Глава 17

Когда победный шум стих, Мира собрала воевод и ведаров в малой гриднице. Хлебодарский ведар, старый Милонег, сидел в углу, прижимая к груди перевязанную руку, его ранили в последней схватке.

— Я не могу уйти, — сказала Мира, глядя на всех. — В Хлебодаре поля вытоптаны, житницы пусты, люди боятся выходить за ворота. Если я поеду дальше, за мной потянутся дружины, и Хлебодар останется без защиты. До нового урожая — месяц. Я останусь в Хлебодаре, пока хлеб не уберут.

Милонег поднял голову, глаза его увлажнились.

— Ведаринка, ты не обязана.

— Обязана. Потому что союз — это не только брачные обряды. Я не брошу тебя в беде.

Ярополк нахмурился было, но Борислав опередил отца:

— Я остаюсь с ней.

— И я, — сказал Святослав.

В гриднице повисла тишина. Два мужа, два княжича, оба сказали одно и то же. Мира посмотрела на них с благодарностью.

— Тогда решено. Мы остаемся на время в Хлебодаре. Ветроград даст людей и припасы. Громовержец — оружие. А я — своё время.

Город был цел, но поля чернели гарью, у ворот толпились женщины с пустыми руками, и ветер нёс запах пепла. Милонег, невзирая на рану, повёл их по улицам, показывая разрушенные заимки, сгоревшие стога, пустые хлева.

— Ханский сын ушёл, но оставил нам голод, — сказал он. — Если не убрать то, что уцелело, до дождей, мы не переживём зиму.

Мира остановилась у края поля, где колосья ещё стояли, но были прибиты копытами.

— Мы будем жать. Все. Я, мои мужья, дружинники, женщины, даже дети, если могут держать серп.

Святослав усмехнулся.

— Я не жал зерна с двенадцати лет.

— Научишься. Или будешь охранять тех, кто жнёт.

Борислав подхватил:

— Я лучше буду жать. От охраны у меня спина затекает.

Так начались дни, которые Мира потом вспоминала как странный, почти мирный сон. Каждое утро она выходила в поле, закатывала рукава и брала серп. Рядом с ней работала Любава, молча, без прежней горечи. Святослав вначале стоял в дозоре, но на третий день не выдержал, отдал меч оруженосцу и встал в ряд с жнецами. Борислав, ловкий и быстрый, обгонял всех, но то и дело отвлекался на шутки, которые вырывали смех у уставших женщин.

Однажды, в полдень, когда присели отдохнуть у межи, Любава села рядом с Мирой и протянула ей кувшин с водой.

— Я думала, ты не станешь марать руки, — сказала она. — Ведаринка, всё-таки.

— Руки можно отмыть, — ответила Мира. — А совесть — нет.

— Ты и правда не держишь на меня зла?

— Правда.

— Тогда почему ты позволяешь мне быть рядом со Святославом?

Мира посмотрела на Святослава, который ворочал снопы в отдалении. Потом перевела взгляд на Любаву.

— Потому что ты его любишь. И он любил тебя. Я не могу вычеркнуть то, что было до меня. И не хочу. Ты не мой враг, Любава. Ты — часть его прошлого. А прошлое не отрезают, его принимают.

Любава опустила голову.

— Он на меня теперь не смотрит.

— Он смотрит, просто боится, что ты увидишь.

— А ты не боишься?

— Боюсь. Но я не могу запретить ему смотреть. И тебе — тоже.

Этим вечером, когда у костра заварили травяной чай, Любава впервые засмеялась над неуклюжей попыткой Годуна сплясать с граблями. Святослав поднял голову на её смех, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое. Борислав, сидевший рядом с Мирой, заметил это и тихо сказал ей:

— Ты позволяешь ему смотреть на другую.

— Я позволяю ему быть честным. Если бы он смотрел тайком, я бы ревновала. А так — я знаю.

Борислав взял её ладонь в свою.

— Ты невероятная, Драгомира. Я не знаю другой женщины, которая бы так спокойно отдавала.

— Я не отдаю. Я делю. И это тяжелее.

