Чужой. Каштановый. Душистый. Идеальное оружие для мужчины, решившего, будто измена это вопрос личного счастья, а не приглашение к семейному мордобою.

Мими наконец выпуталась из одеяла. Зря. Потому что стоило ей вскочить на ноги и попытаться с достоинством, которого у нее отродясь не было, броситься к Казелю на помощь, как достоинство немедленно закончилось. Одеяло сползло. Под ним обнаружилась вся ее нежная, розовая, тщательно ухоженная натура, совершенно не предназначенная для утренней пробежки в условиях боевых действий.

Она ахнула. Я прищурилась.

- А ты куда, конфетка?

Мими пискнула и рванула к двери. Я метнулась следом. Парик свистнул в воздухе и с сочным шлепком опустился ей на голую задницу.

Господи, какое это было чувство. Если на свете есть справедливость, она должна звучать именно так.

- Ай!

- Это за мой бокал!

Шлеп.

- Это за мои простыни!

Шлеп.

- А это за твое "мы любим друг друга"!

Мими с визгом понеслась по комнате, прикрываясь руками, локтями и остатками самоуважения. Вид у нее был такой, словно розовый пудинг внезапно ожил и в панике пытается спастись от женщины, что слезла с долгой диеты. Она металась между креслом, ширмой и туалетным столиком, а я, вдохновленная, решительная и к тому моменту уже прекрасно понимающая, что завтрак у нас сегодня будет поздним, гоняла ее по всей спальне, от души охаживая париком по округлым местам.

- Мирта! - завопил Казель.

- Не мешай! - рявкнула в ответ. - У меня воспитательная работа!

Мими налетела на стул, едва не рухнула, взвизгнула так, что, кажется, в соседнем крыле перекрестились портреты предков, и, наконец, нашла дверь.

Я успела еще раз.

Шлеп.

- На память! И вот еше, - я швырнула ей вслед россыпь разноцветных сгустков магического пламени. Те разъяренными шмелями понеслись за бесстыжей девицей.

Та завизжала и пушечным ядром влетела в закрытую дверь. Распахнутая ею створка с грохотом ударилась о стену.

Мими вылетела в коридор совершенно голая, сверкая белыми ягодицами, золотыми волосами и тем неподдельным ужасом, который только украшает некоторых женщин. Из-за поворота донесся дружный вдох слуг. Затем чей-то вопль. Затем топот.

Представляю эту дивную картину. Горничные с подносами. Лакей с бельем. Старшая камеристка, едва не уронившая чайник. И посреди всего этого несется по галерее голая любовница драконьего лорда, шлепая босыми пятками по мрамору и пытаясь прикрыть сразу все места, которые природа так неосмотрительно выдала ей без расписки о тщательной эксплуатации.

Я прислонилась к косяку и с наслаждением крикнула ей вслед:

- Беги быстрее, не то догоню, бесстыжая ты моль в кружевах!

В ответ донесся только новый визг и грохот опрокинутой вазы.