Глава 16

После битвы Мира нашла Любаву у лекарской повозки. Та сидела на земле, прижимая лук к коленям. Руки тряслись.

— Как ты здесь оказалась?

— Вышеслава послала повозки с припасами. Я попросилась.

— Ты спасла мне жизнь.

Любава смотрела на лук.

— Я целилась в него, а видела тебя на дороге. Тогда. Когда всё могло кончиться иначе. Я прошу прощения. Не потому, что ты победила. А потому что поняла: если бы ты умерла из-за меня, Святослав не вернулся бы ко мне. Он просто умер бы внутри. А я любила не мёртвого человека.

Мира закрыла глаза.

— Прощаю.

Зоревик подошёл к Любаве, понюхал её руку и впервые не зарычал. Потом лизнул костяшки пальцев.

— Он меня простил?

— Он признал, что ты сегодня не врёшь.

На закате у Пшеничных ворот подняли знамёна Хлебодара, Громовержца, Ветрограда и зореградскую ладью. К вечеру прискакали новые отряды: Огнеяр, Речноград, Липович. Поздно, но прискакали. Ведары больше не могли отрицать: союз начал действовать.

Святослав и Борислав стояли рядом у костра, оба грязные, уставшие, живые.

— Хорошо резал фланг, — сказал Святослав.

— Хорошо держал ворота, — ответил Борислав.

— Не зазнавайся.

— Поздно.

Мира слушала и улыбалась. Её путь всё ещё был страшен, но сегодня два первых мужа стояли рядом. И это было началом войска.

Хлебодар встретил их как победителей. Люди кричали имя Драгомиры. Сначала Мира испугалась этого крика: народ быстро делает из живого человека знак, а знак потом не имеет права устать. Но когда мальчик-хлебодарец протянул ей обгоревший колос, она приняла не славу, а ответственность.

После битвы дни стали плотными: списки погибших, помощь семьям, письма ведарам, раненые, дозоры. Совет присылал бересту за берестой. Где шла Драгомира, туда тянулись отряды. Где рядом вставали её мужья, там княжества хотя бы на время переставали мериться гордостью.

Из Зореграда пришло письмо от Велеслава:

«Дочь моя. Слухи летят быстрее гонцов. Говорят, ты встала перед степным клином. Я горжусь и боюсь. Больше боюсь. Не забывай: живая ты нужнее краю, чем мёртвая легенда. Совет требует продолжения пути, но после Хлебодара дал право задерживаться в княжествах по военной нужде. Береги сердце. Отец» .

Береги сердце.

Как?

Сердце уже не было целым куском, который можно спрятать в сундук. Часть осталась в Зореграде с отцом. Часть — у громовых стен, где Вышеслава дала ей плат. Часть — в Святославе, который учился отпускать. Часть — в Бориславе, который учился стоять. Часть — даже в Любаве, потому что прощение тоже забирает место внутри.

Велели поставить столы во дворе между знамёнами Громовержца и Ветрограда, рядом с дарами Зореграда и Хлебодара. Пришли Ярополк, Борислав, Святослав, Ветерян, Радмила, Любава, Годун, Твердята, дружинники, ведуньи.

Мира поднялась с кубком медового отвара ближе к ночи.

— Когда Совет решил мою судьбу, я думала, что стану платой. Потом думала, что стану нитью. Теперь вижу: нить сама ничего не держит, если узлы гнилые. Вы стали первыми узлами. Громовержец принял меня не сразу, но честно. Ветроград испытал меня смехом и ветром. Мы вместе отбили полон, спасли Хлебодар, и к нам пошли другие княжества. Союз возможен не потому, что меня выдали замуж за всех. А потому, что вы начали выбирать друг друга в бою.

Она повернулась к Святославу.

— Ты дал мне уважение, когда мог дать только обиду.

Потом к Бориславу.

— Ты дал мне правду, когда мог спрятаться за смехом.

Потом к людям.

— Скоро дорога продолжится. Но первый круг замкнулся. Я жена Громовержца и Ветрограда. Дочь Зореграда. Свидетельница Хлебодара. И пока я жива, кударцы не получат нас поодиночке.

Тишина длилась один удар сердца. Потом Святослав ударил кулаком в грудь:

— За Драгомиру!

Борислав поднял чашу:

— За союз!

И двор ответил.

После того как последние кубки были подняты и последние тосты прозвучали, пир потихонью стих. Кто-то уже спал, прислонившись к столбу. Мира поднялась первой. Борислав — следом, почти беззвучно, но она чувствовала его шаг за спиной, когда поднималась по ступеням в терем.

В покоях горела одна свеча. Зоревик уже забрался на сундук, притворился спящим, но Мира видела, как шевелится кончик его хвоста, не спал, прислушивался.

Борислав остановился у двери, не переступая порога.

— Мне не нужно разрешения, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты устала. Битва, раненые, эта речь… Если хочешь просто лечь и молчать, я лягу рядом и буду молчать. Если хочешь, чтобы ушёл — уйду.

Мира повернулась к нему. При свете свечи лицо его казалось старше, чем днём: морщинки у глаз, тени под скулами, шрам на скуле, мелкий, от осколка щита, которого она раньше не замечала.

— Ты не уйдёшь, — сказала она. — Ты останешься. Но сначала ответь мне.

— Что угодно.

— Когда ты смотрел на меня в битве, когда кударцы пошли на повозки, что ты видел? Жену? Знак? Или просто человека, которому нужна была помощь?