Поле, ещё хранящее железный привкус битвы, дышало свежим ветром. Хлебодарцы, старые и малые, убирали то, что не вытоптали кони врага. Мира, подобрав подол, сжинала колосья вместе с женщинами, и мозоли на ладонях жгли не хуже ран. Но она не жаловалась. Здесь, в хлебном краю, каждый сноп казался ей живым существом, и она хотела коснуться этой земли руками.

Рядом с ней, чуть поодаль, возвышался старый ведар Милонег. Он не косил, стоял на меже, опершись на посох, и смотрел, как солнце золотит колосья. Его взгляд, светлый, бездонный, как у всех, кто ведает силу земли, скользнул по Мире и остановился.

— Ведаринка, — позвал он негромко, и голос его перекрыл шум серпов. — Подойди.

Мира отряхнула руки, кивнула женщинам и ступила к нему через скошенную стерню.

— Ты не просто помогаешь, — сказал Милонег, прищурившись. — Ты слушаешь хлеб. Он поёт под твоими пальцами. Не многие ведары слышат этот звон.

Она улыбнулась, не зная, что ответить. Старый ведар был сух, как прошлогодняя солома, но в нём чувствовалась та же глубина, что и в корнях, уходящих на сажень вниз.

— Это твой дом теперь, — продолжил он. — И мой сын Хлебомир — твой будущий муж. Но я не стану спешить с благословением. Приглядись к нему сама.

Мира обернулась. Среди мужиков, поднимавших скирды, она увидела его — высокого, плечистого, с лицом, обветренным солнцем. Хлебомир, наследник Хлебодара, работал наравне со всеми, и каждое его движение было ровным. Он не командовал, просто делал. И когда он поднял голову, их взгляды встретились. Он кивнул ей, словно старой знакомой, и снова склонился к снопам.

Вечером, когда поле опустело и в горнице зажгли лучину, Мира сидела у окна, глядя на закат, и вспоминала другого — того, кто был с ней в первую ночь. Святослав Громоборец. Он тоже сражался здесь, прикрывая её спину, и после битвы ушёл в дозор, чтобы степняки не вернулись. Она знала, что он где-то там, за кромкой леса, и вдруг остро, до ломоты в пальцах, захотела его тепла.

Не спрашивая ни у кого позволения, она вышла из терема и направилась к северным воротам. Дозорные узнали её, поклонились и указали, где стоит шатёр князя-воина.

Святослав сидел у костра, правил ремень на мече. Увидев её, он не удивился, только поднял брови:

— Мира? Что привело тебя в ночь?

Она села напротив, обхватив колени руками. Пламя высвечивало глубокие тени на его лице — следы усталости и той суровой сосредоточенности, что не покидала его даже в покое.

— Я хочу быть с тобой, — сказала она просто. — Как женщина.

Он помедлил, глядя на неё тем самым тяжёлым взглядом, от которого у других подкашивались колени. Но Мира не отводила глаз.

Святослав встал, протянул ей руку и повёл в шатёр.

Ночь была тёплой. Они лежали на медвежьей шкуре, и Мира касалась пальцами его шрамов — старых и свежих. Он обнимал её бережно, словно она была хрупким сокровищем, хотя она знала, что он способен сокрушить любого врага одной рукой.

— Я помню нашу первую ночь, — прошептала она, прижимаясь к его груди. — Ты был холоден, как лёд.

— Я боялся, что ты — наказание, — ответил он, и в голосе его прозвучала редкая мягкость. — Но теперь я вижу, что ты — награда.

Она не стала спрашивать, что изменилось. Вместо этого она позволила его рукам изучать её тело, а его дыханию согревать её шею. Когда они слились в едином ритме, Мира почувствовала, как распускается тот узел, что сжимал сердце с самого отъезда из Зореграда. Здесь, в его объятиях, она была не наследницей, или женой тридцати двух мужей — просто собой.

Под утро она уснула, уткнувшись носом в его плечо. А когда проснулась, Святослава уже не было, он ушёл на дозор, оставив на шкуре ветку полыни, как знак того, что вернётся.

Солнце только всходило, когда Мира вернулась в терем. На пороге её ждала Радмила.

— Ну что, утешила Громовержца? — по доброму усмехнулась она. — Иди отдохни.

Мира вошла в горницу, прикоснулась к увядшей ветке полыни, которую бережно положила за пазуху, и улыбнулась.