Борислав медленно выдохнул.

— Я видел тебя. Драгомиру. Ту, что дала мне пояс и сказала, что видит меня. Я не думал о знамёнах и клятвах. Я думал: только бы успеть, только бы она осталась жива.

— А если бы я умерла?

— Тогда я бы всю жизнь корил себя, что не летел быстрее.

Он шагнул через порог и закрыл за собой дверь. Зоревик приподнял голову, но, увидев, что Борислав не делает резких движений, снова уткнулся носом в хвост.

Мира села на край постели, сняла с плеч плат, разделась до одной сорочке. Борислав подошёл, опустился перед ней на колени.

— Я не знаю, как быть вторым мужем, — сказал он. — Святослав был первым. Он заслужил твоё доверие с боем. А я получил его смехом и ветром. Иногда мне кажется, что это слишком легко, что я не прошёл того же огня, что он.

— Ты прошёл свой огонь, — возразила Мира. — Сегодня, у Хлебодара, ты был в самой гуще. И вернулся. Разве этого мало?

— Для меня — мало. Я хочу быть не просто тем, кто развлекает тебя, когда тяжело. Я хочу быть тем, на кого ты можешь опереться, даже когда не смешно.

Мира взяла его лицо в ладони, заставила поднять глаза.

— Ты уже стал. Просто ты не замечаешь, потому что привык всё обращать в шутку. Но я вижу. В этой ночи, после боя, я хочу не воина и не шута. Я хочу того, кто будет просто дышать рядом и не требовать ответа на каждый вздох.

Борислав закрыл глаза, и она почувствовала, как его плечи чуть опустились, напряжение отпускало.

— Тогда я буду просто дышать, — сказал он. — И если ты позовёшь, я приду. Если нет, я буду ждать.

Он поднялся, скинул кафтан, повесил на спинку лавки, разулся. Лёг рядом с ней на постель, не касаясь, но близко, так, что она чувствовала его тепло через тонкую ткань сорочки.

Мира погасила свечу.

— Борислав.

— Мм?

— Расскажи мне что-нибудь смешное.

Он помолчал, потом чуть слышно усмехнулся.

— Когда мне было двенадцать, я решил, что могу объехать Ветроград на одной ноге, стоя на седле. Доехал до середины площади, конь споткнулся, я улетел прямо в корыто с капустой. Вся площадь видела. Отец потом три года называл меня «квашеный княжич».

Мира рассмеялась. Он повернул голову, и в темноте она угадала его улыбку.

— Я люблю твой смех, — сказал он. — В нём нет фальши. Как мёд без воды.

Мира протянула руку и нашла его ладонь. Пальцы переплелись.

— Сегодня я хочу быть с тобой, — сказала она. — Не потому, что так надо. Потому что ты был рядом, когда я боялась. Потому что ты не стал лезть с расспросами, когда я молчала. И потому что ты подарил мне смех, не требуя ничего взамен.

Он приподнялся на локте, наклонился к ней. Поцеловал её, будто пробовал на вкус и узнавал заново, и Мира отвечала.

Она потянула его за рубаху. Он помог ей, стянул через голову, и теперь его кожа касалась её кожи.

— Можно? — спросил он шёпотом.

— Можно.

Он вошёл в неё медленно, без спешки, и Мира обхватила его ногами, притягивая ближе. Каждое движение было как разговор без слов. Он слушал её дыхание, сбивался, когда она выгибалась, останавливался, когда она замирала.

После всего он лежал рядом, положив голову ей на плечо, и она гладила его волосы, светлые, мягкие, пахнущие ветром и дымом.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Я никогда не смогу быть полностью ни с кем. Радмила учила меня: душу береги, не отдавай никому целиком. Иначе сломаешься. Но сегодня я отдала тебе то, что могла. И это не мало.

Борислав поднял голову, посмотрел на неё в темноте.

— Значит, я буду беречь то, что ты отдала. И не буду просить больше, чем ты готова дать.

Он поцеловал её в висок и откинулся на подушку. Зоревик, до этого лежавший на сундуке, тихо спрыгнул, подошёл к постели, запрыгнул в ноги, свернулся клубком и заурчал.

Мира закрыла глаза. Снаружи ветер гулял по крыше, но здесь, под его рукой, было тихо и тепло. И когда сон начал затягивать её в тёплую глубину, она подумала: вторая ночь не похожа на первую с Бориславом. И не похожа на ночи со Святославом. Она была только их — её и его, и ничей больше.

А значит, она была настоящей.

За окном занимался серый рассвет. Борислав ещё спал, но Мира уже проснулась, чувствуя лёгкость в теле и в мыслях. Она не торопилась вставать. Лежала, слушая его ровное дыхание, и держала в ладони оберег с землёй Зореграда.

Дом был далеко. Но здесь, рядом с этим мужчиной, она не чувствовала себя чужой. И это было новое знание, которое она унесёт в следующий княжеский дом, когда придёт время.

Она не знала, сколько таких ночей ещё будет впереди. Но эту она запомнит.

Зоревик зевнул, показав клыки, и ткнулся носом в её руку. Мира улыбнулась и прошептала:

— Идём, Зорька. Надо готовиться к новому дню.

Но пока она сидела на краю постели, Борислав потянулся, не открывая глаз, и нашарил её руку.

— Не уходи пока, — сказал он сонно. — Ещё рано.

Мира задержалась на миг, потом вернулась, легла рядом, и позволила себе ещё немного тепла.